электронная
108
печатная A5
497
16+
Женевьева спасает Париж

Бесплатный фрагмент - Женевьева спасает Париж

Книга первая

Объем:
332 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-1644-7
электронная
от 108
печатная A5
от 497

Глава первая. Набережная Конти, тринадцать, стучащие ящики, и Марион никогда не опаздывает

На набережной Конти, прямо напротив дома номер тринадцать с большими деревянными воротами, послышался стук. Если бы кто-то из случайных прохожих, возвращавшихся под утро домой, проходил в этот момент вдоль реки, то вряд ли обратил бы на стук хоть какое-то внимание. А если бы все-таки обратил и не списал услышанное на галлюцинацию, то, остановившись, все равно ничего не увидел бы и, пожав плечами, прошел бы дальше. Такие звуки в присутствии случайных прохожих не повторяются, почти никогда не повторяются, если, конечно, Гийом опять не заснул за пультом управления хаотичного движения Парижа. Но набережная была пуста, за исключением пары дремлющих на лавочке кошек. Марион обещала, что возьмет Гийома на себя, а она всегда держит слово, даже в очень жаркую погоду.

Сена билась о каменные берега, тщетно пытаясь высвободиться не первую сотню лет. Ветер пинал пустую пластиковую бутылку по мощеной набережной в неизвестном направлении, а где-то вдалеке недовольно заворчали смертельно уставшие за век ставни. Город зевнул. Стук раздался снова, на этот раз громче и будто (нет-нет, верно, все же показалось) из большого зеленого ящика букинистов, висящего на набережной. Ящик, порядком загаженный пернатыми обитателями Парижа, был разрисован неразборчивыми знаками местных граффити, которые, если и имели какое-то секретное значение, то известное только лишь их импульсивному и, судя по отрывистым линиям, тревожному автору.

Было пусто и тепло. В Париже уже третью неделю не переставая палило медное прованское солнце, словно обмотанное шипованными раскаленными проводами, и лишь ночи, такие, как сейчас, бесшумные и одинокие, приносили облегчение и давали возможность набрать полные легкие остывшего воздуха и затаить дыхание еще на один день испепеляющей жары.

Стук послышался в третий раз.

Худая полосатая кошка с ободранным левым ухом, спящая рядом, чуть подняла голову, приоткрыла сонные глаза, зашипела и, показывая всем своим видом, как ей не хочется вставать, все-таки лениво поднялась, выгнула спину и пошла прочь. От стучащих ящиков вряд ли стоит ждать чего-то хорошего, тем более добропорядочным кошкам и тем более в августе. Вторая кошка, полностью белая, не сдвинулась с места лишь потому, что оглохла пару лет назад от злой шутки одного вроде бы не злого мальчика и ничего не слышала.

Дверца же ящика перестала стучать, немного приоткрылась и зависла в воздухе, будто кто-то, стоящий рядом, подхватил ее и придержал. Через мгновенье она поднялась еще немного, и из ящика показалась седая голова мужчины с кучерявыми волосами, в которых запутались клочки старых газет. Седая голова обернулась и прищурила и без того немного косящий левый глаз. Убедившись, что вокруг пусто, мужчина вырос из ящика и потянулся с таким удовольствием, что можно было подумать, будто пролежать в ящике ему пришлось добрых сто лет. Одет он был, честно говоря, престранно: черный длинный помятый плащ, когда-то белоснежная, а ныне пожелтевшая жилетка, блуза с жабо и цилиндр. На медных пуговицах на жилетке была изображена тонкая изящная ящерица, ползущая по шпаге, а на цилиндре толстым слоем лежала пыль.

Если бы кто-то увидел мужчину впервые, то запомнил бы, вероятно, и вовсе лишь его густые размашистые облачного цвета усы, давно не стриженную бороду и треснувшее пенсне на золотой цепочке, которое он аккуратно поправил на своем прямом и почти идеальном носу. Мужчина положил руки на край ящика и ловко спрыгнул на землю, огляделся еще раз и, увидев, что ящик весь загажен не только, как это обычно бывает, чайками и голубями, но еще и разрисован граффити, поморщился и покачал головой:

— Кошмар! Бордель! Варвары! Чаек в суп немедленно! Развел тут соглядатаев! Черт знает что с городом сделали!

Голос возмущающегося очень ему подходил. Вы наверняка замечали, как иногда человек существует отдельно от голоса, а голос от человека. Это недоразумение природы совершенно не относилось к выросшему из ящика господину: голос у него был глубокий, как колодец, кинув камень в который, получаешь в ответ осязаемую тишину и гулкий всплеск.

— Интересно, Фанни еще торгует у Нового моста и вернулся ли уже Жиффар? — вдруг сказал, отряхиваясь, господин.

Мужчину, а нам давно пора с ним познакомиться, звали месье Матьяс. Один его глаз, как мы уже успели заметить, немного косил, а от нависшего века и вовсе выглядел закрытым, второй смотрел, наоборот, слишком широко. Месье Матьяс был худощав и хорош собой. В такого типа щегольски одетых профессоров точных и не особо точных наук влюбляются обычно все романтичные барышни лет семнадцати или восемнадцати, как, впрочем, и любого другого, гораздо более серьезного, возраста. Сколько лет месье Матьясу, понять было сложно, да и сам он, похоже, не особо с этим определился: может около пятидесяти, а может, чуть меньше или, напротив, чуть большк. Возраст в человеческом мире — наименее достоверная характеристика чего бы то ни было.

— Ориентировка запаздывает, — пробурчал он. — В девятнадцатом веке все было гораздо быстрее.

Он нахмурился, но не надолго, густые пепельные брови тут же сами собой расправились, и он ухмыльнулся. На лавочке рядом со спящей кошкой сидела круглолицая девушка с улыбающимися без ее ведома глазами. Глаза, как и нос, часто живут на лице человека своей собственной жизнью: у кого-то они грустные, даже когда человек улыбается, у кого-то молодые, даже когда человек уже положительно стар, а у кого-то трех разных цветов одновременно.

Девушка держала в руках картонную коробку, на которой красовалась нарисованная темно-синей тушью лодка и точно такая же ящерица со шпагой, как на пуговицах месье Матьяса. Одета она была причудливо: голубое платье совсем не закрывало рук и едва доставало до колен (такие бывали у танцовщиц варьете, да у Коллетт, когда она вдруг решила играть в театре вместо того, чтобы писать свои романы), а невесомые туфли с тонкими, как ноги цапли, каблуками выглядели слишком ненадежно для прочной обуви. Обувь непременно должна быть прочной и желательно английской, это знает каждый уважающий себя месье. Девушка улыбалась и, совсем не думая, очевидно, о неверном выборе обувки, протягивала месье Матьясу коробку.

— Доброй ночи, месье Матьяс! Добро пожаловать в десятое августа две тысячи тринадцатого года. Я Марион, ваш личный менеджер, представляю Гильдию лодочников с 2011 года. Мы с вами уже немного общались. — Девушка улыбнулась и кивнула головой на открытый ящик, из которого появился месье Матьяс. — Это ваша ориентировка. Надеюсь, вам у нас понравится. Все прошло хорошо? Свидетелей не было? Наш пост контроля бессмертных переправил всех пешеходов и машины на соседние улицы, а Гийом сегодня все-таки не заснул, я специально дала ему вчера выходной, а перед сменой принесла ему три чашки крепкого американо. Ох, как же нам пришлось повозиться с парочкой итальянских туристов! Никак не хотели сворачивать с набережной! — Марион надула губы и вздохнула, но тут же прищурилась и добавила. — Но со мной соглашаются даже самые несговорчивые итальянцы!

Девушка округлила и без того круглые глаза, будто хотела придать своим словам еще больше веса.

— У вас тут соседка, — сказала она, гладя кошку, которая неохотно подняла голову, приоткрыла оказавшиеся неправдоподобно прозрачными глаза и заурчала. — Извините, месье Матьяс, но мне пора, у меня сегодня еще три возвращения. Мадам Крозет следующая, помните ее?

Месье Матьяс недовольно хмыкнул:

— Кто же не помнит эту старую брюзгу? Как так возможно, что она еще служит? Нельзя ли ее подержать еще пару десятков лет?

Девушка улыбнулась и покачала головой.

— Ну что вы, месье Матьяс! У нее, конечно, особенный характер, это приходится признать, но она бывает даже местами мила. Тем более вы знаете, как у нас строго с возвращениями. Никакой самодеятельности, все строго по бесконечному количеству официальных постановлений, разрешений и прочей французской бюрократии. — Она вздохнула и вновь улыбнулась. — Если будут вопросы, обращайтесь, я всегда на связи! Мадам Мор, будильщица, будет у вас каждое утро ровно в восемь семнадцать. Вам она понравится, осталась одна на весь Париж. Пунктуальна и не болтлива. Полагаю, вы таких любите. — Марион подмигнула. — А почтальоны теперь не поднимаются прямо до квартир, оставляют письма у консьержек, да и, честно говоря, это вымирающая нынче профессия.

— Вымирающая? Что вы такое говорите, мадмуазель? — удивился месье Матьяс. — Почтальоны — одна из базовых каст. Без них Париж будет пребывать в вечном отчаяние. Вы же знаете французов, чуть что, начинают возмущаться и впадать в депрессию.

— Да-да, я знаю, — вздохнула Марион. — Но сейчас никто не пишет бумажных писем, все перешли на электронные. Вжик, и готово. — Девушка быстро махнула в воздухе пухлой рукой.

— На какие? — не понял месье Матьяс.

Марион улыбнулась:

— Вы многое не узнаете в двадцать первом веке. Не переживайте, я написала вам подробную инструкцию. Но, если что, пришлите мне весточку, я обязательно устрою вам встречу с Гийомом, он у нас большой специалист по ликвидации технологической неосведомленности, когда не засыпает на работе. — Марион почему-то вдруг покраснела, но, опомнившись, продолжила: — Вам у нас понравится! Но не забывайте: первую неделю идет адаптация, нельзя ни с кем разговаривать, пока не пройдете ориентировку. Департамент по контролю работы бессмертных сейчас следит за этим ежедневно: слишком быстро все меняется.

Месье Матьяс буркнул, что это, конечно, настоящий бордель, кошмар и лучше бы он остался в своем ящике еще на восемьдесят восемь лет. Потом он спросил, кто все это допустил и потребовал организовать ему встречу с ответственными лицами Гильдии. Марион пообещала, что позже все устроит, и поведала, что у них теперь даже есть электронная приемная в приложении.

— Я вам его обязательно установлю, — уверила она. — Вы выразите все свои недовольства. Срок ответа на жалобы у нас сократился до недели вместо трех, как было раньше. Тем более, Гильдия лодочников с большим интересом относится к мнению бессмертных.

Месье Матьяс почти ничего из сказанного не понял, но ему так хотелось спать, что он решил не вступать в долгие разъяснения, как-нибудь сам разберется, и только спросил:

— Моя квартира свободна?

— Да, месье Матьяс. Все, как вы любите. Клодетт застелила вам белые простыни. Она у нас абсолютно незаменима в этом вопросе, ведет детальный учет предпочтений и привычек всех букинистов. Изучала историю в университете и прямо пищит от восторга, когда встречается с представителями бессмертных. Вы в современном мире уникальны: касты, к сожалению, теряют свою значимость, некоторые уже совсем исчезли, как фонарщики, например, или чистильщики обуви. Если бы не Виктор, вас, боюсь, тоже уже прикрыли бы.

Месье Матьяс выругался. Выругался он такими выражениями, которые нашему уважаемому читателю слышать лишний раз, пожалуй, не стоит, но представить, здесь мы возлагаем большие надежды на ваше воображение, для колорита было бы неплохо. Марион вновь засияла, было очевидно, что грусть никогда долго не задерживается на этом лице, и встала.

— Оставляю вас, — чирикнула она. — Поспите, завтра будет интересный день. Вы здесь многому удивитесь. И пейте побольше воды, у нас тут жуткая жара, многим старикам становится плохо.

Месье Матьяс хотел было возразить что-то по поводу стариков, но не успел. Девушка сделала глубокий реверанс и, повернувшись на своем осином каблучке, растворилась в парижской ночи так же легко и непонятно, как появилась. Откуда ни возьмись послышались голоса случайных прохожих: «Ой, как странно! Ведь только что все было перекрыто!» — а прямо по дороге пронеслись престранно выглядящие автомобили. Месье Матьяс вздрогнул от неожиданности, застыл на минуту, потом взял себя в руки, еще раз чертыхнулся в свои потерявшие форму усы, пошел прямо через дорогу и чуть не был сбит машиной, которая завизжала пронзительным писком и затормозила в полуметре от старика.

Месье Матьяс не растерялся, потряс кулаком красному то ли от испуга, то ли от гнева водителю в представляющем полное недоразумение головном уборе с козырьком и направился к массивным деревянным воротам, отделяющим дом и спокойствие от шума и суеты.

«Нужно поспать. Как же хочется лечь на настоящую кровать и растянуться. Я мечтал об этом добрых восемьдесят восемь лет. Наконец-то покой, свежий воздух и бесконечные разговоры на лавочке (вот еще неделя ожидания!). Я не говорил с парижанами уже почти век, а они хотят, чтобы я молчал неделю,» — подумал месье Матьяс, поднимаясь по винтовой лестнице, которая, слава богу, все точно так же скрипела, как и сто лет назад.

Если бы счастливый, мечтавший о спокойствии в этом неспокойном городе месье Матьяс знал, во что ему придется ввязаться в плавящемся тринадцатом году двадцать первого века, он, может, и отложил бы свое возвращение еще на сорок четыре года (такая возможность предоставлялась всем бессмертным, но, честно говоря, никто ею никогда не пользовался), однако провидением и предсказаниями, как придется вскоре убедиться Моррису Матьясу, занимались совсем другие службы, поэтому мысль о застеленной Клодетт белыми простынями кровати отчаянно радовала его.

Глава вторая. Женевьева охотится за пчелой, обедает и думает о том, как бы сбежать

По вязанной крючком салфетке ползла наглая жирная пчела. Жирная она была по понятным причинам своей значительной откормленности нектарами нормандских яблонь, а наглая — потому что Женевьева уже добрых полчаса пыталась заставить ее вылететь в окно, но все было напрасно. Пчела то останавливалась, то начинала быстро семенить острыми ножками, вертя туда-сюда головой, то, жужжа, подлетала к окну, но, будто передумав, возвращалась обратно на стол. Женевьева сидела, упершись подбородком на руки, и пристально следила за насекомым: что-то ей крайне не нравилось в этом пузатом мохнатом теле, все ближе и ближе подбирающемся к ней.

Пчела была слишком большая для обыкновенной пчелы. Женевьева отчетливо могла рассмотреть свое отражение в ее глазах, похожих на огромные фасолины. «Интересно, у всех пчел зеркальные глаза или только у этой?» — подумала девочка вслух. Пчела остановилась и неподвижно застыла, зацепившись лапками о салфетку. Женевьеве показалось, что она может рассмотреть каждый неестественно идеальный волосок на ее теле и с точностью до миллиметра нарисовать все изрытые коричневыми нитями прозрачные крылья. Девочка аккуратно, стараясь удерживать взгляд пчелы (было очевидно, что пчела, будто загипнотизированная, тоже на нее смотрит), протянула к ней руку. Пчела очнулась, энергично задвигала усиками и невозмутимо отползла назад, а когда Женевьева попыталась ее схватить, резко выкинув руку вперед, насекомое забило крыльями, зажужжало и ловко взлетело. Воздух заскрежетал, разбиваясь о тонкие невесомые крылья насекомого, и девочка поежилась. Где-то на барабанной перепонке неприятно зацарапало железом. Она зажала уши руками и зажмурилась: были звуки, которые она не могла терпеть с детства.

— Ну какая же ты мерзкая! — сказала вслух Женевьева, осторожно снимая когда-то белоснежную тряпичную кеду с ноги и занося ее над насекомым в угрожающем недвузначном жесте. Пчела замерла и обиженно, как бы говоря девочке: «Эх ты», посмотрела на девочку.

— Женевьева! Обедать! — послышался фарфоровый голос с первого этажа.

Женевьева вздрогнула, случайно пошатнула стол и спугнула свою жертву, которая, очнувшись, быстро ретировалась с места столь близкой, но не случившейся трагедии.

— Женевьева! Поспеши! Мы сегодня обедаем с месье Леруа, ты забыла? — повторил все тот же громкий, высокий голос снизу.

Девочка встала из-за стола, взглянула на себя в висящее над комодом зеркало в резной дубовой раме, показала сама себе язык, улыбнулась, сдвинула брови, громко вздохнула и неохотно поплелась в столовую. С бабушкой лучше было не спорить.

В большой светлой комнате с сапфирового цвета стенами и многочисленными картинами в массивных дубовых рамах уже был накрыт стол. С картин на Женевьеву смотрели прабабушки и прадедушки, двоюродные кузены и кузины, импозантные дамы и даже какой-то суровый король с черным мечом и клинообразной седой бородой. Рядом висели портрет дедушки в твидовом костюме с жилеткой и трубкой в руке и портрет самой Женевьевы. Бабушка в прошлом году, когда девочке исполнилось двенадцать, заставила ее позировать все два месяца летних каникул в глупом бархатном коралловом платье в пол, облокотив руку на каминную полку, нет-нет, Женевьева, не так, встань ровно. Платье худенькой Женевьеве с неизвестно откуда взявшимся высокомерным взглядом темных глаз очень шло. С платьями Жижи никогда не ошибалась. Честно говоря, Жижи вообще никогда не ошибалась. А вот с высокомерным взглядом, предназначавшимся всей затее рисования ее портрета, промохнулась сама Женевьева, теперь с картины она смотрела им на всех, кто приходил к Жижи в гости. Если честно, девочка, была б ее воля, запрятала бы всех этих многочисленных родственников и себя в первую очередь подальше на чердак, чтоб можно было спокойно пообедать в одиночестве, а то всегда рядом садился Веллингтон старший, или Веллингтон младший, или Веллингтон тот, который не Джон, но и не Роберт, а совсем даже двоюродный кузен. Женевьева не знала больше ни одного нормального человека, который мог до пятого колена вспомнить всех своих родственников с дедушкиной и бабушкиной сторон. Женевьева могла, но, конечно, никому никогда об этом не рассказывала. Попробуй расскажи такое в школе — точно примут за сумасшедшую.

У Жижи опоздание, особенно к ужину, особенно если ожидались гости, особенно если эти гости был месье Леруа, считалось первым и непростительным грехом. Вообще, смертных грехов Жижи де Буссак было очень много, но опоздание гордо возглавляло этот список. Опоздание в две минуты каралось суровым взглядом, в пять — вздохом, а если опаздываешь на пятнадцать минут, лучше было вообще не являться. «Пунктуальность так же важна для настоящей леди, как безупречно чистая обувь и хорошие манеры», — любила повторять Жижи.

На длинном деревянном столе уже была расстелена жаккардовая скатерть и стояли срезанные в саду молочные пионы цвета английского фарфора девятнадцатого века, который дедушка привез из родной Англии много лет назад. Падение нравов современности могло происходить во всем мире, но точно не в доме Жижи де Буссак. Она с упорством улитки из японских сказок, взбирающейся на самую высокую гору, медленно, но настойчиво пыталась воспитать во внучке весь набор необходимых для каждой приличной девушки позапрошлого века качеств: «В моем доме ты будешь вести себя, как подобает. Глаза тебе достались от твоего нерадивого отца, но воспитание, хочешь ты того или нет, достанется от меня. Внуки Жижи де Буссак не посмеют пренебрегать хорошими манерами, пока я жива». К несчастью, Женевьева одна исполняла роль всех этих внуков, потому что других просто-напросто не имелось.

Пятнадцать лет назад, когда Марго, мама Женевьевы, привела Жан-Жака, тогда еще молодого ученого, знакомиться с Жижи, та, понаблюдав за тем, как этот нескладный верзила сидит за столом, ест суп и рассуждает о Брамсе (было бы полбеды, если бы он его, предположим, просто не любил, но Жан-Жак, о невиданная дерзость, никогда его не слушал), закатила глаза, охнула раз пять и сказала, что не такого она ждала мужа для своей единственной дочери, и о, как был бы разочарован Вильям, увидев все это. «То, что он умер, его единственное спасение», — сказала дочери Жижи. Но, несмотря на ее недовольство, Марго и Жан-Жак вскоре поженились и, вопреки всем прогнозам противницы неравных социальных браков («Французы, играющие в свободу, равенство и братство, лишь делают вид, что социальное расслоение общества слетело с плахи, как голова Марии-Антуанетты. Обманывать себя пока никто не запретил на уровне конституции»), были очень счастливы.

Жан-Жак от страха перед тещей называл ее исключительно мадам де Буссак и все время от врожденной неуклюжести и беспокойства задевал и разбивал то английскую супницу начала двадцатого века, то тончайшую голубую чайную пару «Веджвуд», то заварочный чайник с кипятком, облив, естественно, шелковую китайскую скатерть времен Тюдоров, чудом сохранившуюся, а затем в миг разрушенную варваром-зятем. Все это приводило Жижи в ужас и заставляло смерять Жан-Жака таким взглядом, что тот краснел, бледнел и проклинал тот день, когда Вильгельма Завоевателя занесло на Британские острова. Лишь после рождения Женевьевы Жижи сменила гнев на милость, хотя так и не была довольна выбором дочери, в мужья которой она, конечно, планировала потомка какого-нибудь графа или герцога, перестала терроризировать «потерянную душу» Жан-Жака и рьяно взялась за нравственное воспитание внучки как за главную и последнюю надежду французской аристократии.

Девочка была очень похожа на бабушку: те же чуть нависшие веки и такая же врожденная грациозность движений. Вот только у Жижи волосы спадали большими волнами, а у Женевьевы были совсем прямые, но прямые даже лучше, думала Жижи, смотря на внучку и любуясь ею.

Женевьева взглянула на часы — до обеда оставалось еще две минуты. Уф-ф! Успела. И тут, заметив вдруг на ногах испачканные кеды, она вздрогнула и стрелой понеслась обратно на второй этаж в свою комнату. Бабушка не признавала ни кед, ни джинсов! За обедом и ужином настоящая леди должна была быть в платье, коих, по правде сказать, Жижи накупила Женевьеве целый гардероб: синее с белыми строчками до щиколотки, желтое с розами до колена, воздушное шелковое с длинными рукавами и причудливыми львами, из тонкой английской шерсти с пышной юбкой и еще бессчетное количество других. Девочка рывком отворила дверь шкафа, схватила первое попавшееся простое льняное платье, плотно облегающее вверху и струящееся вниз от груди, и, одновременно стянув штаны одной рукой и натянув платье другой, в два прыжка своих худых длинных ног слетела с лестницы прямо в гостиную.

Бабушка и месье Леруа уже расположились в салоне и о чем-то разговаривали. Жижи была бесспорно хороша: высокие скулы, большой открытый лоб, густые седые волосы, которые вились и были будто небрежно, а на самом деле очень тщательно собраны сзади, нить жемчуга на длинной шее. Кроме того, Жижи всегда сидела с такой прямой спиной, что Женевьеве казалось, она может расколоться, как зеркало, если ее тронуть пальцем.

Пять минут второго. Бабушка подняла глаза на лестницу:

— Женевьева! Скорее. Нехорошо заставлять гостей ждать!

— Здравствуйте, месье Леруа! — радостно сказала девочка.

— Привет, пончик! — улыбнулся месье Леруа своими пышными, закрученными к бокам усами.

— Кристоф, сколько раз я говорила тебе не называть ее пончиком! Что за фамильярности! Какой она пончик?!

Месье Леруа погладил свои мохнатые усы, подмигнул девочке и засмеялся. Они частенько обменивались с ней многозначительными взглядами, когда Жижи отворачивалась. Женевьеве вообще казалось, что это самое доброе лицо, которое она когда-либо видела: густые морщины, закрывающие даже его глаза, когда он улыбался, борода, суживающаяся книзу, совсем круглое пенсне на носу, как есть персонаж сказок Шарля Перро, заблудившийся в другом столетии.

— Да ладно тебе! Невозможно же ее постоянно величать всеми пятью именами. Ох, Жижи, ты хоть видела, как они называют друг друга в своем интернете?

Бабушка фыркнула и метнула на гостя презрительный взгляд неприступной и величественной статуи рук творения по меньшей мере Микеланджело Буанаротти, если бы он лепил в свое время красавиц-француженок. Кому-то нужно было крикнуть, чтобы выразить свое мнение, кому-то сказать вам что-то почти шепотом, а Жижи де Буссак достаточно было на вас посмотреть, и все становилось понятно.

— Фамильярность рождает лишь презрение, Кристоф. Есть такая английская поговорка. Французам многому можно поучиться у англичан. Века меняются, а хорошие манеры остаются. Никто еще не умер от того, как правильно сидеть за столом. Локти, Женевьева! Выпрями спину! — Жижи посмотрела на внучку, которая задумчиво махала под столом ногой, наблюдая за пчелой, очень похожей на ту самую из ее комнаты. Девочка убрала руки со стола и улыбнулась. — А вот от плохих манер в истории был не один прискорбный случай. Спина! Так сидят только чистильщики обуви! Ты должна помнить, что к твоей макушке привязан большой воздушный шар, который постоянно тянет тебя вверх.

Женевьева, переглянувшись с подмигнувшим ей месье Леруа, вытянулась, спустила локти со стола и, аккуратно сложив салфетку пополам, положила ее на колени сгибом к себе, за что незамедлительно получила строгий взгляд Жижи, и быстро исправилась, перевернув ее.

— А отчего у нас стало столько пчел? — спросила она.

— Пчел?! Ох, эти пчелы. Ты разве не видела, что мадам Брюнель, поставила у себя улей? Делать ей больше нечего, я с ней уже по этому поводу ругалась.

— Брюнелиха знатная зануда, — засмеялся месье Леруа, — но в пчелах я не вижу ничего плохого, ты просто ее недолюбливаешь. — Месье Леруа развел руки и причмокнул. — А у твоих англичан можно разве что поучиться чай заваривать, не больше. Они должны еще благодарить нас, что мы их в тысяча шестьдесят шестом году своей колонией сделали. А манеры, — Кристоф остановился и многозначительно похлопал себя по сердцу, — они вот здесь.

Жижи едва заметно покачала головой и решила не продолжать этот повторяющийся каждый день спор про манеры и англичан, он никогда ничем хорошим не заканчивался. Месье Леруа начинал вспоминать столетнюю войну, разницу менталитетов и почему-то охоту на лис, а Жижи напротив принималась восхвалять верность традициям, восхищаться Елизаветой II и расхваливать английский чай.

— Кристоф, пробуй немедленно мою спаржу под голландским соусом! — Жижи пододвинула ему большое белоснежное блюдо с тонкими зелеными стеблями под шелковым покрывалом из соуса. — Она божественна, вот увидишь. Ее выращивает Виржини́ Пуавр в Кальвадосе. Я готовлю ее уже много лет.

Месье Леруа долго уговаривать не пришлось, он уже, стараясь, как только мог, но не очень в этом преуспевая, работал вилкой и ножом, расхваливая спаржу. Кроме того, что Жижи любила старомодные манеры, она действительно отменно готовила, когда-то давно она даже работала в лучшем ресторане Парижа и дружила с шеф-поваром Жаком-Луи Фурье, который вечерами учил прекрасную веселую парижанку не только секретам высокой французской кухни, но и разным другим, крайне важным для любой молодой девушки, тонкастям жизни. Жижи обладала уникальной чертой очаровывать всех, с кем она общалась. Ее утонченность, строгость и при этом веселость обезоруживали и мужчин, и женщин, которые часто, просила она о том или нет, начинали рассказывать ей всю свою жизнь. Она смеялась, что ей следовало бы работать французским шпионом. И Женевьева иногда подозревала, что это была не просто шутка. Слишком много всего необычного всегда происходило вокруг бабушки.

Спаржа хрустела и таяла во рту одновременно, месье Леруа нахваливал ее минут пять, забывая о хороших манерах и отчаянно причмокивая, что ему почему-то прощалось. Женевьева любила месье Леруа. Это был чуть полный старик, уже больше пятидесяти лет производивший у себя на ферме камамбер и регулярно выигрывавший со своим сыром золотые медали на всех парижских выставках. Хотя производством сейчас уже в основном занимались его дети, он неизменно следил за процессом и, как любой сыровар, был очень улыбчив и добродушен. «У людей с черной душой и плохим настроением порядочный сыр никогда не получится», — говарил всегда он. Жижи, своей любимой соседке, он регулярно приносил лучшие головы камамбера, которые сам тщательно выбирал для нее. «О! Если бы на конкурс мы посылали то, что я приношу тебе», — заговорщицки замечал он, подмигивая Жижи, которая никому в мире, кроме месье Леруа, не разрешала себе подмигивать.

Женевьева втайне мечтала, что однажды бабушка все-таки согласится выйти за месье Леруа замуж. Он давно был в нее влюблен, каждый день оставлял ей на пороге букеты любимых роз ришелье и еще дольше уговаривал «составить его счастье» — в течение лет пяти, а может, как подозревала Женевьева, и раньше. Она даже однажды отважилась сказать об этом бабушке, но та только вскинула брови и ничего не ответила. Верность дедушке была для нее превыше всего.

На основное блюдо Жижи приготовила картофель дофинуаз и миньон-де-беф. Все это приводило месье Леруа в полный восторг, он поднимал вверх руки, то и дело произносил: «Magnifique! Mais c’est vraiment magnifique!» — целовал громко пальцы и говорил, что никогда не ел ничего подобного.

— Жижи, ты кудесница! — нахваливал он. — Ну это же просто шелковый вкус! Тает! Все тает во рту!

Жижи смущалась, но не подавала виду. Настоящим леди не подобает краснеть, бледнеть, трепетать, чрезмерно удивляться или, не дай бог, потеть в обществе. Самообладание было превыше всего. Любые чрезмерные эмоции на людях составляли второй смертный грех в списке Жижи де Буссак. При этом, нужно заметить, она обожала готовить и угощать гостей, которых в ее нормандской глуши было не так уж и много. С большинством соседей, которые презрительно называли ее «Ваше английское величество», бабушка не ладила. Зато частенько принимала у себя импозантных дам и месье из Парижа, с которыми Жижи закрывалась в кабинете, куда Женевьеве строго-настрого было запрещено входить, и часами что-то обсуждала.

Женевьева за один присест проглотила поданный на десерт шоколадный фондан, за что получила нагоняй от бабушки и выговор, что так быстро не ест даже голодный Наполеон. Наполеоном звали любимого кота Женевьевы, толстого, рыжего, с приплюснутой, как блин, мордой, который постоянно спал, развалившись на подоконнике в эркере, лениво свесив лапу. Как ни пыталась бабушка заставить его ловить мышей, до отвала накормленный Наполеон презрительно озирал свои владения и поднимался разве только для того, чтобы забраться к Женевьеве на колени и начать урчать, пока та читает книгу и грызет яблоко.

Женевьева тихонько спросила разрешения выйти из-за стола и побежала переодеваться. Ни месье Леруа, восторгающийся в этот момент томным, как он выразился, вкусом шоколада, ни Жижи, разливавшая чай, Женевьеву не заметили. Опаздывать на свидание с Полем очень не хотелось. Лето в Нормандии, которое она так любила, слишком быстро заканчивалось, а Поля с собой в Париж не увезешь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 497