электронная
150
печатная A5
370
18+
Зелёный дневник

Бесплатный фрагмент - Зелёный дневник


5
Объем:
118 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-4069-5
электронная
от 150
печатная A5
от 370

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Первое предисловие

Вы про меня ничего не знаете, если не читали книжки под названием «Приключения Тома Сойера», но это не беда.

Марк Твен, «Приключения Гекльберри Финна»

Вы про меня ничего не знаете, если не читали книгу «Дни нашей жизни», но это не беда. Хотя, конечно, досадное упущение, и я рекомендую прочитать её (иначе вы ничего не поймёте, а кому от этого легче?).

Книга поделена на четыре части, каждая из которых раскрывает жизнь моих любимых людей ещё до того, как мы стали семьёй. «Дни нашей жизни» — это история о том, как существует семья. А та книга, что вы держите перед собой — это история зарождения семьи.

Мне часто снится один и тот же сон. Он совсем непохож на кошмар в его классическом понимании. Во сне я вижу свою обычную жизнь, которая пошла по альтернативному сценарию. Там я живу с мамой и каким-то мужчиной — видимо, её мужем. Этот мужчина мне совсем не нравится, он неприятен, но объективных причин для этого нет. Слава тоже есть во сне, но какой-то очень отстранённый, как дальний родственник. Льва нет вообще. Всё вокруг какое-то душное, весь сон воспринимается как постоянное чувство дискомфорта.

В этой альтернативной версии есть лишь один хороший момент — он всегда повторяется, он постоянное звено моего сна: Слава и мама по-прежнему есть друг у друга, сохраняя свои необыкновенные отношения брата и сестры.

Сцена, где они вместе смеются — последнее, что я вижу перед тем, как придёт Бог.

Во сне я называю его Богом. Всё темнеет, я стою посреди чёрной пустоты, и какой-то голос говорит мне, что сейчас я могу выбрать ту жизнь, которую предпочел бы прожить. Эту — из сна, или ту, которую я проживаю на самом деле.

В детстве, в этот момент сна, я начинал просыпаться и плакать. Я всегда думал, что плачу, потому что невозможно выбирать между мамой и папами, — это слишком болезненно. Я никогда не выбирал.

Лишь взрослея, я начал понимать, почему никогда не делал выбора. Потому что я всегда знал, кого хочу выбрать.

Я хочу выбрать Славу и Льва. Я хочу жить этой жизнью. Но выбрать их во сне, значит, дать маме умереть, позволить этому случиться. Осознавать, что ты готов на такой выбор — страшно, и лучше в такой момент проснуться.

Однажды я признался в этом сне Славе. Я сидел весь в слезах и рассказывал, что был готов лишить его сестры, лишить себя матери, чтобы быть здесь, в этом дне, рядом с ним и Львом, и чтобы всё было так, как сейчас.

Слава обнял меня и сказал, что я глупенький. И мне так полегчало от того, что он на это не обиделся, что не посчитал меня гадким и плохим. Мне показалось, что я получил какое-то исцеление. После этого, сон начал меня отпускать, а если возвращался, мне уже не было страшно сделать выбор.

И я бесконечно, просто бесконечно благодарен Славе за такое принятие, за понимание моих переживаний, моих чувств, за то, что дал мне понять: хотеть, чтобы не было боли — нормально.

Давайте поговорим о Славе.

Брат и сестра

Юля уже несколько минут разглядывала портрет на потрёпанной белой стене, выложенной кирпичом. Он был большим, примерно с неё ростом, и выполнен аэрозольным баллончиком. Изображал женщину, омерзительный характер которой был показан в каждой черте её лица и даже телосложении: рот перекошен, брови сведены, волосы как у Медузы Горгоны — кишат змеями, шеи не было — сразу из головы рос страшный, воинственный силуэт с огромными плечами. Это была такая забавная карикатура, что Юля невольно улыбалась, но тут же одёргивала себя: нельзя улыбаться, надо сделать серьёзное лицо. Особенно, когда явится художник.

Впрочем, художник попытался слинять от собственной славы: боковым зрением Юля увидела, как он пытается бесшумно проскользнуть мимо неё.

— А ну стой! — крикнула она, и тут же поняла, что совершила ошибку.

С творцом надо, как с диким зверем: резкие крики его пугают и заставляют удирать. Художник сорвался с места и, как кошка, прыгнул к забору, а там, тремя лёгкими движениями перелез через него и оказался вне зоны доступа для Юли, которая ни за что бы не решилась лезть через забор в платье. А пока добежишь до калитки, он совсем скроется из виду…

Но делать было нечего: Юля бежала к калитке, одновременно пытаясь не упустить художника из виду. Увидела мужчину, проходящего недалеко от него:

— Мужчина! — закричала она. — Схватите, пожалуйста, мальчика! Удержите его!

Мужчина, на секунду растерявшись, быстро собрался и перехватил мальчика. Тот сделал несколько тщетных попыток вырваться с криком: «Не имеете права!», но Юля уже добежала до них.

— Вор что ли? — испуганно спросил мужчина, крепко удерживая художника за плечи.

Отдышавшись, Юля выдохнула:

— Брат… давайте его сюда, — и он был передан, как за шкирку, из рук в руки. — Спасибо вам.

Мужчина ещё некоторое время удивлённо смотрел им вслед — как Юля, грубо схватив мальчика за плечо, вела его в сторону дома.

— У тебя вообще совесть есть?! — кричала она. — Совесть есть, я тебя спрашиваю!

Мальчик лишь обиженно сопел в ответ.

— Ты зачем Веру Семёновну нарисовал?! Она меня сорвала с урока! Я из-за тебя краснела там, как дура!

— Почему «как»? — негромко спросил брат, за что тут же получил подзатыльник. — Ай!

— Даже не думай, что я буду тебя перед мамой покрывать!

Брат ехидно улыбнулся. Он знал, что всё равно будет. Мама вернётся с работы, а Юля отчеканит перед ней: «У нас всё было хорошо! В школе тоже всё хорошо! Слава? А что Слава? Нет, на него не жаловались!». А потом, заходя в комнату, сердито прошепчет ему:

— Будешь должен!

Но никогда не потребует долги обратно.

Слава был поздним ребёнком, но долгожданным. Отец Юлю не очень любил, потому что она — девочка, а он всегда мечтал о сыне. От него часто можно было услышать:

— Был бы пацан, мы бы пошли мяч попинали…

— Был бы пацан, я бы с ним на рыбалку съездил…

— Был бы пацан…

Юля была бы рада и мяч попинать, и на рыбалку съездить, но ей такие занятия не полагались. И когда мама, в свои сорок два забеременела второй раз, Юля втайне надеялась, что родится девочка. Она боялась, что отец с ней даже разговаривать перестанет — так будет поглощён воспитанием «пацана».

Но когда родился Слава, она уже и забыла, что хотела сестру. Пока брат был крошечным, отец к нему даже и не подходил — с младенцем ведь на рыбалку не поедешь! Лишь возвращаясь с работы в шесть часов, он единственный раз за день подходил к кроватке и одобрительно говорил: «Мужик растёт!», а потом ложился с книгой на диван. Ждал, наверное, когда уже можно будет поехать на рыбалку.

Но по мере взросления Славы, становилось ясно, что он не похож на ребёнка, которому когда-либо будет интересна рыбалка.. Вместо машинок — выбирал мягкие игрушки. Вместо рыбалки — собирал листья и цветы, чтобы засушить в книге, пока отец одиноко сидел с удочкой. Вместо футбола — рисовал.

Рисование особенно раздражало отца, потому что чаще всего Слава рисовал цветы или ярких насекомых.

— И тут цветы! — брызжа слюной над его рисунками, кричал отец. — Нарисовал бы что-нибудь нормальное!

— Что? — сдавленно спрашивал Слава.

— Мяч!

Мама в этом бесконечном конфликте вроде и оправдывала сына: «Все дети разные!», а вроде бы и вставала на сторону мужа: «Слава, ну прекрати ты рисовать эту ерунду».. Юля же однозначно была на стороне брата, и звонко кричала отцу:

— Ты не можешь вылепить из него, кого тебе только вздумается! Он такой, какой есть!

Слава, конечно, очень переживал, что он во всём не такой. Иногда он даже старался угодить, но чем больше старался, тем хуже у него получалось. А однажды ночью, он свесился с верхнего яруса их кровати и прошептал:

— Юлька, ты спишь?

— Нет. Что такое?

— Мне кажется, я не люблю папу.

Юля не знала, что сказать. Она прекрасно понимала, что такого папу тяжело любить, и даже не была уверена, любит ли его сама. Но будучи десятилетней старшей сестрой, она уже кое-что смыслила в педагогике, поэтому ответила:

— Он просто тебя любит, вот и переживает.

Лицо Славы снова скрылось — он лёг обратно в кровать. И уже оттуда прошептал:

— Нет. Это злость, а не любовь.

В конце концов, когда Славе исполнилось семь, отец ушёл из семьи, сказав, что это не его сын. Не его и всё. Так всё у него просто решилось.

— У него не мои глаза и не мой характер.

Юля в этот момент сидела в комнате, закусив угол подушки, чтобы не заплакать. «И слава богу, что не твой характер» — думала она.

Так они остались втроём. Мама по-прежнему много работала, Слава пошёл в первый класс, а Юля — в пятый. И теперь уже была ответственна за всё, что брат творил в школе: сбегал с уроков, рисовал на парте, не делал домашние задания, болтал, а весь дневник был исписан красной учительской пастой. Но случай с нарисованной директрисой на стене школы превзошёл все его прошлые выходки. И где он только взял баллончик?

Это Юля у него и спросила, когда они дошли до дома.

— Где ты взял баллончик?!

— Шуруп подогнал…

— Кто?!

Слава длинно и монотонно начал рассказывать, что Шуруп — это «кент» из четвёртого класса, у которого «папаша» эти баллончики привозит…

— Всё, неважно! — перебила Юля. — Где только таких слов набрался…

— Это ещё нормальные слова, — заметил Слава. — Вот есть вообще х…

Услышав букву «х», Юля сразу хлопнула его по губам. Вряд ли на эту букву будет начинаться что-то хорошее.

— Завтра купим белую краску, и ты сам своё художество закрасишь, — строго сказала Юля.

И тут же, обессиленно опустившись за стол, совсем жалобно заговорила:

— Господи, «купим», да на что мы её купим, дома есть нечего, а нам ещё краску какую-то покупать не хватало…

Слава, почувствовав укол совести, насупленно сказал:

— Макароны есть… Правда мало…

Он хотел полезть в ящик, чтобы проверить запасы макарон, но Юля своим дрожащим голосом просто пригвоздила его к месту:

— Да причём тут макароны! Я тебе об этом разве говорю? Мы живём на бабушкину пенсию, у нас нет денег, маме почти не платят. Ты можешь хоть иногда это учитывать, когда делаешь очередную глупость?

Она заплакала и Славе стало совсем стыдно. Поднявшись, он как-то неловко начал гладить сестру по волосам и говорить:

— Ну, прости, Юля… Ну, не плачь… Я больше так не буду…

Славе было не по себе от того, что его сестра, вроде бы тоже такая маленькая, но уже вынуждена вести себя как взрослая, и с ним тоже — как взрослая. А он никак не может за ней в этой взрослости угнаться. Вроде бы и решает каждое утро, что сегодня будет серьёзным, но уже за завтраком забывает о своём обещании, начинает баловаться с едой, разделяя хлеб на маленькие кусочки. А Юля сердито говорит:

— Не делай так, у нас и без того еды мало.

И снова звучит как взрослая.

Постепенно жизнь налаживалась и еды становилось больше. Не то чтобы много, но, по крайней мере, больше не приходилось бояться, что до конца месяца не хватит гречки или риса. Раньше они иногда ложились спать голодными, но уже в шестом классе, Слава в первый раз угощал одноклассников конфетами в свой день рождения.

Только Юля иногда включала новости, слушала немного и тут же выключала, грустно вздыхая.

— В чём дело? — спрашивал Слава.

— Я хочу, чтобы война кончилась.

— Разве война? — удивлялся он.

— Да. В Чечне.

— Но мы же здесь, а не в Чечне.

Юля с какой-то внутренней злостью говорила:

— Это неважно, они всё равно могут забрать тебя через несколько лет, когда ты вырастешь, если война не кончится. Потому что ты мальчик.

Подумав, она добавила:

— И вообще, какая разница, здесь мы или в Чечне? Война есть война.

Но она кончилась через год, и Юля с мамой спокойно выдохнули. Многие мамы тогда спокойно выдохнули, кроме тех, кто уже успел потерять на войне старших сыновей.

Но самих мальчиков, только-только вступающих в тот самый ужасный возраст, вопросы войны ещё мало волновали. Зато волновало другое. Юля видела, что и брата что-то тревожит — он стал более краток в диалогах, реже говорил с ней по душам, чаще закрывался один на кухне и что-то читал.

Когда ей надоело за этим наблюдать, она ворвалась к нему на кухню и прямо спросила:

— Ты просто пубертатная зараза или у тебя что-то случилось?

Тогда Слава вытащил из книги спрятанную между страниц смятую открытку в виде сердечка и протянул её Юле. Она её открыла, внутри было написано: «Максим я тебя люблю». Недовольно она отметила в уме, что обращение не обособлено.

— Чьё это? — спросила она.

— Моё, — хмуро ответил Слава, не глядя на сестру.

— Но ты же не Максим, — она осторожно улыбнулась.

Тогда брат посмотрел на неё — долго и выжидательно. И Юля начала понимать.

— Это ты написал…

Слава кивнул.

— Ему не показывал?

— Нет.

— И не показывай. Заклюют.

Слава, часто заморгав, отвёл взгляд. Юля умоляюще протянула:

— Ну нет, пожалуйста, не плачь… — она подошла к брату и обняла его. — Успокойся. И ничего себе не надумывай.

— Что не надумывать?

— Что с тобой что-то не так. Ну, любишь ты его и люби. Значит, так надо. Хорошо?

Брат, уткнувшись ей в плечо, то ли всхлипнул, то ли кивнул. А она гладила его по волосам, может и не подозревая, что только что спасла его от страшного зверя — внутренней гомофобии и ненависти к себе, освободила его от многих лет самоедства и терзаний, просто потому, что успела сказать брату, что с ним — всё в порядке. Успела прежде, чем кто-то другой внушил бы ему, что это не так.

«Славик, как же ты мог?»

В десятом классе у Юли появился настойчивый поклонник. Игорь умел красиво ухаживать: дарил цветы, провожал до дома и писал под окнами «Юля я люблю тибя», — в общем, воплощал собой идеал молодого человека. Только был у него один недостаток — он был восьмиклассником.

Мама посмеивалась над Юлей:

— Он так мило за тобой бегает, может, дашь ему шанс?

Юля в ответ закатывала глаза и восклицала:

— Мама! Он — маленький!

А мама смеялась ещё сильнее.

Правда, когда Юля закончила школу и поступила на первый курс операторского искусства, а маленький Игорь вырос до широкоплечего десятиклассника, одной ногой стоящего в мире большого спорта, маме стало не смешно.

Всё чаще Игорь встречал Юлю из института, всё чаще они гуляли допоздна, всё чаще разговаривали о совместных планах на будущую жизнь. Мама, округляя глаза, восклицала, прямо как её дочь когда-то:

— Юля! Но он же маленький!

— Уже нет, — легкомысленно отвечала та, собираясь на очередное свидание.

Всё чаще мама начинала лезть в их отношения — говорила, как бы, между делом:

— Юля, ты опять была с этим Игорем? Он тебе не пара!

— Почему?

— Присмотрись лучше к Серёже.

Серёжа был сыном маминой подруги: астеничный, худой, нездорово бледный. Но дело было даже не в этом, а в том, что он был до невозможности скучным и шаблонным, словно все свои мысли читал с учебника «Как быть максимально стереотипным и глупым».

Мама была не единственной, кто считал кандидатуру Игоря неподходящей для роли спутника жизни. Ещё был брат.

Однажды Игорь пришёл с неожиданным визитом. Дверь открыл Слава, и тот небрежно поприветствовал его:

— А, это ты… Сестру позови.

Слава позвал, а сам с порога комнаты наблюдал, что же будет происходить.

Когда Юля вышла в коридор, Игорь растянул губы в улыбке — хотя только что на это не было и намёка, — и вытащил из-за спины букет огромных тюльпанов. Они не были в обёрточной бумаге, как в магазине, он просто сжимал зелёные стебельки в кулаке.

Юля тоже разулыбалась, удивилась:

— Ты чего это вдруг?

— Увидел клумбу с тюльпанами, подумал: надо нарвать и подарить Юльке. Вот… — и протянул ей цветы.

— Ой, спасибо большое! — она чмокнула его в щёку, принимая букет.

Разглядывая цветы, Слава спросил:

— Разве цветы можно рвать с городских клумб?

— Ну, наверное, нет, но…

— Зачем ты тогда сорвал?

Юля, прикрываясь букетом, скривила Славе сердитое лицо. Игорь же сдержанно улыбнулся:

— Просто хотел сделать приятное любимой девушке.

— Лучше бы шоколадку купил.

— Слава! — страшным голосом одёрнула его Юля. — Прекрати донимать человека… Игорь, пойдём на кухню, не слушай этого дурака.

«Этот дурак» целых два часа провёл в соседней комнате, прислонив стакан к стене и судорожно вслушиваясь в разговор. Игорь, в основном, говорил только о себе: сколько шайб забил в прошлую игру, как хочет попасть в сборную, как был на охоте и пристрелил там оленя. Юля лишь изредка спрашивала:

— Игорь, долить ещё чаю?

— А? Да-да, доливай. Так вот, олень был здоровенный, больше меня раз в пять…

Славе быстро стало скучно. Он даже подумал, что надо ведь уметь ещё так сильно вгонять в тоску. А сестру он и вовсе не понимал: что с ней происходит? Почему она ему всё время поддакивает и со всем соглашается?

Когда Юля проводила Игоря и вернулась в их со Славой комнату — она была недовольна. И молча, этим недовольством, его нервировала. Тогда Слава не выдержал:

— Он врёт.

— В смысле? — удивилась Юля.

— Тюльпаны? У нас? В октябре? Он сам идиот или тебя за дуру держит?

Юля цыкнула:

— Он просто хочет произвести впечатление, вот и додумывает слегка…

Слава даже выпрямился от возмущения:

— Он пошёл в магазин, купил тюльпаны, принёс их тебе и сказал, что сам их нарвал. Если это не «враньё», то тогда я не понимаю, что значит «врать»! И вообще! — у Славы даже дыхание сбилось. — Если бы он правда сорвал их сам, значит, он вандал!

— Но это же ерунда, Слава!

— Сейчас он врёт тебе про тюльпаны, а потом будет врать про кредиты!

— Не неси чушь!

— Это не чушь! Он пудрит тебе мозги, а ты ведёшься!

Они и сами не заметили, как начали кричать друг на друга. А заметив, удивились этому и замерли, не сводя друг с друга глаз.

Опустив взгляд, Слава примирительно проговорил:

— Просто не хочу, чтобы тебя обидел какой-нибудь козёл.

— Почему ты думаешь, что он обязательно козёл?

Слава пожал плечами:

— Я вижу, — и авторитетно добавил: — Я разбираюсь в мужчинах.

Юля прыснула:

— Да ладно? И много у тебя их было?

— Ни одного, — признал Слава. — Но это лишь потому, что я в них разбираюсь, и знаю, что большинство из них — так себе.

Но Юля прислушалась к маме и брату только через полтора года, когда они вместе были на горном курорте. Там, катаясь с ним на велосипедах, она упала и вывихнула ногу. Игорь сказал, что поехал до ближайшего медпункта за врачом, но в итоге, случайно встретил своего товарища по команде, заболтался с ним и они ушли пить. Юле же помогла добраться до врача проходившая мимо пожилая пара.

Тогда она и решила, что с неё хватит. Слава жалел сестру, но в то же время хотел ляпнуть ей: «Я же говорил!..». Но сдерживал себя. Наверное, это не то, что хочется слышать после расставания.

И только жизнь начала возвращаться в своё спокойное русло, как Слава получил тревожное сообщение на свой мобильный, прямо на уроке: «Надо поговорить. СЕЙЧАС. Я у входа».

Отпросившись, он поспешил к сестре. Мысли были одна хуже другой: или кто-то в больнице, или кто-то умер.

Юля ждала его на школьном крыльце, запахнувшись в пальто, бледная, с опухшими, как после изнурительных слёз, глазами. Слава подумал, что что-то случилось с мамой. Он бы предпочёл ничего не спрашивать, растянуть в вечности эту секунду — до того, как узнает что-то плохое, но это была невыполнимая мечта. Пришлось мужественно спросить:

— Что случилось?

— Я беременна.

Слава тут же радостно расслабился: никто не умер, а совсем наоборот — кто-то родится.

— Я так и подумал, — зачем-то сказал он, хотя ни о чём таком не думал. — А Игорь уже знает?

— Я ему не скажу, — отрезала Юля.

— Почему?

— Потому что он придурок. Разве нужны какие-то ещё причины?

Слава был согласен с тем, что не нужны.

— Ты была у врача?

— А надо?

— Тебе виднее.

— Я сделала тест.

— Он мог и ошибиться, — заметил Слава. — Сделай ещё пару.

Юля закатила глаза:

— Издеваешься? Я ехала за ним в аптеку на другой конец города.

— Больше нигде не продаются что ли?

— На другом конце города я точно не встречу знакомых! — объясняла Юля так раздражённо, будто её логика была очевидна.

— Ты стесняешься, что ли? — догадался Слава. — Давай я куплю.

Они пошли до ближайшей аптеки, и Слава удивлялся тому, как всё, вдруг резко, стало по-другому в их семье, хотя вокруг них — всё по-прежнему. Мир не удивился этой зарождающейся жизни. Да и сами они шли, ничего друг у друга не спрашивая. Например, как жить дальше, будет ли она рожать и не убьёт ли её мама.

До аптеки они так и дошли — молча, затем Слава пошёл за тестом, а Юля осталась ждать его на улице. Когда он вышел, она встревоженно спросила:

— Тебе кто-нибудь что-нибудь сказал?

— Нет, — усмехнулся брат её неловкости от таких тем. — Вы презервативы покупать тоже боялись, да?

— Не смешно, дурак.

Слава начинал понимать, насколько всё, что происходило, было не смешно. Два новых теста тоже оказались положительными. Они сидели в комнате — Юля на кровати, а Слава на полу — и думали, как рассказать обо всём маме. И Слава всё-таки спросил то, что, как он считал, давно полагалось спросить:

— Ты собираешься оставить ребёнка?

— Конечно.

— Но… — начал Слава и запнулся.

В этом «но» было много всего: «Но ты ведь ещё не закончила институт», или «Отец ребёнка даже не в курсе», или «Ты не сможешь его обеспечить сама, маме придётся содержать нас троих». Но вместо этого Слава почему-то сказал:

— Но в пятом классе у тебя умерла рыбка.

Юля возмутилась:

— Ты издеваешься надо мной? Нашёл кого сравнивать!

— Чем плохо это сравнение?

— Рыбка — это не ребёнок!

— Вот именно! Рыбка гораздо более неприхотлива, но даже она у тебя сдохла!

— Это было восемь лет назад, я уже не в пятом классе!

— Но ты боишься покупать тесты на беременность и рассказать всё маме, хотя ты уже взрослая!

Заметив, что они снова начали кричать друг на друга, они замолчали. Так и сидели в тишине, пока в коридоре не щёлкнул замок входной двери. Тогда они, почти синхронно, вскочили и посмотрели друг на друга.

— Пойдём вместе, — попросила Юля и взяла брата за руку.

Слава подбадривающе сжал её пальцы.

Дружно и неестественно улыбаясь, они вывалились в коридор. Мама сразу заподозрила неладное, увидев их улыбки. Она перестала улыбаться в ответ и, нахмурившись, спросила:

— Натворили что-то?

— Мам… — произнесла Юля, но замолчала.

Она посмотрела на Славу, ища поддержки в его глазах. И тогда Слава радостно объявил:

— Мама, ты станешь бабушкой!

Будущая бабушка, схватившись за сердце, медленно опустилась на табуретку в коридоре. И, перекрестившись, жалобно выдохнула:

— Славик… Как же ты мог…

Лис по имени Микита

Когда мама поняла, что ребёнок будет не у Славы, а у Юли, она вроде и вздохнула с облегчением, но потом всё равно расплакалась. Пошла на кухню, тяжело опустилась на стул и приговаривала со слезами:

— Так я и думала… От этого проходимца… А какой из него отец…

Слава и Юля виновато стояли на пороге, не решаясь сесть. Наплакавшись, мама посмотрела на них, переводя взгляд то на Славу, то на Юлю, и решительно сказала:

— Грех совершить не позволю! Никакого аборта!

— Я и не собиралась, — ответила Юля.

— И правильно, — кивнула мама. — Вырастим. Я вас двоих в девяностые вырастила, а уж сейчас тем более!

Ребята, наконец, зашли на кухню и тоже сели вокруг стола. Мама вдруг решила сделать чай и принялась по-серьёзному сервировать: доставать печенье, конфеты, кружки красивые… Слава подумал, что она просто тянет время, чтобы хоть на минуту оттянуть этот странный разговор про беременность и дальнейшие планы.

Тогда Юля сама его начала:

— Через два года я окончу институт и смогу пойти работать. Так что нужно будет просто немного помочь мне первое время. А потом я справлюсь.

Но мама, конечно, начала говорить, что где она найдет работу в такое время, что сейчас после института работники не нужны, а если и найдёт, то это будут копейки, да и как она вообще собирается содержать их двоих на одну зарплату, и…

— Мама, — перебила Юля. — Всё-таки аборт?

Это был запрещённый приём. Мама сразу же вернулась на прежние рельсы:

— Никакого детоубийства! Ты потом этот грех никогда не отмолишь!

— Ну что ты тогда начинаешь, что не будет денег и ничего не получится? Других вариантов всё равно нет.

— Я тебе вот что скажу, — начала мама таким тоном, будто сейчас действительно скажет что-то важное. — Главное: молись.

Слава и Юля мученически переглянулись. Юля спросила:

— В смысле?

— Есть много молитв для будущих мамочек, чтобы беременность и роды прошли хорошо, — ответила мама. — Я их тебе на стене в комнате повешу, молись каждое утро и вечер, поняла?

— Ты иногда напоминаешь религиозного фанатика.

Маму эти слова оскорбили — и она начала кричать. Слава же перестал понимать, что вообще происходит: вместо конструктивных решений, получился глупый разговор ни о чём. Причём тут вообще религиозные фанатики…

Когда по телевизору начался какой-то турецкий сериал, Слава и Юля остались на кухне одни. Недолго посидев в тишине, Юля спросила:

— Как думаешь, я тупая или невезучая?

Слава ответил честно:

— Думаю, ты невезучая, а Игорь — тупой. Не смог даже правильно надеть презерватив, хотя для этого не требуется какой-то особый уровень интеллекта.

— Можно я дам ребёнку твоё отчество?

Это было неожиданно.

— Почему моё?

— А чьё ещё? — Юля устало усмехнулась. — Игоря, который бросил меня одну с вывихом в чужом городе? Или, может, нашего с тобой отца, который бросил нас просто… Просто потому, что мы ему не понравились. Ты единственный мужчина в моей жизни, который меня никогда не бросал. Значит, ты и его не бросишь.

Юля на него так смотрела, будто ждала какого-то ответа. А он и не знал, что сказать.

— Не бросишь же? — переспросила она.

— Не брошу.

Она поцеловала его в висок.

Славе, наверное, полагалось улыбнуться или обрадоваться такому доверию, но он — заплакал. Глаза стремительно намокли, и он поспешно начал вытирать их ладонью. В нём всё смешалось: и слёзы, и недавний разговор с мамой на кухне, и ненависть к Игорю, и мысли о сестре, и, в целом, непонимание жизни. И это непонимание было главным.

— Пойдёшь со мной на УЗИ? — непринуждённо спросила Юля, будто бы и не было этого серьёзного разговора. — Может, уже скажут пол.

— Так для этого дофига времени должно пройти, — ответил Слава, вытирая слёзы.

— Так я уже дофига времени не видела Игоря. Значит, прошло.

— Ты не заметила больше месяца беременности?

— Ну… Да!

Брат усмехнулся:

— Я и забыл, что до тебя всегда долго доходит.

Юля шутливо начала бить его в плечо, рассказывая, как некоторые девушки замечают беременность уже в родильной палате, так что у неё ещё «не всё запущено».

На первом УЗИ пол ребёнка ещё не сказали. Слава ходил вместе с сестрой ко всем врачам и на все обследования, и первым узнал, что будет мальчик. Он тогда стоял в кабинете УЗИ и смотрел на непонятные чёрно-белые изображения, на которых врачу всё было очевидно, но Славе не было очевидно даже то, что там вообще есть ребёнок.

В больнице к нему всегда обращались «папаша», «молодой папа» или «папочка». Сначала он возмущённо поправлял, что он брат, но потом махнул рукой: пускай называют как хотят. Он выглядел старше своих пятнадцати, а Юля — младше своих девятнадцати, и вместе они напоминали парочку бестолковых старшеклассников, которые таскаются по гинекологическому отделению.

Когда они вышли со второго УЗИ, по пути домой, Слава спросил:

— И как ты думаешь его назвать?

— Микита.

— Никита?

— Микита. Через «эм».

— Почему через «эм»? — удивился Слава. — Ты хочешь выпендриться?

Юля пожала плечами:

— Это для бабушки. Бабушке бы понравилось.

А бабушку они оба очень любили.

Она была родом из Украины, из какого-то села под Киевом. И всегда, даже прожив больше шестидесяти лет на территории современной России, говорила на суржике. Она была единственной в семье, кто называл Славу «Вячиком». Ему это ужасно не нравилось, он хмурился и говорил ей, что это глупо звучит, и если кто-то услышит, то его засмеют. «Вячик, ну шо за ерунду ты балакаешь!» — отвечала бабушка. Но это ещё ничего. Вот Юлю она вообще называла «Олэся». И никогда не объясняла, почему «Олэся», и чем имя Юля ей не угодило.

Но тогда, спустя два года после её смерти, им очень не хватало и «Вячика», и «Олэси», и её распеваний на всю квартиру единственной украинской песни про обманутого мужчину.

— Это ещё из сказки, которую она мне рассказывала в детстве, — пояснила Юля. — Там лисёнка звали Микита. Это была моя любимая сказка.

Вспомнив всё это, Слава серьёзно кивнул:

— Да, бабушке бы понравилось.

У Юли теперь часто менялось настроение: она то плакала, то смеялась без особой причины. Слава старался не отходить от неё и чувствовал, что каждый день становится будто бы немного другим, обновлённым. Иногда, когда Юля плакала, он обнимал её, как маленькую. А однажды он вдруг осознал, что она на самом деле маленькая: чтобы благодарно чмокнуть его в щёку, ей приходилось вставать на цыпочки. Так он почувствовал, что взрослеет.

Мама иногда выговаривала Юле за это:

— Чего ты пацану детство портишь? Ему бы в футбол гонять, а не за тобой ухаживать.

Это был глупый аргумент. Слава бы, в любом случае, не пошёл «гонять в футбол». Он отвечал:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 150
печатная A5
от 370