Автор дарит % своей книги
каждому читателю! Купите ее, чтобы дочитать до конца.

Купить книгу

Аттестация

В коллективе редакции ялпугской районной газеты шесть творческих работников. Выходит газета три раза в неделю, так что нагрузка солидная. Коллектив устойчивый, трудолюбивый, грамотный. Все, кроме фотокорреспондента, имеют высшее образование. На кого ни посмотри — готовый редактор! Газета, а это орган райкома партии и районного Совета, в обкоме партии на самом хорошем счету.

Но уже подул ветер перемен. В ЦК КПСС вспомнили о руководящей роли партии средствами массовой информации. Открыли постановление от 1954 года, прочли, а оно не выполнено! Еще «подняли» несколько постановлений о печати — и они не выполнены! Тогда по всему СССР пошел аврал. И началась переаттестация творческих работников.

Члены аттестационной комиссии разместились за редакторским столом, а аттестуемые по одному входили и усаживались на стулья вдоль стены. Редактор, прошедший десятки проверок и собеседований, был спокоен. Он прекрасно знал своих людей. Все заведующие отделами и корреспонденты давно работали по сетевому графику планирования и хорошо справлялись со своими обязанностями. Никаких неожиданностей не предвиделось.

Возглавляла комиссию представитель ЦК Компартии Украины, очень солидная и хорошо подготовленная женщина средних лет. Она видела свою задачу в том, чтобы встряхнуть провинциальные редакции, заставить их взбодриться и улучшить содержание газет до современных требований. А как они это сделают, она и сама не знала. Поэтому беседу с каждым аттестуемым начинала с вопросов о том, что их не устраивает, на что жалуются. А уж потом задавала вопросы по профессии. В этой редакции люди ей нравились. Они разговаривали с ней на профессиональном языке.

В штате редакции также числилась корреспондент местного радиовещания. Дошла очередь и до нее. Это — молодая незамужняя женщина лет тридцати. Фактически Наталья Фрунзе подчинялась редакции областного радиовещания, а в районной газете у нее всего лишь было рабочее место. Там она появлялась редко. Но зарплату получала регулярно. В студии, откуда она вела радиопередачу, у нее тоже стояли стол, стулья, а еще и широкий диван. Тут же находился и оператор связи, который включал и выключал микрофон, обеспечивая трансляцию на все радиоточки района и города. Трансляция велась напрямую, без записи.

Наталья воспитывала дочь — результат неудачного брака. Женщина она была бойкая, общительная, с развитым чувством юмора. Любила подшутить над связистами, постоянно подтрунивала над ними. И, что греха таить, иногда по их инициативе задерживалась в студии «по производственным делам».

Поскольку она часто халтурила, то есть материалы для радиопередач брала из районной и городской газет и почти не бывала в производственных коллективах, из-за чего не раз получала замечания от редактора, то и такой грешок за ней числился. Поэтому, войдя в кабинет редактора, чтобы предстать перед аттестационной комиссией, она очень волновалась! Она ожидала упреков и по поводу «задержек» в студии (шила в мешке не утаишь!), и по поводу использования газетных материалов. Лицо ее было в красных пятнах, руки дрожали. Она присела на самый краешек стула, неотрывно, как завороженная, глядя на председателя комиссии испуганными глазами.

— Чего вы так разволновались? — стала успокаивать ее киевлянка. — Мы просто познакомимся, послушаем, в чем Вы нуждаетесь, может быть Вам нужна какая помощь. Вы замужем? — начала она издалека.

— Нет, разведена.

— Дети есть?

— Сын…

Сказала и обалдела! Какой сын? Сама не поняла, что сказала. Она поглядела на редактора, ища в нем спасения. Он подсказал:

— Дочь.

И она поправилась:

— Дочь…

— Двое детей?

— Нет. Только дочь.

Из глаз Натальи брызнули крупные слезы. Тут уж всем стало понятно, до чего перепугалась бедная корреспондентка! Председатель комиссии присела к ней рядом, по-матерински поправила ей волосы, взяла за руки. Минут через пять бедняга совсем успокоилась и сообразила, что на этот раз ее оставят в живых. Она заулыбалась. Ей сказали, что аттестацию она прошла, и отпустили.

Работу редакции комиссия признала удовлетворительной. Даже порекомендовала другим коллективам познакомиться с опытом ее работы.

Рабочие корреспонденты (рабкоры)

Морозы в конце декабря стояли крепчайшие — и 48, и 50 градусов. По технике безопасности полагалось прекращать работы на открытом воздухе. Но если приостановить добычу свинцово-цинковой руды, то прощай тринадцатая зарплата. А это касалось каждого, работавшего на руднике открытых работ.

Буровики трудились в три смены. После ночной, переодевшись и отдохнув, Николай пришел в профком рудника. Там было многолюдно.

— Сегодня человек пришел устраиваться на работу, — возбужденно говорил председатель профкома Кирилл Иванович. — Приехал из Кузбасса. У себя на шахте он был ударником коммунистического труда! Не представляю, как такое возможно: добиться такого высокого звания, а потом уволиться?

— Да, удивительно! — подхватил сменный диспетчер Демьян Иванович, а за ним и другие.

И все стали дружно обсуждать это событие. Многим ударники коммунистического труда представлялись людьми необыкновенными, настоящими героями, художниками в своей профессии. И уж, конечно, — патриотами предприятий, костяком трудового коллектива.

Движение за коммунистическое отношение к труду в начале шестидесятых годов прошлого века набирало силы. Буровики тоже включились в соревнование. Но в бригаде ничего не изменилось. И Николай подумал, что где-то это движение — настоящее, а у них — формальное.

Вечером отправился в редакцию городской газеты. Пришёл к началу занятий в школе рабочих корреспондентов. В просторном кабинете собралось более десятка молодых людей. Иван Иванович Проскурин, заместитель редактора, сделал перекличку. Здесь собрались рабкоры из разных предприятий города. Редакция заботилась о том, чтобы освещать в газете проблемы рядовых тружеников.

А диспетчер Демьян Иванович почти каждую неделю публиковал в газете свои материалы. Это был весёлый, добродушный человек с высшим образованием. Николай стал чаще заглядывать к нему, чтобы посоветоваться: он взялся выпускать стенгазету. На столе у диспетчера постоянно лежала подшивка журнала «Рабоче-крестьянский корреспондент». Вот откуда черпал он мудрость! Николай даже выпросил подшивку на дом, чтобы почитать в спокойной обстановке. Демьян Иванович дал ее очень неохотно.

Когда речь заходила о жестоких морозах, диспетчер смеялся.

— А вот когда такой же мороз, за пятьдесят градусов, да с ветром, как на Севере, — тогда действительно опасно.

— А Вы бывали на Севере?

— Почти десять лет. Учился я в горном институте. Перед войной три курса закончил. И обнаружился у меня туберкулёз легких. Питание было слабое, жиров почти не видел. Никаких перспектив на излечение не было. И тогда старый врач мне посоветовал. Возьми, говорит, академический отпуск по случаю заболевания и поезжай на Север. Морозы там лютые, вечная мерзлота. Поэтому нет никаких вредных микробов. Зарплаты там высокие. Будешь питаться жирной олениной и красной рыбой, барсучьим или собачьим жиром. И выздоровеешь. А здесь мы тебя не вылечим.

Так я и сделал, продолжил он, воодушевляясь. Специалистов тогда не хватало. С моими тремя курсами я уже считался большим знатоком горного дела. Взял направление в Якутск. Чтобы добраться туда, нужно было плыть пароходом из Владивостока до Магадана. А там автотранспортом до Якутска и до Конгаласского месторождения бурого угля.

Прибыл я в порт Владивостока как раз вовремя: на следующий день в Магадан отправлялся пароход с грузом для Якутского горнопромышленного треста.

При оформлении документов на пароход встретил я выпускника нашего института, который тоже плыл на этом пароходе. Денег у нас по нашим меркам было много. Пошли мы в ресторан покушать. Первый раз в жизни! Приятель уговорил меня выпить. «Когда ещё нам так повезёт!» — приговаривал он. Кончилось тем, что он меня напоил и еле дотащил до гостиницы. Я же слабый был, больной.

Утром голова болит, меня тошнит. Пришли мы на погрузку. Приятеля взяли на корабль, а меня не берут: мало того, что больной, да еще и пьяный. Сдали меня в комендатуру. Этим и спасли мне жизнь.

— То есть как это? — спросил Николай.

— А так. Пароход зашёл в порт Корсаков на Сахалине, погрузил взрывчатку. Он стоял на рейде, когда взорвался. Весь экипаж и пассажиры погибли.

Меня отправили только через неделю. Как раз началась штормовая погода. Болтало корабль так, что даже опытные моряки были зелёными и валились с ног от морской болезни. А на меня качка не влияла. Я за всеми ухаживал, всех обслуживал. И до того замотался, что уже соображать перестал: где я, кто я? Меня матрос задержал, когда я перелазил через лееру, чтобы шагнуть в море. Добрался до Якутска, а оттуда и до Конгаласского. На время войны у меня была броня. Вернулся на материк только в пятидесятом году, чтобы закончить институт.

Новогоднюю стенгазету Николай оформил в стихах. Он всеми средствами хотел обратить на себя внимание руководителей рудника открытых работ. Все-таки он дипломированный специалист. Пока это ему не удавалось. По-прежнему оставался рядовым рабочим.

В своем родном городе его давно уже звали работать в газете, но он все откладывал с ответом. А недавно написал письмо, в котором дал-таки согласие. И вот пришел ответ: его ждали на должность заведующего отделом писем.

Устроиться на работу в советское время всегда было быстрее, чем уволиться. Тут тебе вручают «бегунок» — обходной лист, в котором более десятка кабинетов. Все их нужно обойти и заручиться подписями. Бывает, что на одну-две подписи уходит целый день. А еще нужно упаковать вещи, взять на железной дороге контейнер, загрузить его, доставить на станцию. Хлопот с переездом всегда много.

В суматохе совсем забыл о подшивке журнала. Уже не осталось времени, чтобы занести ее диспетчеру. Решил отправить бандеролью с нового места работы. Первое, что сделал по прибытию контейнера и его разгрузке, кинулся искать журнал. Все перерыл. Нигде не было ни «Рабоче-крестьянского корреспондента», ни подшивки журнала «Журналист». Жена делала невинные глаза. Николай понял, что это ее рук дело. Она, женщина с неоконченным начальным образованием, не понимала и не хотела понять стремление Николая к знаниям, тягу его к политике, к искусству. О подписках на газеты она говорила: «Это для начальства, чтобы оно хорошо думало».

Ну, что вот с ней делать? Хоть кол на голове теши! Николай трижды приводил ее в вечернюю школу, и каждый раз она находила способ от нее отвертеться. Впоследствии он наставлял своего сына от второго брака: «Никогда не женись на уборщице!»

Пришлось написать Демьяну Ивановичу покаянное письмо и извиниться за то, что не сохранил подшивку во время переезда. Диспетчер ему не ответил.

Работать в штате оказалось не так просто, как казалось. Под руководством заведующего отделом писем работала общественная приемная. Благодаря настоящему вниманию количество общественных корреспондентов достигло тридцати пяти человек. Каждый получал задание и потом отчитывался. Общими усилиями писали статью для газеты, так что в иные дни наряду с посетителями в кабинете весь рабочий день было людно. А свои материалы приходилось писать дома вечером и ночью.

Работа общественной приемной быстро стала приносить свои плоды. Районный центр со всеми торговыми точками, базаром, предприятиями пищевой промышленности был полностью взят под контроль. Райком партии и исполком районного совета сразу же обратили внимание на работу Николая, который со своими пенсионерами из общественной приемной «заткнул за пояс» официальный орган — штаб народного контроля. При первой же возможности Николаю дали квартиру в доме целинного типа — двухуровневую.

Он с головой ушел в работу. Вечерами, если не брал рукописи на дом, штудировал учебники, решив поступить в вуз. Жена совершенно не понимала его образ жизни и постоянно скандалила, капала на нервы и позорила семью. Избегая дурной славы, Николай переехал в соседний район, и там ему дали квартиру. Скандалы не утихли. Тогда он по объявлению о вакансиях еще сменил три редакции. Наконец он понял: не нужен он такой жене, ей от него требуются только алименты. Пришлось развестись.

Женился он на журналистке двадцати восьми лет. Через год поступил в вуз на заочное отделение, через пять лет окончил отделение печати, радио и телевидения. А еще через три года стал редактором районной газеты. Дважды писал покаянные письма Демьяну Ивановичу, попутно рассказывая о своих перипетиях. Но ветеран так ему и не ответил. А кому нужны приятели, которые не держат своего слова?

Пути-дороги корреспондента

Первые шаги

История этой газеты такова. Когда в Кемеровской области в городе Киселевске стали закладывать шахту за шахтой, «Комсомольская правда» направила сюда группу спецкоров, которая была обязана не только давать материалы в свою газету, но и в порядке шефской помощи выпускать в городе многотиражную газету. Ей дали лозунговое название «В бой за уголь». Со временем газета трансформировалась в орган городского совета и городской парторганизации. Название оставили прежнее.

Когда я поступил на работу в редакцию этой газеты, а было это в 1961 году, в городе уже было двенадцать шахт и два разреза. Редактором тогда был Николай Константинович Агеев, выпускник Высшей партийной школы. В штате у него состояли три бывших редактора из разных городов, из них две женщины. Одна была ответственным секретарем, другая — заведующей отделом культуры и писем, а мужчина — заведующим промышленным отделом. Был еще корреспондент. Вакантным было место другого корреспондента, которое мне предстояло занять.

Был июль, заведующая отделом культуры и писем была в отпуске. Не знаю, по какой причине редактор издал приказ назначить меня именно на эту должность с месячным испытательным сроком. И определил задачу: найти и описать семью, в которой было бы несколько поколений. И через нее показать изменения в жизни людей в лучшую сторону. Надо оговориться, что шахтеры в то время очень хорошо зарабатывали и, естественно, были всем обеспечены.

Я вышел на улицы незнакомого города. Задание для меня звучало примерно так: «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Настроение было самое отвратительное.

Я подумал, что не отступлю и, во что бы то ни стало, задание выполню. Переверну весь город, но найду такую семью! Решил действовать через домоуправления и спросил у одной женщины лет пятидесяти, выносившей бытовой мусор, где мне это заведение найти.

— А зачем Вам это? — живо поинтересовалась она. Я сказал, что первый день на работе в качестве заведующего отделом культуры и писем редакции и получил такое-то вот задание.

— Интересно! — сказала она. — Я что, уволена? — Ведь это я — заведующая отделом и сейчас в отпуске.

Ошеломленный таким известием, я не знал, что и подумать. В большом городе с многотысячным населением я встретил вдруг первого человека, и им оказалась работник редакции, на место которого я принят на работу!

Расспросив меня, кто я такой и узнав, что у меня нет ни дня опыта работы штатным газетчиком, женщина успокоилась и дала мне дельный совет.

— Вам не в домоуправление надо идти, а на шахту. Там есть парторг, совет ветеранов. Они знают своих людей и подскажут, к кому обратиться.

Так я в первый же день работы оказался в шахтоуправлении. И действительно, нашел там все, что задумал редактор. Меня познакомили с шахтером лет тридцати, и мы пошли к нему домой.

У него была бабушка 1861 года рождения — года отмены крепостного права. Отец — шахтер на пенсии. Сын его, с которым я пришел, работал на его месте, значит — династия. Жена сына — студентка пединститута. Двое детей — учащиеся школы. Мы застали их за спором о космонавтике. «От крепостного права до полетов в космос» — таков был лейтмотив моего первого материала в газету.

Редактор не ожидал от меня такой прыти и довольно потирал руки. Видать, не мне одному давал он задание раскрыть эту тему.

Неделю спустя получил я поручение от заведующего промышленным отделом дать репортаж из забоя передовой смены отдаленной шахты. Я — к парторгу. Он отправил меня к мастеру смены. А тот встретил меня удивленным возгласом:

— Вчера только был у меня корреспондент вашей газеты! Я ему все рассказал, а он записал. Не знаю, зачем приезжать повторно в одно и то же место.

Извинившись и сообщив, что об этом мне не сказали, я вышел на воздух. Меня брала досада. Неужели в редакции не знали, что вчера на этой шахте побывал корреспондент? Конечно, я могу приехать в редакцию с пустыми руками и рассказать редактору, как меня подставили. Но это означало бы, что я не способен найти выход из сложного положения. А где же моя корреспондентская находчивость, коль уж я выбрал такую профессию? И созрела решимость во что бы то ни стало самостоятельно найти материал для газеты.

Когда мимо меня проходили люди, я расспросил их, какие предприятия и организации находятся поблизости. Неподалеку оказался завод по ремонту автомобильных двигателей. Вскоре я уже беседовал с директором и парторгом предприятия. Они даже обрадовались моему приходу, так как считали, что газета незаслуженно обходит их завод вниманием, носящий звание «Коллектив коммунистического труда».

Выслушав их рассказы о внедрении новых технологий, о рационализаторах и изобретателях, о том, как изменилась психология людей. Обычно всегда не хватало инструментов, дефицитных деталей. И каждый что-либо хранил про запас в своем индивидуальном шкафчике. А когда стали бороться за звание коллектива коммунистического труда, то убрали замки с тумбочек, и не стало задержек из-за нехватки запчастей и инструментов.

Понимая, что мне в руки попадает богатейший материал, я мучительно думал, как преподнести его на страницах газеты. И пришел к выводу, что более убедительно будет, если обо всем расскажут сами члены коллектива. Директор и парторг внимали моему каждому слову, приняв меня за матерого газетчика. Вскоре по моей просьбе они, а также лучшие токарь, слесарь, сварщик и снабженец написали своей рукой все то, о чем они мне рассказали.

Рукописи я обработал. Получилась интересная целевая страница. Вышла она под рубрикой «В коллективах коммунистического труда». Объединял страницу заголовок «Конец суслиной психологии!». Это в том смысле, что до этого каждый специалист, как суслик, тащил сэкономленные материалы «в свою норку».

После этого случая редактор разделил обязанности между корреспондентами. Мне поручили освещать работу промышленных предприятий и двух разрезов, а также строительство жилья. А другому корреспонденту — работу шахт. Заведующий промышленным отделом занимался официальными материалами или брал наши темы. Недостатка в них не было.

Боевое крещение

Вот я и зачастил на разрезы, где уголь добывают открытым способом. А посмотреть там было на что. Горы отвальной породы наверху. Работа ковшевых экскаваторов далеко внизу. Туда по наклонной дороге спускаются многотонные МАЗы и КРАЗы, становясь под погрузку. Грохот трудового процесса разносится далеко окрест. Какой только техники я там не увидел!

Меня заинтересовал ритм добычи угля на разрезе. Выполнение месячного задания почему-то всегда было очень слабым в начале и резко возрастало к концу месяца. Каждый водитель самосвала имел задание в течение рабочего дня совершить определенное количество рейсов. И все бы хорошо, если бы все самосвалы выходили на линию ежедневно. Однако многие из них в первой половине месяца становились на ремонт.

Числа с шестнадцатого темп работы в карьере резко возрастал. Быстрее двигались экскаваторы, нагружая углем самосвалы. А обычно степенные многотонные автомобили как бешеные неслись по разбитым дорогам, только уголь разлетался из кузовов. Количество автомобилей на линии резко повышалось. Часто возникали аварийные ситуации, возрастал травматизм. Доходило до смертельных случаев. Ремонтная мастерская почти пустовала. Слесари бездельничали.

Сначала я предположил, что такой ажиотаж происходит от высокой ответственности каждого члена коллектива за выполнение плана. Но постепенно мое мнение переменилось, особенно по отношению к водителям самосвалов.

— Многие из них хитрят, — говорил мне знакомый водитель, который ставил свой автомобиль на ремонт не так, как некоторые — когда захочется, а строго по графику техобслуживания. Нормальный, честный работяга!

— Когда объявляют повышенные расценки за рейсы сверх нормы, то их машины сразу становятся «исправными». С завгаром у них договоренность. Слесарей они подкупили. Начальство закрывает на это глаза: ему лишь бы план выполнить, а на все другое — наплевать.

В конторе угольного разреза на доске объявлений во второй половине месяца всякий раз появлялось объявление. В нем говорилось, что каждый рейс, выполненный водителем сверх нормы, оплачивается вдвойне. Хитрецы ждали этого объявления. Вот поэтому они и лихачили, не жалея техники.

Собрав сведения о простоях автомобилей «на ремонте» и количестве рейсов после него, о состоянии травматизма, особенно со смертельным исходом, об авариях на трассе, а также о динамике добычи и вывозе угля по дням месяца, я приступил к опросу водителей, регулировщиков, иными словами, простых работяг. Все они подтвердили, что я уловил суть, почему разрез ежемесячно лихорадит, и согласились подтвердить правдивость материала, который я опубликую. Вышел он под заголовком «График зовет к авариям».

Что тут началось!

Надо сказать, что начальники шахт и угольных разрезов чувствовали себя в городе неприкосновенными князьками. Реальная власть, а вернее — денежные ресурсы, были в их руках, а не у горкома партии и исполкома горсовета. К ним обращались с просьбой профинансировать какое-либо мероприятие, выделить нужному человеку жилье, фиктивно оформить кого-либо на работу. В их распоряжение были базы отдыха, отделы рабочего снабжения и многое другое. От них во многом зависело благополучие города, а также его руководства.

На другой день после выхода газеты проходил пленум горкома партии. Редактор был членом бюро и сидел в президиуме. Оттиски готовых страниц газеты мы носили ему для прочтения и на подпись. Он и читал их, сидя в президиуме. Думаю, больше для того, чтобы произвести впечатление на членов пленума. Вот, мол, какая у него ответственная работа: отлучиться нельзя!

Одну из полос поручили доставить мне. Я прокрался за кулисы сцены и подошел к редактору. Окинул взглядом наполненный людьми зал и трибуну. Надо же такое совпадение: за трибуной стоял начальник угольного разреза, который я подверг критике. Не стесняясь в выражениях, он ругал редактора и редакцию и требовал наказать меня и немедленно уволить с работы.

— Это клевета на весь трудовой коллектив», — гремел он на весь зал.

Честно говоря, я перепугался. Кто я, начинающий газетчик, по сравнению с опытным, авторитетным руководителем? Придя в редакцию, перечитал свой материал и готов был защищать каждое слово. Если позволят. Пришедший с пленума редактор сказал, что создана комиссия во главе с заведующим отделом пропаганды uj горкома партии и что она будет проверять достоверность материала.

— А у тебя подписи людей, с которыми ты беседовал, в блокноте есть? — спросил редактор.

— Нет. Я как-то не подумал об этом.

— Вот в этом твоя ошибка. Они могут сказать, что не давали согласия, чтобы их фамилии фигурировали в газете.

На другой день к редакции подъехал легковой автомобиль с открытым тентом. Меня пригласили в него, и мы поехали на разрез. «Вот так и в другое место увезут», — думал я грустно.

К моему удивлению, работник горома партии повел комиссию не к начальнику в кабинет, а по тем местам, которые указаны в моем материале. Почти каждая фраза в газете, которую он не выпускал из рук, была подчеркнута красными чернилами. И стал беседовать с людьми, фамилии которых находил в газете. Беседу начинал с вопроса:

— Начальник разреза приглашал Вас к себе в кабинет?

Это вызывало сильное смущение. Люди опускали глаза и молчали. Когда ответ задерживался, следовала фраза:

— Так вызывал, или нет?

Оказалось, что с каждым из них начальник разреза уже лично побеседовал. Не трудно догадаться, о чем.

Проверяющий ставил в газете «птички». Комиссия пообщалась с экскаваторщиками, побывала и на ухабистой дороге, и в мастерских, и в плановом отделе, и в бухгалтерии.

Когда были расставлены все «птички», мы вошли в кабинет начальника разреза. Он было снова набросился на газету и лично на меня, но был остановлен заведующим отделом пропаганды горкома партии. Сообщив, что проверка закончена и что по ней будет составлена справка для первого секретаря горкома партии, он встал, и мы удалились.

Несколько дней я прожил в тревоге. Наконец, редактор пришел с заседания бюро горкома партии сияющим и с радостью сообщил, что начальнику разреза за клеветнические нападки на газету и игнорирование критики объявлен строгий выговор.

Тут только отлегло у меня от сердца. Кстати сказать, с тех пор я никогда не боялся критиковать, кого бы то ни было, если был уверен, что прав на сто процентов.

Первый фельетон Василия

— Вася! Мы не можем делать газету из одних стихотворений! Давай нам небольшие заметки, зарисовки, репортажи, очерки — все, что сумеешь. Не стесняйся, больше пиши о своих земляках! Ты работаешь в колхозе электромехаником? Значит, ты бываешь всюду, на всех участках. Так что тебе и карты в руки. Прояви военную смекалку: ведь ты недавно со службы, сержант в запасе?

Так говорил заведующий отделом писем редакции районной газеты Сергей Семенович Синегубов, принимая от селькора очередное стихотворение. Это был сухощавый, уже немолодой человек. Строгий костюм, красивые очки и проницательный взгляд голубых глаз подчеркивали его интеллигентность, а веселая улыбка и простота обращения располагали к беседе и откровенности. Речь опытного газетчика скорее смутила юношу, чем ободрила.

— Я даже не предполагал, что газетные публикации так различаются по жанрам.

— А ты об этом пока не думай, — развеял сомнения журналист, — пиши, как Бог на душу положит. С жанрами мы позднее разберемся.

На молочнотоварной ферме в колхозе было два перспективных и равноценных коровника. Более опытные доярки по надоям молока вышли в передовые. О них и решил Василий написать свой первый материал.

Был март. С крыш падала капель. Среди осевшего снега местами блестели небольшие лужи. Косые лучи яркого солнца, отражаясь в них, отбрасывали зайчики на потолок красного уголка фермы, куда заглянул Василий. От этого в небольшом помещении было светло и уютно.

Переписал сводку по надоям молока. Прочел стенгазету. Осмотрел развешенные по стенам плакаты. А потом пошел в коровник.

Там шла обычная работа. Весна и сюда проникла. Солнечный свет, проходя через окна, в теплых испарениях казался лучами прожекторов. Настроение юноши было прекрасное, будто и самого его солнышко освещало изнутри.

Доярки в белых халатах и косынках казались ему необыкновенно красивыми. Особо нравилась ему Мария Ивановна Юношева. Василий залюбовался ее работой. Движения женщины было несуетливы, обдуманны. Она была в расцвете сил, стройна не по годам и очень пластична. Казалось, что она не работает, а развлекается игрой в доярки. После доильного аппарата она неспеша додаивала коров вручную. И это у нее получалось красиво. Каждую корову она называла по имени, гладила и разговаривала с ней. Дойку она закончила позднее всех. Но и молока сдала учетчице больше других.

Опубликовали его письмо без поправок и определили ему жанр — репортаж. Начинающий автор был этим очень доволен. Но доярки другого коровника буквально набросились на него. Это были молодые задорные девчата, певуньи и плясуньи. С ними Василий дружил, ходил в кино и на танцы. Среди них была и его двоюродная сестра Надежда.

Около Василия собрался весь комсомольско-молодежный коллектив коровника.

— Разве мы хуже работаем? — наседали девушки. — Там коровы раньше отелились.

— Теперь посмотри новую сводку: мы уже обогнали их, больше надаиваем молока! — говорила Надя.

— А Марья Ивановна — никакой и не передовик! — сказала острая на язык красавица Лида. — Петр Семенович, бригадир, к ней неравнодушен. Он, наверно, и приписывает ей надои.

— А скотник Михаил лучшие корма подкладывает ее коровам, — добавила Наташа.

Василий не знал, что и подумать. Марию Ивановну, казалось, все уважали. Если собрание — она всегда в президиуме. Да и опыта ей не занимать. Она доила коров уже тогда, когда комсомолки в школу бегали.

Обескураженного автора выручил скотник Филимон.

— Пойдем, Василий, покурим.

В тамбуре коровника он сказал, приглушив голос:

— Я точно знаю, что бригадир ей надои не приписывает и Михаил лучшие корма не подкладывает. Здесь дело в другом. Но доказать это трудно. И доярки, и скотники знают, что коровы у нее не самые лучшие. Все мы считаем, что она воды добавляет в молоко. Но как она это делает, непонятно. Разоблачить ее никак не удается. Побеседуй с моим свояком, Михаилом. Я вечерком к нему зайду, побеседую, чтобы он тебе доверял.

Скотника Михаила селькор хорошо знал. Огромного роста, в высоких резиновых сапогах, в шапке набекрень, с обнаженной волосатой грудью, он мог служить натурщиком для портрета сельского рубахи-парня. Василия он встретил широкой улыбкой и, закурив сигарету, признался, что давно подозревает Марию Ивановну в жульничестве. Но как это доказать?

Решили вместе вывести доярку на чистую воду. Уговорили присоединиться к ним учетчицу, жену Филимона. Она охотно согласилась.

Заговорщики установили за женщиной негласное наблюдение. Но ее поведение было безукоризненным. Надоенное молоко она, как все, сдавала через молокомер. Все действия доярки были на виду и не вызывали подозрения.

С дойки передовая доярка ушла как всегда, позже всех, аккуратно развесив и расставив по своим местам молочную посуду. Как только Мария Ивановна, переодевшаяся в шикарное пальто, покинула помещение, друзья внимательно осмотрели ее рабочее место. Придраться было не к чему. Вся молочная посуда чисто вымыта и поставлена вверх дном, чтобы и капли воды в ней не осталось. Не привлекло внимания и то, что в подвешенном на крюк ведерке оказалось литра два чистой воды. Водой запасались и другие доярки. Перед началом дойки они разбавляли ее кипятком и уже теплой подмывали вымя коров. Так они экономили время.

За неделю наблюдатели не продвинулись ни на шаг. И вдруг Василий, заступивший на негласное дежурство, заметил: Мария Ивановна работу начала не с похода за горячей водой, а с набора холодной. Видимо, забыла запастись? Когда доярки разошлись, заглянули в знакомое ведро. В нем — вода. Но и в следующий раз доярка начала работу с набора холодной воды. В чем же дело? Куда девается заранее набранная вода?

И вдруг наблюдателей осенило: доярка выливает запасенную воду в подойник! А потом доит в него коров. В бидон, куда она сдает молоко, входит двадцать литров, так что два литра воды заметить в большой массе невозможно. А до того, сколько раз женщина набирает воду для подмывания вымени, никому нет дела. Не оттуда ли самые высокие надои?

Договорились устроить засаду. Михаил спрятался в укромном месте, откуда отлично видел Марию Ивановну. Догадка заговорщиков подтвердилась. Доярка незаметно, даже не нагнувшись, вылила воду из ведра в подойник.

Осталось уличить обманщицу с поличным. Обсуждали разные варианты.

— Надо что-то в воду положить, — предложила учетчица. — И когда она будет сливать молоко в молокомер, это останется на марле.

Стали обсуждать, что подложить в ведро. Пробку или щепку — нельзя, они будут плавать, и доярка их увидит. Гайку? Она стукнет о металл ведра и подойника. Как же сделать так, чтобы доярка ни о чем не догадалась? Дома провели несколько опытов. И решение было найдено.

Наконец, изложили свои догадки председателю группы народного контроля Сергею Евсюкову. Он отнесся к заявлению очень серьезно. Чтобы обвинить в жульничестве орденоносца, члена бюро райкома партии и лучшую доярку колхоза, нужны были не только неопровержимые доказательства, но и определенное мужество.

Но троица не сомневалась в своей правоте и настаивала на организации публичной проверки.

Евсюков пришел к началу дойки в сопровождении депутата районного совета Виктора Гришина. Они расположились рядом с учетчицей. Михаил и Василий тоже были неподалеку. И вот настал решительный момент. С последними струйками молока на марлевый фильтр молокомера из подойника Марии Ивановны упал какой-то белый предмет.

— Что это у тебя из подойника выпало? — спросил Евсюков.

— Не знаю. Откуда что взялось…

— Зато мы знаем! — сказал Михаил, быстро взял и подал контролеру перетянутый нитками сверток из полиэтиленовой пленки. — Разверните его и прочтите.

Евсюков освободил сверток от ниток. Внутри оказалась увесистая гайка, обернутая в белую бумагу, на которой было написано: «Мы, скотник Михаил, учетчица Зинаида и электромеханик Василий опустили эту гайку с запиской в ведро доярки Юношевой, подозревая, что она выльет находящиеся там 2 литра воды в подойник».

— Что скажешь на это? — спросил депутат.

— Это мне подстроили! Я ничего не знаю! — громко закричала Мария Ивановна. Она побледнела, губы ее тряслись, взгляд лихорадочно бегал от одного участника к другому. Доярки коровника прислушивались к разговору и многозначительно переглядывались.

— Сейчас мы в твоем присутствии составим акт проверки работы доярок коровника, в котором укажем, что ты, Мария Ивановна, постоянно подливаешь воду в молоко. И сегодняшний случай этому подтверждение.

— Я буду жаловаться! Сейчас же позвоню первому секретарю райкома партии, он найдет на вас управу. Как вы смеете обвинять меня, члена бюро райкома партии, орденоносца, депутата областной парторганизации! Это вам так не пройдет. А ты, корреспондент, если напишешь в газету, горько об этом пожалеешь! И с работы полетишь, и из комсомола исключим.

Весть об изобличении доярки с ликованием встретили все животноводы.

— А теперь, Васенька, пиши опровержение к своему материалу, который ты напечатал в газете! — смеялись молодые доярки. — Или струсишь? Марья-то вон как тебе пригрозила!

Василий не струсил.

— А теперь ты написал фельетон! — воскликнул Сергей Семенович, прочтя рукопись селькора. — Так постепенно и другие жанры газеты освоишь.

Марию Ивановну из доярок перевели на должность заведующей продуктовым складом без всякого наказания. А Василию предложили стать штатным сотрудником редакции. Но он отказался. «Сейчас я пишу тогда, когда мне захочется, а в редакции придется писать постоянно, настроен ты на это или нет», — оправдывался он.

Но дело было в другом. Ему не давала покоя мысль о том, что пропадает диплом техника разведочного бурения. Для того, чтобы его получить, было потрачено четыре года упорной учебы. Тогда он был плохо одет, плохо питался. Но все преодолел и получил неплохую специальность. Он уволился из колхоза и отправился работать буровиком.

По Казахстану

Была ранняя весна. Работа на открытом воздухе в зимние морозы, доходившие до 50 градусов, ослабили мой организм, и я чувствовал себя неважно. С трудом отрабатывал смену. Потерял аппетит. И однажды решил: «Поеду на новое месторождение!» Работа буровому мастеру всегда найдется. Уволился и отправился в путь, в Тарбагатайский район Казахстана, в село Кызылкисек.

В Усть-Каменогорск добирался на самолете местной авиалинии. С высоты полета впервые увидел Бухтарминскую гидроэлектростанцию. Отлично была видна высокая плотина, которая подпирала огромное водохранилище. Картина напомнила детские игры, когда перегораживал ручьи. «Это то же самое, но увеличенное в тысячи раз!», — подумалось мне.

А дальше предстояло ехать автотранспортом. Небольшой автобус УАЗ уже ждал пассажиров. Водитель, казах средних лет, перехватил меня у кассы и предложил:

— Ты билет не покупай, отдай деньги мне. Посажу тебя на место кондуктора. С контролером я договорюсь.

В зале ожидания появился симпатичный русский парень. Мы оказались попутчиками. Он недавно отслужил в армии. Значит, будет с кем поговорить. Но вышла ошибка. Юноша не ориентировался ни в литературе, ни в политике, ни в спорте. Он только повторял:

— Вот брат у меня — во всем разбирается. Сам увидишь.

Из вещей у меня был рюкзак и ружье в самодельном чехле. Виктор, так звали парня, заинтересовался им. Я рассказал о своей одностволке, частично о своей службе на Дальнем Востоке, где и приобрел ружье. И решил повеселить человека.

— Спускаюсь я однажды на лодке по течению, шестом дно меряю. Изучаю фарватер речки, на которой стоит наша воинская часть. У берега незнакомый солдатик плещется. Понырял он еще немножко, а потом спросил: «Ну, как, вода холодная?» Он — в воде, я — в лодке! Сразу поправился: «Ну, как, клюет?» Понимаешь, он ждал вопроса, а я молчал, и тот сам сорвался у него с языка!

Парень слушал, открыв рот. Посмеялись. Я вышел в открытые двери, ведущие к летному полю, чтобы покурить на свежем воздухе. Мимо прошла девушка метеоролог. Видимо я засиделся на буровых вышках, отстал от жизни. Поэтому долго был под впечатлением, которые произвели на меня стройные ноги в легких резиновых сапожках на крепких икрах, рельефные груди и тонкая талия. А больше всего — беспечное, веселое выражение голубых глаз на симпатичном лице.

Только от того, что она прошла мимо, захотелось жить, творить, совершать подвиги. Даже явилась мысль остаться в этом Усть-Каменогорске и познакомиться с девушкой. Но я понимал, что никто меня не ждет и даже не подозревает о моем существовании. Так что нужно идти своим путем и не отвлекаться. Метеоролог проследовала к приборам, а я вернулся в зал ожидания.

Виктора застал в кругу людей, которым он говорил:

— Я стою в лодке, а он в воде и он меня спрашивает: «Ну как, вода холодная?»

При виде меня он смутился. А я понял, что у юноши за душой нет даже плохонького анекдота. А еще и со скромностью проблемы.

Сидение контролера было удобным, позволяло обозревать и окрестности, и пассажиров в салоне. Возбуждение от любования девушкой перешло в стойкое хорошее настроение. Ехали в основном безлюдной степью, желтой от пожухлых прошлогодних трав. В низинках еще лежал снег. Через какие-то промежутки у обочины дороги попадались каменные бабы. Это, видимо, были те самые места, о которых писал Абай Кунанбаев.

— Вы Абая Кунанбаева знаете, читали его книги? — обратился я к казахам. Они переглянулись и покачали головой: «Не знают».

— А Джамбула Джабаева?

— Этого знаем. Он акын, песни сочинял.

Приехали в казахское село, в центре которого располагались клуб, столовая и магазин. Пошли в столовую. Она была закрыта: выходной — воскресенье. У клуба афиша кино: «Доживем до понедельника». Это совпадение развеселило меня, хотя от голода было не до смеха. Купили хлеба и ели его всухомятку. К вечеру должны были добраться до другого казахского села и там заночевать.

Подъехали к неширокой речке в пологих берегах, русло которой от берега до берега устилала обкатанная разноцветная галька. Водитель сходу начал ее форсировать. Автобус двигался уверенно, вот уже достиг средины, где поток был самым быстрым. И в этот момент мотор почему-то чихнул и заглох. В салоне заохали и заахали, ругаться стали кто по-русски, кто по-казахски. Водитель говорит:

— А что я сделаю? Заводится только рукояткой. Будем ждать, может быть транспорт какой появится, перетащит нас.

На мне были резиновые сапоги. Я осторожно опустил одну ногу в воду и нащупал каменистое дно. До края голенища вода не доходила. Тогда я взял «кривой стартер» и, держась за капот, чтобы течение не сбило, отправился к радиатору. Начал крутить мотор рукояткой, а он и не думал заводиться. Сделал с десяток попыток, из сил выбился, а толку никакого. Уже и ноги стали мерзнуть — вода в речке была ледяная.

— На, возьми. — Из автобуса подали кусок хлеба с салом. Опять развеселили! Стал жевать бутерброд, внутренне улыбаясь. «Да, прямо сейчас богатырская сила ко мне явится!» Покончив с едой, снова взялся за рукоятку, крутанул и — о, чудо! — мотор заработал!

В следующее поселение въехали уже затемно. Меня, Виктора и еще несколько человек разместили в казахской избе. Утром пили чай за круглым столом. К хлебу хозяева подали тарелку с чем-то кашеобразным. Каждый брал на кончик ложки, откусывал хлеб и запивал чаем. Я решил, что это — пюре из некачественной картошки. Долго не хотел его пробовать, а когда решился, то зачерпнул пол ложки. Оказалось, что это — гусиное сало! Я и виду не подал, что оплошал с порцией. Виктор потом подкалывал:

— Но ты даешь! Сало — ложками ешь!

Погрузились в автобус, поехали. Конечная остановка — пристань на Иртыше. На другой берег нас перевез маленький речной паром. Там уже ждала грузовая машина. Все мигом забрались в кузов. Не поместилась только женщина с большими узлами багажа. Она возвращалась домой к маме после развода с мужем. Не стал теснить людей и я. Не оставлять же одинокую женщину на пустом берегу!

Женщина явно перепугалась.

— А ночь застанет, а волки нападут?!

Но скучать не пришлось. Мимо проходил трактор с прицепом. В райцентре я стал спрашивать про гостиницу.

— Не надо гостиницу. Я приглашаю к себе, — подошел ко мне казах лет сорока.

Мне рассказывали о казахском гостеприимстве, но все же я был удивлен, когда узнал, что человек специально задержался, чтобы пригласить меня в гости.

— Ты так старался для людей, — объяснил он. — Просто стыдно оставить тебя без внимания.

Утром вместо того, чтобы продолжить путешествие, мы с Кульбмамбетовым пошли на речку поохотиться. У казаха оказалось ружье «Белка» с нарезным стволом.

— Досталось по знакомству. А выходить на охоту с ним боюсь: разрешения нет. Да мне и не дадут, я не охотник. Давай с тобой обменяемся: ты мне оставишь свою одностволку, а я тебе отдам «Белку».

Я не был готов к такому разговору. Решил сначала сходить к геологам, а потом поговорить о размене.

До аула, рядом с которым работали геологи и буровики, регулярный транспорт не ходил, и я отправился пешком. Но не прошел и километра, как меня нагнала двуколка. Красивым молодым жеребцом управлял солидного вида казах лет пятидесяти, одетый в строгий городской костюм с галстуком. Нам было по пути, и казах пригласил меня в повозку. Он подробно расспросил меня о моих намерениях, при этом сам не сказал о себе ни слова. А я и не настаивал. Такая черта характера — не называть себя — присуща всем казахам руководящего состава.

Лошадь шла ровной крупной рысью. Мы спокойно беседовали, любуясь бескрайней степью.

— Ты охотник? У нас здесь дрофы было много. Очень хитрая птица: за километр охотника слышит. А вот здесь могут быть утки. Пойди-ка, посмотри, может, повезет.

Дорога в этом месте проходила рядом с небольшой речушкой, проложившей себе очень глубокое русло в высоких глинистых берегах. Правый берег, что у дороги, был обрывистый, а противоположный — отлогий, поросший редкими молодыми тополями. Я подполз к обрыву. Далеко внизу с воды снялась утка и, набирая высоту, уходила вправо. Стрелять приходилось вниз и в сторону, это так непривычно, но все решали доли секунды. Что самое удивительное — попал! Утка упала на сухое место. Кое-как спустился вниз с кручи. Вернулся с матерым селезнем.

— Хорошо стреляешь, — похвалил казах.

— Это — не я, это — ружье. Попал совершенно случайно.

В ауле, прощаясь, я предложил:

— Это вам за проезд. Рассчитываюсь утками!

Казах не сопротивлялся. Довольный этим, я отправился разыскивать попутчика, у которого брат был управляющим в этом отделении совхоза.

— Где живет управляющий отделением? — спрашивал я у прохожих.

— Десятник? Вот там живет, — отвечали встречные казахи.

Вскоре я уже здоровался с Виктором и его братом Евгением. Это был крупный, очень подвижный человек лет тридцати. В его манере говорить, в походке, в выражении лица чувствовались властность, самоуверенность, бахвальство, самолюбование.

— Ты не смотри, что мы в такой глуши живем! Зато у нас все есть! Здесь все мое, я здесь царь и бог! Пусть только кто-нибудь пойдет против — в порошок сотру!

Виктор, который всю дорогу ловил каждое мое слово, теперь постоянно куда-то отлучался, с ним невозможно было заговорить. Хотелось узнать, замолвил ли он за меня словечко. А Евгений быстро определился:

— К вечеру у нас тут будет банкет. Придут и приедут мои друзья. Тебя я не приглашаю. Нам чужие не нужны. А на квартиру я тебя устрою. Спроси Улдан, она говорит по-русски. Скажи, что от меня.

Мне захотелось задать вопрос о русском гостеприимстве. Но я решил, что этим только унижу себя, молча собрался и ушел. Настроение было испорчено.

А время уже перевалило за полдень. Я быстро разыскал Улдан и объяснил ей, что нужно остановиться на ночлег, а утром я уйду к геологам. Тут я по-настоящему удивился: Улдан говорила по-русски с чудовищным акцентом, с трудом подбирая слова. Я впервые осознал, что русскай язык для казахов — не родной.

Вышел старик, дедушка Шамшубай. Я учтиво поздоровался с ним, спросил, как его здоровье, сколько ему лет. Он ничего не ответил, только что-то спросил у внучки.

— Дедушка плохо понимает по-русски.

И она перевела ему все, что я спросил. Потом сама ответила, что старику семьдесят лет и что он болеет. Оставив меня наедине со стариком, хозяйка куда-то ушла. Вернулась с чайником и хлебом на деревянном подносе.

— Выпейте у нас чаю. Столовой в ауле нет. А на ночь мы вас оставить не сможем. Я — вдова, разговоры разные пойдут. Вы только не обижайтесь. Пойдите к немцам, они живут вдвоем, мать с сыном. Они вас пустят.

Не ожидал я, что окажусь в таком глупом положении. К дому, в котором жили немцы, я подошел уже в сумерках. Узнав в чем дело, встретивший меня у калитки рослый белокурый юноша провел в дом.

— Мама, — сказал он, — Сергею негде переночевать. Пустим его на ночлег?

— Боже мой, конечно! Располагайтесь. Вот вам домашние тапочки. Умойтесь с дороги, вот полотенце. У нас есть кровать свободная. Там вас и устроим.

Было слышно, как где-то заработал дизель-генератор. В комнате загорелись электрические лампочки. Я стал расспрашивать, как живется немцам среди казахов, как они сюда попали.

— Нас переселили с Поволжья. Мальчик мой был совсем маленьким, а теперь вот — жених! Люди здесь хорошие, добрые, отзывчивые. Вот только Десятник — настоящий изверг. Весь аул держит в страхе. Делает, что хочет. Людей обижает. Справедливости от него не дождешься. И пожаловаться некому — в районе все у него друзья да собутыльники. Участковый милиционер ему друг.

— А почему его зовут «десятник»? Обычно руководителя называют управляющим…

— Это фамилия такая — Десятник.

— Ну, и как конкретно он людей обижает?

— Наряды закрывает так, как ему захочется. Если кого невзлюбит — посылает на самые трудные работы, а начисляет копейки. Чтобы поехать на курсы шоферов или трактористов — у него нужно заслужить: в гости пригласить, стол накрыть, да не раз. Были случаи, что избивал людей. И все ему сходит с рук.

Утром я отправился по направлению к буровой вышке. Теперь уже знал, что никакого крупного месторождения в этих местах не открыли и никто никакую технику в эти края не гонит. В конце села встретил знакомого казаха, с которым ехал на дрожках.

— Как ночевал, Сергей? — спросил он. — Зайди в дом, покушай сурпу, из твоего селезня сварили. Птицу уже съели, а сурпа еще есть.

Женщина поставила передо мной миску с супом и хлебницу. Оказалось, что «сурпа» — это густой суп с пшеном. И очень вкусный.

Попрощавшись, вышел за околицу. Навстречу мне человек в комбинезоне. Им оказался буровой рабочий Иван Проскурин. Отстояв суточную смену, он возвращался к себе в деревню на отдых. Присели, покурили.

— Никакой перспективы у этой буровой бригады нет. Вышку скоро будут демонтировать. На этом разведка заканчивается. Так что скоро я останусь без работы. Поворачивай обратно, будешь мне попутчиком.

Чем хороши казахские степи, так это расстояниями. Домой Ивану предстояло идти всего-то двадцать километров. Жил он в небольшой деревне, населенной русскими староверами.

— Переночуешь у меня. В баньку сходим, жена должна натопить.

Делать нечего, отправился я в обратный путь. Шли вдоль берега неширокой, но бурной от весенних вод речушки. Иван достал из зарослей тальника удочку, вынул из рюкзака банку с червями и приступил к рыбалке. Я впервые видел такое снаряжение лески. На конце ее был тяжелый свинцовый шарик, а сантиметрах в пяти выше крепился короткий поводок с крючком и наживкой. При таком быстром течении и при такой мутной воде другим способом удить вряд ли бы удалось.

Не прошло и двух минут, как Иван поймал крупного хариуса. Я был увлечен новым видом ужения и легко согласился дать Ивану ружье, а сам уселся рыбачить. Постукивая свинцовым шариком по дну, вдруг ощутил поклевку и сам вытащил упирающегося хариуса.

Иван исчез надолго. За ловлей рыбы я не скучал, но уже начал волноваться. Наконец, охотник явился с пустыми руками. Не нашел он ни уток, ни какой-либо другой дичи. Но у нас была рыба для ухи, и мы бодро зашагали домой к Ивану.

В доме кроме жены было несколько соседок. Головы у всех были покрыты платочками. Иван сказал, что в селе — все до единого — верующие. Он один атеист. Баня действительно была натоплена. Что поразило меня: от каменки, сложенной из кусков плоского песчаника, исходил горьковатый пар. Много повидал я деревенских бань, но никогда не встречался с таким явлением.

На следующий день я добрался до райцентра. Решил зайти в редакцию районной газеты и рассказать о самодурстве Десятника. В редакции застал форменный переполох. Одни куда-то убегали, другие возвращались и вносили крупную рыбу. Что значит, если неподалеку огромное водохранилище! Все были возбуждены. Потом эту рыбу развешивали.

Мне, чтобы не скучал, дали подшивку газеты, и я увлекся чтением.

Газета выходила на русском языке. Короткие заметки, небольшие корреспонденции. Всю прошлую зиму я проходил на занятия в городскую редакцию в школу рабкоров и уже знал многие тонкости газетного дела. Газету в Зыряновске издавал хорошо подготовленный коллектив журналистов. Так что я рассматривал газету с профессиональной точки зрения.

Бросалась в глаза убогая верстка. И почти в каждом материале — грамматические ошибки. Не нашел я ни репортажей, ни фельетонов. Встречались только скучные тексты, которые можно назвать одним словом: «материалы». Создавалось впечатление, что делали газету ленивые, безразличные люди: лишь бы выпустить. Критических материалов вообще не было, не встречалась и рубрика «По следам наших выступлений». После знакомства с газетой пропало всякое желание общаться с кем-нибудь.

Как и обещал, пошел в дом к Кульбмамбетову. Казах встретил меня радостными возгласами, усадил за стол, напоил чаем с молоком. Рассказал, почему он не на работе. Оказалось, что он на пенсии по инвалидности.

— Много лет я проработал на свинцово-цинковом комбинате. Вот и получил силикоз легких.

К вечеру снова отправились на охоту. Но дичи не встретили. В темноте вернулись домой. Я торжественно передал Кульбмамбетову свое ружье.

В Заряновск, чтобы забрать трудовую книжку, возвращался тем же путем — на маленьком двенадцатиместном самолете. Устроился у иллюминатора и любовался пейзажем. Снова пролетали над Бухтарминской ГЭС с ее великолепной плотиной. День был солнечный, воздух — прозрачный. В гористой местности возникло много восходящих потоков. Самолет постоянно бросало в воздушные ямы. От этого всех пассажиров рвало, и они сидели, уткнувшись в бумажные кулечки.

А я под шум мотора, стоя у иллюминатора, напевал песни про «Варяга», про бродягу, который переплыл Байкал. В это время как-то само собой пришел к выводу, что пора принять предложение газетчиков — пойти работать корреспондентом.

В поисках художника

Молодой, но уже признанный художник Виктор Фынтынарь по-хозяйски устроился в кабинете Петра Иванова, редактора частной газеты «Мое подворье». Возбужденный, энергичный, весь во власти мечты о славе, о почестях, о деньгах, Фынтынарь стал задавать редактору разные вопросы. Похоже, что решил взять у него интервью. А фактически вел разведку относительно состояния предпринимателя, издателя газеты, к которому он и пришел. Даниил Владимиров «забыл» о встрече, хотя кабинет демонстративно оставил открытым. Дескать, «ждите», буду.

Петр Иванов размышлял в эти нестабильные и неспокойные дни, чем бы выделить в газете «гвоздевые» материалы? Решил, что лучше всего подойдут рисунки. Сам он этим искусством не владел, но очень любил картинки, выполненные карандашом или тущью. Иногда старался их срисовать собственной рукой, чтобы понять, как удается художнику добиться такой проникновенной красоты. В молодости он долго любовался рисунком под названием «Мещеры» в журнале «Огонек». На нем было изображено озеро, нависшие над водой деревья, зеркально отражающиеся в воде, приткнутая к берегу лодка. Было ощущение, что человек только что сошел на берег, оглянулся и увидел всю эту красоту.

Иванов тогда служил в армии и очень тосковал по родному дому, по озеру детства. Почти шестьдесят лет прошло с тех пор, когда он любовался рисунком, а помнит его до сих пор. Вот что значит сила искусства! Он вспомнил однополчанина, художника Вактора Ерофеева, которй также осваивал морзянку в учебном полку связи. Петр высоко ценил оформленные им стенгазеты и боевые листки, но больше всего ему нравились наброски портретов однополчан. Получив специальность радиотелеграфиста, они продолжили служить в разных частях и потеряли друг друга. Даже адресами обмняться не догадались. Но его величество случай помог впоследствии вернуть упущенное…

Ничего вразумительного не добившись расспросами, Фынтынарь достал мобильный телефон и начал названивать. Причем, разговаривал громко, основательно. Редактор из-за этого не мог работать. У секретарши предпринимателя Ангелины тоже зазвонил сотовый телефон. Отвечая, она вышла на балкон. Оттуда ее приглушенный голос никому не мешал.

— Вот, видите, как поступают воспитанные люди?

— А я, выходит, невоспитанный! — взвился художник.

Он позвонил еще несколько раз, но разговаривал уже не так шумно. А потом и совсем ушел. Редактор слышал, как Ангелина по телефону доложила об этом Владимирову, и тот вскоре вернулся в кабинет.

У Иванова даже мысли не возникло, чтобы предложить Фынтынарю сделать рисунки для газеты. Не воспринял он его как личность творческую. Скорее всего — как невоспитанного, самовлюбленного выскочку. А вот его приход помог ему вспомнить о своем сослужиыце. И он решил написать письмо Виктору Ерофееву. Адрес у него был, так как господин случай уже выполнил свою мистическую задачу.

…А было это так. В стране тогда только и разговору было, что о ГКЧП. За обедоенным столом в санатории тоже обсуждали это событие. Особенно горячо высказывалась симпатичная, высокая женщина средних лет. Она была членом партии, работала мастером смены на заводе. Они продолжили беседу, прогуливаясь по берегу лимана. При этом Тамара подробно рассказала о своем брате, художнике. О том, как ему не повезло на охоте: случайно убили одного человека. Какой он хозяйственный, какой у него ухоженный дачный участок. Только вот воруют все. Иванову надоело это слушать, и он сказал просто так:

— У нас во взводе тоже был свой художник — Виктор Ерофеев.

— Кто, кто? Какой он из себя?

— Высокий, симпатичный, скромный.

— Вы служили на Дальнем Востоке? В Биробиджане? С ума сойти! Ведь Виктор — мой брат! Вот я его обрадую! Это же чудо! Мы ведь могли и не встретиться, если бы меня определили за другой стол. Сколько же лет прошло, как вы демобилизовались?

— Больше сорока. Привет от меня передайте. Если не вспомнит, кто такой, скажите — комсорг взвода. Тот, кто при построении стоял на левом фланге.

Из Украины в город Орджоникидзе, теперь уже Владикавказ, и обратно полетели письма с самыми теплыми воспоминаниями о службе в армии, о солдатской дружбе. В то время служили по три года. После учебного полка Петр продолжил службу в маленькой часть под Хабаровском, а Виктору довелось служить в самом городе. Там его почти женили на дочери старшего механика судна. И жил бы он вместе с тестем и тещей на берегу Амура в роскошном бревенчатом доме. Но за три с лишним года армейской жизни соскучился по родителям, по родным местам. Позвал девушку с собой. А невеста отказалась ехать в Осетию. И Виктор сделал вывод, что любви, как таковой, «ни я, ни она не испытывали».

После ухода художника Фынтынаря редактор достал письма и внимательно перечитал. Вспомнились ученья, ночевки в палатках на снегу, морозы, при которых хлеб рубили топором. Посмотрел на штамп на конверте и ужаснулся: прошло больше двадцати лет! Боясь, что с Виктором в лихие девяностые могло что-либо случиться, он сначала потревожил письмом его сестру Тамару. Ждал ответа несколько месяцев, но его не последовало. Только тогда написал лично Виктору. Ответа тоже не было, и он заключил, что приятелю и его родным почему-то не до него.

Письмо пришло через полгода из города Владикавказа, из республики Алания. Людмила Ерофеева сообщала, что муж ее, Виктор, умер от рака легких в 2000 году. А Тамара, старшая сестра его, умерла двумя годами раньше. В письме женщина рассказала, что за день до смерти муж попросил бумагу и карандаш, что-то написал и спрятал под подушку. «Витя попрощался с нами, успокаивая нас. Он оставил о себе добрую память и как муж, отец, дедушка, друг. Светлая ему память, его родителям».

Опоздал редактор со своим обращением на одиннадцать лет. Значит, не суждено. Невольно стал размышлять о превратностях судьбы, о времени и о себе. Выходит, ему везет, что он до сих пор живет и занят творческой работой. Задумал вот иллюстировать газету рисунками. Отлично будет выглядеть газета! Только бы найти толкового художника!

Вспомнил о старом знакомом, который до развала страны работал в Доме художника, тогда еще частью быткомбината. Андрей никогда и ничего не делал без выгода для себя, а с редактора что возьмешь? Он сослался на занятость и дал телефон своего однокашника. Наивный редактор не понял главного: рисовать-то Андрей не умеет! Писал лозунги, оформлял вывески. Но не занимался рисунками.

Разумеется, порекомендованный ему художник тоже рисовать отказался, сославшись, что занят.

— Вот Семен Пейчев, — сказал он, — этот занимается акварелью. Он, пожалуй, сможет переключиться на рисунки.

Петр времени не тратил напрасно и одновременно вел разведку в нескольких направлениях. Он переговорил с директором городской детской художественной школы. Созвонился с художницей Дома Культуры, которая недавно вышла на пенсию.

Встретился с молодой художницей, которая сменила пенсионерку. Никто не взялся помочь ему в оформлении газеты.

Художник-акварелист согласился встретиться и обсудить проблему. Окрыленный предстоящим успехом, Петр поехал к нему на край города. У железной калитке его встретил цепной пес и стал исходить свирепым лаем. Наконец, показался сам хозяин, Семен Пейчев. Пса он привязал у собачьей будки, а гостя пригласил сесть за деревянный стол, стоявший посреди двора. Видимо, у гагаузов принято так принимать непрошенных гостей. Пес оказался у редактора за спиной. Он продолжал лаять все с той же силой.

Сам художник сел напротив. Лет ему было за пятьдесят. Петр стал рассказывать, что бы он хотел видеть на рисунках. А за спиной все лаял и лаял пес.

— Вы можете успокоить собаку?! — не выдержал Иванов.

Художник никак не отреагировал. По лицу его бродила еле заметная улыбка.

Казалось, он был доволен тем, что происходит. И верный пес, и редактор выступают на равных. Художник был спокоен, как сфинкс. Петр не знал, что он уже давно принял решение. Только подумал: «Ну что же они, художники, такие невоспитанные?»

Редактор разозлился и, подойдя к собаке, приказал:

— Фу! Замолчи!! Иш, расходился! Хватит позорить хозяина. Марш в будку! Я сказал — в будку!

Пес поджал хвост и спрятался, виновато поглядывая на хозяина. Но вскоре вылез и продолжил лаять. Редактор сообразил, что художнику плевать на то, что он рассказывает. У него разболелась голова. Он проглотил таблетку и начал прощаться. Художник, наконец, сказал, что принять заказ не может, потому что занят подготовкой к выставке. Иванов пошел, не оглядываясь.

После этого случая он больше ни к кому не обращался. Люди заняты своими делами. Как вот и сам он. Да и не дело художников — иллюстрировать газету. А ремесленники типа Андрея сами заимствуют сюжеты у фотографов, у кинорежиссеров.

Осталось проверенное средство — фотография. Это пока более доступно. Особенно теперь, когда в ходу цифровые фотоаппараты. Плохо то, что пользуются ими все подряд и фотографируют все, что пол руку подвернется. На некоторые газеты смотреть страшно: текста почти нет, сплошные фотографии. Никакие пропорции, даже элементарное чувство меры в иллюстрации материалов не соблюдаются. И все же Петр Иванов верил, что с настоящим художником-иллюстратором он еще встретится!

Глоток демократии

Было время, а это в начале шестидесятых годов прошлого века, когда каждая редакция районной газеты имела общественную приемную. Это для того, чтобы прием граждан вели не работники редакции, а общественники, то есть сами читатели газеты. Эффект от такого общения был очень высоким: простые люди лучше понимали друг друга! Так что любая жалоба не оставалась без ответа. Это сейчас, во втором десятилетии двадцать первого века, так называемые «общественные приемные» создают все, кому не лень: депутаты всех уровней, партийные организации и пр.

Год или два эта структура в редакции «Знамя труда» существовала формально. Никто толком не знал, как эта общественная приемная должна работать. Правда, все формальности были соблюдены. Составлен список лучших общественных корреспондентов. Раз в неделю кто-нибудь из них дежурил, вел, так сказать, «прием» посетителей. Но каждый раз рядом находился работник редакции, чтобы определить, кому следует адресовать жалобу и как ее правильно оформить. Посетители редко заглядывали в редакцию.

И только с возвращением после учебы в родную редакцию заведующего отделом писем Николая Агеева общественная приемная стала отвечать своему назначению. Все очень просто. Николай — человек ответственный и пунктуальный. Он тоже толком не знал, как должна работать общественная приемная, зато понимал, как нужно относиться к сельским и рабочим корреспондентам, как вести с ними массовую работу. И коли есть организация, значит, должен быть и план работы. А чтобы его составить, а потом выполнить, нужно коллективно обсуждать ситуацию.

Николай начал с того, что в определенное число каждого месяца стал рассылать по почте членам общественной приемной приглашения на заседание. И они привыкли к этому, стали охотно собираться, общаться. А когда почувствовали искреннее внимание к их мнению, то привели с собой новых энтузиастов. Набралось тридцать пять человек. Все — «молодые» пенсионеры, недавно вышедшие на отдых.

А главное — Николай определил среди общественников человека с задатками лидера и предложил избрать его председателем общественной приемной. Валерий Павлович Яковлев, фронтовик, бывший директор книжного магазина, очень грамотный и начитанный человек, стал после этого фигурой в городе значимой. Он с энтузиазмом взялся за дело. Будто только того и ждал, чтобы дали ему подходящую общественную нагрузку!

Вернувшись с проверки, общественники подробно рассказывали Николаю свои впечатления и выводы. А он все это фиксировал, оформлял в газетный материал и постоянно публиковал под рубрикой «Из общественной приемной». В комнате, в которой они встречались, постоянно слышались смех и громкие голоса. Умудренные опытом люди были очень довольны тем, что им уделяют время, с их мнением считаются. Они и анекдот свежий расскажут, и сами послушают. При этом от души посмеются. А уж задание по проверке письма или жалобы выполнят со всей тщательностью.

Николай Кириллович Косенков на этот раз проверял бытовую жалобу. Женщина написала в редакцию о том, что муж, дескать, грубит, оскорбляет, недалеко и до побоев.

— Нашел я этот частный дом, — рассказывает он Николаю и Валерию Павловичу. — Красивый деревянный дом, обнесен забором из штакетника, чистый, ухоженный двор, аккуратная поленница дров. Любо посмотреть! Видны мужские заботливые руки. Открывает мне молодая женщина лет двадцати пяти. Двенадцать часов дня, а она еще в ночном халате, волосы растрепаны. С разрешения прохожу через сени в дом. Мысленно отмечаю: лопаты, метлы, топоры, весь инструмент — на своих местах, все по полочкам расставлено и разложено.

— А в квартире застаю немытую посуду, неприбранные кровати, короче говоря, — беспорядок в классическом виде. И не проветрено: воздух спертый, застоявшийся.

Беседуем о жалобе. Она мне все то же повторяет, что в письме в редакцию написала. И я решил присмотреться к ней внимательнее.

— А не угостите ли меня чайком? — спрашиваю.

Она бы, пожалуй, отказала, да деваться некуда: я уселся к столу и жду, продолжая беседовать.

— Поленница дров у вас большая, аккуратная, — говорю ей, — дров на всю зиму хватит и останется. Двор подметен, приятно посмотреть. Печь не дымит, хорошо топится. Двери и окна утеплены. Муж всю зарплату домой приносит. Так это?

Она подтверждает. А сама по кухне мечется. Чайник кое-как нашла, воду на плитке согрела. Перебрала все банки-склянки, пока на заварку наткнулась. Ни варенья, ни печенья, ни меду не нашлось. Сахар на дне сахарницы. Хлеб стала резать, и это у нее не получается, руки не оттуда растут. Пеленки развешены — серые, застиранные. В углу женская обувь валяется грязная, начищенная.

Посадил я ее напротив и стал перечислять, что увидел. Она пытается оправдаться: ребенок у нее грудной, все время на него уходит. Тут я не выдержал:

— Да, Вы — единственная в нашем городе, кто дитя воспитывает! А как будете справляться, когда двое или трое их будет? Муж целыми днями на работе, но свои обязанности выполняет четко. А вы все время дома и не в состоянии постель заправить, посуду помыть? Муж правильно Вас ругает, есть за что. Я бы тоже не стерпел. Через неделю я снова приду, тогда и выводы будем делать. Я твердо пообещал ей вернуться. Проверять так проверять!

Николай Кириллович — простой труженик, пимокат по профессии. Воевал, имеет ранения. Живет в своем доме и отлично знает, как содержать домашнее хозяйство. Свое обещание он выполнил: еще раз побывал по адресу. На этот раз в доме был наведен относительный порядок. И женщина отозвала свою жалобу.

Время было такое — Хрущевская оттепель! Председатель общественной приемной вместе с заведующим отделом писем Николаем предлагают план работы, каждому определяют задание. Прием граждан теперь идет ежедневно, а не раз в неделю. Слава об общественной приемной быстро разнеслась по городу и району. Люди стали обращаться в редакцию, минуя милицию, отделы райисполкома, комитет народного контроля. Те даже претензии стали высказывать: а почему к вам идут, а не к нам?

А зачем к ним? В общественной приемной редакции людей встречают не какие-либо абстрактные дежурные или бюрократы, как в нынешних приемных, а конкретные, умудренные жизненным опытом люди: бывшие руководители предприятий, юристы, учителя, авторитетные рабочие и бригадиры. Почти на любой случай в общественной приемной найдется человек, который в состоянии проверить жалобу.

Но редактор Виктор Кинелев забеспокоился: слишком высока активность Николая и его помощников. Они перетянули на себя весь авторитет редакции, так что народ никого другого не признает, кроме заведующего отделом писем. Наслушавшись упреков в райкоме партии, в комитете народного контроля, от других руководителей городских организаций, Кинелев вместе с секретарем парторганизации Ириной Сорокиной решили действовать, то есть поговорить с Николаем. Дескать, шуму много в редакции в рабочее время, коллектив от работы отвлекается.

— Люди приходят, разговаривают, шутят — что в этом плохого? — спросил Николай.

— А ты сколько времени на них тратишь? Тебе работать вовсе некогда.

— Материалы из моего отдела поступают своевременно, в нужном количестве и

хорошего качества. Они постоянно выходят под рубрикой «Из общественной приемной». Какие ко мне претензии? Бывает, что писать приходится вечерами, но кому какое дело, когда я готовлю материалы? Вы просто придираетесь, вам даже нечего мне предъявить. А мужчин я попрошу, чтобы вели себя тише.

Иван Петрович Нечунаев до пенсии был директором хлебокомбината. Согласно плану работы решили провести на этом предприятии рейд-проверку. Это теперь общественных корреспондентов на территорию частных предприятий не пустят. А в то время наоборот — не имели права не пустить, все предприятия были государственными. Пошли вчетвером: Иван Петрович, Николай, Валерий Павлович и бывший инженер элеватора Сергей Кузьмич Хлебников. На проходной завода — охрана. Иван Петрович попросил соединить его с директором.

— Это я, Митя, здравствуй! Узнал? Мы пришли рейд-проверку у тебя учинить. Дай команду, чтобы нас пропустили.

В приемной директора всех облачили в белые халаты.

— Ну, Митя, показывай, как ты содержишь предприятие? Извини, не представил тебя: Дмитрий Петрович Демин, мой преемник. А это товарищи из общественной приемной редакции.

Обход начали с цеха, в котором поступающая на завод мука просеивается через большое механическое сито. Поступает мука по четырехгранному желобу, спускающемуся вдоль стены с верхнего яруса. В воздухе пахнет мукой, все поверхности в цехе припорошены тончайшим слоем мучной пыли.

— Сейчас увидим, как соблюдаются санитарные нормы, — сказал Иван Петрович и запустил руку между желобом и стеной. Там было скопление мучной пыли, вот он ее и взял в горсть.

— Посмотри, Митя: тут же рассадник клещей!

Мука была пронизана нитевидными образованиями, последствием переработки муки клещами.

— Отсюда паразиты проникают и в муку, которую просеиваете. Из-за этого вкус хлебы меняется.

Красный, как вареный рак, Дмитрий Петрович молча грозит кулаком начальнику цеха. А проверяющие уже спустились на этаж ниже, где в больших дежах замешивается тесто. Все дозируется — мука, вода, дрожжи, соль. Механизмы делят подошедшее тесто на порции, отправляют на конвейер, где ему придается форма. А дальше — в печь, а на выходе — горячие пахучие буханки!

_ Смотри, Митя! Пока публиковать ничего не будем, чтобы аппетит людям не портить. Но мы еще придем!

Владимир Степанович Пригожих предложил сделать рейд на городской базар, в мясной ряд. И вот почему.

— Ветврач из лаборатории идет вдоль прилавка и берет мясо на анализ: отрезает солидные куски и кидает на поднос, который за ним несет санитарка. Пока ряд пройдет — гора мяса получается. Я сам не раз видел. Потом это все уносят в лабораторию. И народ понимает: грабеж это под видом анализа. Узнали, что я из общественной приемной, обратились, чтобы повлиял.

В назначенный день четверо общественников во главе с Валерием Павловичем явились под видом покупателей в мясной рад. Вот показался ветврач. За ним с подносом идет санитарка. Только контролер ничего не отрезает, а только надрезает куски мяса, ограничивается осмотром. Санитарка забежала вперед, чтобы обратить на себя внимание.

— А Вы что здесь делаете? Не нужна мне Ваша помощь.

Так и ушли проверяющие ни с чем, не обнаружив никаких нарушений, но очень довольные. Просочились, значит, сведения о предстоящем рейде! И ветврача заменили, и поборы прекратились. Что и требовалось доказать!

Валерий Павлович предложил Николаю выехать в отдаленный поселок, бывший райцентр, чтобы проверить жалобу и заодно посмотреть на санитарное состояние торговли.

В редакцию обратилась пенсионерка, всю жизнь проработавшая почтальоном. Живет она пока одна в трехкомнатном особняке в центре поселка, сын в армии служит. Местное начальство решило, что слишком ей это просторно, пусть переедет в однокомнатную квартиру, а эту передадут другой семье.

— В мой дом решил вселиться председатель поселкового совета, — поясняла Кристина Петровна. — Я в этом доме мужа похоронила, троих детей подняла. Дочери уже замужем, сын скоро вернется со службы в армии. Его невеста ждет — поженятся. Куда им тогда деваться? Не имеют права меня выселять! Я заслужила, у меня полный стаж почтового работника!

С квартирой все стало ясно, так и объяснили возмущенному председателю поселкового совета.

После этого отправились в местную столовую. Общепит в то время был везде почти одинаковым. Взяли на раздаче первое блюдо, второе блюдо, компот. Валерий Павлович попросил, чтобы на столе был графин с питьевой водой. Его принесли.

Уж лучше бы этого не делали! Но, надо отдать должное непосредственности и бесхитростности работников столовой: они даже не подозревали, какой водой они пользуются! В графине в не совсем прозрачной воде плавала дафния и еще какие-то водные организмы. Их было видно невооруженным глазом! По требованию Валерия Павловича к столу сбежались главный повар, директор столовой, завхоз и официантка. Они стали заочно ругать водовоза, который привозит воду на конной подводе в большой деревянной бочке.

— Не моет он бочку, наверное! Совсем обленился!

Вызвали представителя санэпидстанции, составили акт о качестве питьевой воды в столовой. Получили от работников столовой сотни извинений за испорченный обед. Они унесли со стола все блюда, заменив их шикарной яичницей, зажаренной на сале. Представители прессы согласились на такую компенсацию.

Тут Валерий Павлович поделился с Николаем своей сокровенной мечтой: посетить местную рыболовецкую бригаду и приобрести у нее свежей рыбы. Рыбаки только что сдали на склад дневной улов, в котором преобладали средних размеров щуки. Купили по пять килограммов щук и задумались: как же их довезти свежими, если домой попадут не раньше, чем через шесть-семь часов?

На помощь пришла учительница пенсионного возраста, старинный автор и читатель районной газеты Мария Ивановна. Она пригласила газетчиков к себе домой, где их встретил суровый неразговорчивый старик, в прошлом бригадир рыбаков. Несмотря на болезненное состояние, он, ни слова не говоря, достал специальный кривой нож и тут же принялся потрошить щук. Газетчики были поражены его сноровкой. Щук он разрезал не так, как они привыкли видеть — вдоль брюха, а со спины вдоль хребта. Очищенную рыбу мастер посыпал солью. Домой они привезли ее в лучшем виде — готовую и для жарения, и в уху.

Неожиданно выразил свое недовольство председатель народного контроля Григорий Тихонов. А как же без этого! Начальство! Он вызвал к себе Николая с объяснением. Видите ли, он обещал передать особняк почтальонки председателю поселкового совета, а газетчики вмешались, испортили все дело. Но заведующий отделом писем был уверен в своей правоте: нельзя обижать простых людей ради благополучия начальства! После публикации в газете нескольких критических статей по бывшему райцентру и председатель районного комитета народного контроля, и председатель поселкового совета вынуждены были замолкнуть.

Редакционная общественная приемная была в это время в городе и районе бесспорным лидером по борьбе с любыми нарушениями порядка. Редактора Кинелева как успешного руководителя повысили в должности: он стал редактором краевой партийной газеты и переехал в Барнаул. Ирину Сорокину он забрал с собой. Но, как говорят в народе: Бог шельму метит! Не прошло и полгода, как в областной печати появилась разгромная статья председателя Союза журналистов Алтайского края. В ней говорилось о мошеннических махинациях недавно назначенного редактора. А в следующей публикации сообщалось, что его исключили из Союза журналистов и освободили от занимаемой должности.

Вместо Кинелева редактором газеты «Знамя труда» назначили Григория Тихонова, того самого, который до этого был председателем комитета народного контроля. Обходя новую для себя организацию, он зашел и в кабинет Николая. На столе на подставке увидел надпись: «Соблюдайте тишину!» И издевательски стал читать по слогам, сделав ударение в слове «тишину» на первом слоге:

— Соблюдайте тИшину!

— Не «тИшину», а тишинУ! — поправил Николай, чувствуя издевку. Минут через пятнадцать Тихонов вызвал Николая к себе в кабинет. Заведующий отделом приготовился к серьезному разговору, но неожиданно услышал:

— Сходи в магазин, купи мне папиросы.

— С удовольствием угощу Вас своими, но бегать за папиросами я не буду, — твердо сказал Николай. Да так сказал, что никаких кривотолков быть не могло.

Года через два бывший отдаленный район восстановили, и Николай отправился работать в возрожденную редакцию. Его притягивали просторы великой сибирской реки Оби, возможности заниматься в свободное время охотой и рыбалкой. Принявший у него общественную приемную новый заведующий отделом писем, выпускник Московского вуза Анатолий Пантелеев, сразу высказал свое кредо:

— Пусть общественники сами пишут свои материалы. Я за них этого делать не буду!

При таком подходе первым отвернулся от приемной Валерий Павлович, а за ним и все остальные. От работы общественников остались только хорошие воспоминания да многочисленные публикации в газетах, хранящихся в архивах. А Николай сделал из этого простой, но верный вывод: в любую организаторскую работу на благо людей нужно вкладывать душу, тогда только возможен будет результат. Так определял он роль личности в развитии общества.

Горбатого могила исправит

Придет время, когда Владимир Степанович назовет собкора старейшей областной газеты «Одесские просторы» Юрия Хромаева первым рэкетиром в районе. А тогда они были в приятельских отношениях. Юрий много раз выпрашивал редакционную машину, чтобы съездить в тот или другой колхоз. Юрия все жалели, так как видели, что ему очень тяжело ходить. Он сильно припадал на одну ногу. Палочкой не пользовался. Такая хромота — это «подарок» послевоенного детства. Мальчики всегда любили изучать найденные боеприпасы.

Юрий отлично разбирался в людях и умел преподнести себя в самом лучшем виде. Обаятельному, начитанному, отлично владеющему пером корреспонденту председатели колхозов всегда были рады. Или делали вид, что рады. И не жалели для него ничего. Продукты ему чаще всего отпускали бесплатно. Особенно охотно те, которые растут на земле. Да и другие тоже. «Поле — не меряно, овцы — не считаны…». От небольшого подарка колхоза не убудет, но это — гарантия, что Юрий не напишет о хозяйстве критического материала.

Так оно и было. За критическими статьями Хромаев ездил в другие районы. А материалы о своем районе выходили под лирическими заголовками: «Льются песни над лиманом» — это значит, хорошо «посидел» в узком кругу; «На крутых волнах лимана» — у рыбаков побывал, и так далее, в этом же духе. Как волк не трогает овец вблизи своего логова, так и Юрий не обижал руководителей района, в котором жил.

Вот и сегодня к концу рабочего дня Юрий пришел, чтобы в очередной раз воспользоваться добротой редактора и съездить в село на редакционной машине. Водителя, Николая Киссе, он давно «прикормил», вместе с прежним руководителем. В кабинет собкор вошел вместе с ним. Поздоровавшись, он выложил, зачем пришел:

— Я договорился с бригадой рыбаков, хорошей рыбы мне пообещали. Это недалеко, мы за час управимся.

Автомобиль на этот раз был неисправным: заводился только от рукоятки.

— Машина неисправна. По технике безопасности на ней нельзя ездить. Вот починим стартер, тогда приходи.

Так Владимир Степанович говорил. А сам думал: «Лучше бы ты совсем не приходил!»

— Когда-то о стартерах и не знали, — стал подводить почву под свою просьбу Юрий. — Все машины заводили рукояткой — «кривым стартером». Николай говорит, что его это не смущает, он согласен со мной съездить.

Владимир Степанович уже знал, что Николай не умеет правильно заводит мотор без стартера. Нет у него опыта.

— Значит, вы хотите поехать на неисправном автомобиле, а я вам должен разрешить?

— Это — под мою ответственность! — заверил Юрий Хромаев.

— И ты, Николай, согласен свозить собкора, а в случае чего — отвечать за последствия?

— Конечно! Да все будет в порядке! Не беспокойтесь!

— Добро. Поезжайте. Но чтобы к концу рабочего дня машина стояла в гараже.

Владимир Степанович, разговаривая с собкором и водителем, не случайно тянул время. Он одновременно размышлял. В первую очередь над тем, как этот факт использует против него выпускник Высшей партийной школы Евгений Сметанин. Обо всем, что происходит в редакции, он подробно докладывает секретарю по идеологии Акиму Васильевичу. Старается войти к нему в доверие и ускорить как получение квартиры, так и назначение редактором. Причем, сообщает все предвзято, извращенно.

На этот раз он сказал секретарю:

— Для нас, корреспондентов, машина неисправна, а для собкора Хромаева она на ходу. Это потому, что они с кем-то договорились и используют машину в личных целях.

Другая причина для размышления редактора — ему пришла путевка в санаторий: нужно подлечить больное сердце. Поэтому лучше бы машина стояла в гараже. Новый стартер, который прибудет в ближайшие дни, Николай может получить и поставить без него.

Юрий говорил правду: через пару часов они с Николаем вернулись от рыбаков. Жил собкор на пятом этаже, и водитель просто не мог не отнести инвалиду рыбу в квартиру. Поэтому он заглушил мотор. А когда вернулся — стал его заводить. Мотор сразу же набрал бешеные обороты. Такой нагрузки не выдержал вентилятор охлаждения радиатора. От него оторвалась лопасть и врезалась водителю в подбородок. Хлынула кровь. Заглушив мотор и держась за рану, Николай поспешил в приемный покой городской больницы. К счастью, собкор жил по соседству. Из больницы позвонили водителю домой, в редакцию.

Молодые журналисты бегом пустились в больницу. Но раньше там оказалась взрослая дочь Николая. Ему оказали первую медицинскую помощь. Рану перевязали, кровь остановили. Он лежал на кушетке. Дочь прилегла на него всем телом, как бы согревая. А сама думала о том, какой он большой, сильный и красивый мужчина. Она всего неделю жила с парнем, за которого собралась замуж, и была в состоянии эйфории от секса. Приехала карета скорой помощи, и пострадавшего отвезли в районную больницу.

— Эта авария — на твоей совести, — сказал Юрию Владимир Степанович.

— Ну, извини. Так уж вышло. Кто же мог подумать, что такое случится…

Редактор попросил знакомого водителя отогнать машину в гараж. Без суеты и каких-либо особых приготовлений тот крутнул заводную рукоятку, и мотор завелся на тихих оборотах.

— Почему у Николая так не получалось?

— Ваш водитель — «белая косточка». Он освоил вождение, вот и все, а в технике не разбирается. Разве Вы не заметили: у него в гараже постоянно находятся его приятели. Они проводят профилактику автомашине, а он им платит и угощает вином.

Водитель Владимиру Степановичу достался вместе со всем коллективом на новом месте работы. Лет ему под пятьдесят, по национальности — гагауз. Еще ребенком с родителями переехал из Бессарабии в Сибирь. Там окончил четыре класса начальной школы и больше не учился. Уже взрослым, имея специальность водителя и знакомых в криминальных кругах, вернулся на родину. Здесь женился на русской женщине, вырастил дочь, выучил ее в музыкальном училище.

Теперь вот у дочери, а вернее — у семьи, сложный период в жизни: она решила выйти замуж. Ничего в этом нет, казалось бы, особенного: все девушки выходят замуж. И каждая — по-разному. Его Галя — невеста видная, ростом — баскетболистка, но не красавица. Раньше она ни с кем не встречалась. Нашла своего суженого на берегу Черного моря. Отдыхали там всей семьей. Парень — красавец, такой же крупный, как Николай. И все бы хорошо, но оказалось, что он только что освободился из определенных мест, куда сделал вторую ходку. И родом был откуда-то из Казахстана.

Естественно, родители стали отговаривать Галю, но она влюбилась по уши и слушать никого не хотела. Из отпуска они приехали вчетвером, так как новоиспеченный зять тоже ни за что не хотел расставаться с девушкой. Николай пытался объяснить, что он не пара его дочери, что девочка — специалист, преподаватель музыки. А он — человек с сомнительной биографией и с непонятным будущим. Уж в этом водитель хорошо разбирался. И в казахском селе нет музыкальной школы. Когда Николай был травмирован, мужской разговор не был окончен.

На следующий день Владимир Степанович навестил водителя в больнице. Мужчина чувствовал себя бодро. Невнятно выговаривая слова, он рассказал, что в автомашине, в кармане передней дверцы, лежит рыба. Просил забрать ее, иначе будет вонять на весь гараж.

Вот она, «прикормка» водителя! Не зря он соглашался ехать с Юрием даже на неисправной машине!

— Возьмите рыбу себе. Не надо, чтобы у меня дома о ней знали, — почему-то настаивал Николай.

Поездку в санаторий пришлось отложить. Владимир взял бюллетень на неделю. По этому документу пребывание в санатории ему продлят.

Водитель места себе не находил. Его не столько беспокоила полученная травма, сколько поведение зятя, который твердо решил увезти свое сокровище. Николай назначил ему свидание в редакционном гараже на вечер и, весь в бинтах, сам пришел туда. Оба пили вино: зять — крепленое, другие вина ему не нравились, а сам через трубочку потягивал сухое. Жених обещал устроить для своей молодой жены райскую жизнь. Он заливался соловьем, а Николай, преодолевая боль, говорил коротко: «Размечтался!», «Красиво врешь!», «Не будет этого!».

Четыре вечера шли в гараже тяжелые переговоры. Они затягивались до полуночи. Редактор об этом не знал, а вот Сметанин каким-то особым чутьем пронюхал. В райкоме он рассказывал, что водитель и еще кто-то по ночам разбирают автомашину на запчасти, чтобы продать их. А потом вместе с редактором будут тратить деньги, чтобы восстановить. Редактор был приглашен к секретарю райкома по идеологии Акиму Васильевичу с объяснением. Ему не поверили, будто он не знает, что творится у него в гараже.

Пришлось навестить Николая в больнице. Водитель рассказал все, как есть. Не дождавшись, пока его выпишут из больницы, зять увез Галю в свой Казахстан. Владимир Степанович зашел к главврачу узнать о состоянии здоровья водителя. Дня через три его уже отпустят домой, будет приходить на перевязки. Здоровью его уже ничто не угрожает. Так что можно с чистой совестью отправляться в санаторий.

Его не было двадцать четыре дня. Водитель уже был на работе, получил и поставил новый стартер. Лицо его украшал розовый шрам на подбородке. Он рассказал редактору, что его вызывал в райком Аким Васильевич.

— Расспрашивал, чем я занимался в гараже. Вами интересовался: действительно ли Вы с Юрием часто выезжаете по личным делам в хозяйства? Я у него давно «на крючке», он обязывает меня стучать на Вас. А я ничего ему не рассказываю. А нечего рассказывать!

Примерно через месяц Николай попросил отпустить его на недельку: он поедет навестить свою дочь. Переговоры по телефону закончились тем, что Галя пожаловалась: у нее все воспалилось, гинеколога поблизости нет, не знает, что делать.

Вернулся он вместе с дочерью. И рассказал:

— Отняли у меня нож в аэропорту. Завели в комнату милиции и отобрали. Протокол составили. Просто понравился им мой нож. Я им рассказываю, что консервы им открываю, хлеб режу. Что нож кухонный. Не уговорил.

Неожиданно в редакцию пришел секретарь райкома партии Аким Васильевич. Свою карьеру он начинал большим начальником в лагере для заключенных.

— Пригласи-ка водителя, — предложил редактору. Вошедшего Николая он встретил шутливыми словами:

— Ты чего это — в бандиты записался? С кинжалом по стране разъезжаешь! Нам малява на тебя пришла: был вооружен, опасен.

Николай, слушая эти слова, улыбался. Видно было, что встретились два хорошо знакомых человека.

— Чего ты с таким большим ножом в аэропорт поперся? Тебя могли арестовать!

— И не говори! — отшучивался водитель. — Им нож мой понравился, вот и отобрали. Лет десять он у меня.

— Учти, чтобы такое больше не повторилось! Иди в свой гараж, ухаживай за машиной.

И пошел Николай «ухаживать». Наберет в ведро воды и поливает кабину, не вынимая ковриков. Металл постоянно мокрый, появилась ржавчина. Не водитель, а просто белоручка! Так кузов машины и сгнил.

И еще за ним особенность обнаружилась. Пока редактор или корреспонденты занимаются в селах своими делами, он быстренько съездит в колхозный винный склад. Наполнит пятилитровую канистру вином, и опять на месте.

— Что ты себе позволяешь? — возмутился редактор, когда случайно узнал об этом. — Ты же не сам по себе, а как бы от имени редакции. Какое ты имеешь право нас позорить? Еще раз увижу или услышу — уволю с работы. Чтобы канистру в машине больше не видел!

Какому же водителю хочется жить на одну зарплату? Николай потому и любил ездить и с прежним редактором, и с Юрием, так что и ему перепадало. А тут такой запрет!

У редактора опять заболело сердце, его уложили в больницу. На третий день пришел навестить его водитель. Он долго мялся, но потом сообщил, что у него забрали автомобиль. Теперь машина на штрафной площадке в Молдавии.

— Как она туда попала?

— Я, конечно, виноват. Поехал в дальний колхоз за арбузами. Купил сторожу бутылку водки, и он разрешил набрать, сколько я захочу.

— И сколько ты набрал?

— Много. Полный кузов, и даже на переднее сидение. В Молдавии у меня брат живет, решил отвезти арбузы ему. Чтобы в районе меня не засекли, поехал через Молдавию. А там остановили, машину арестовали, арбузы забрали.

— Если бы ты спросил у меня разрешение, я бы не отказал. Но коль ты свои делишки втихаря обтяпываешь, то сам теперь и выкручивайся. Чтобы машина была на месте! Всё!

Степан Владимирович как на картинке увидел хитроватое лицо водителя, когда он грузил арбузы. Трудился в поте лица, мечтая, как отвезет их к брату, а тот продаст. Вот и свежая копейка!

Когда редактор вышел на работу, машина уже стояла в гараже. Николай зашел в кабинет и сказал:

— У меня права забрали на три месяца. Что теперь делать?

— А Юрий тебя не выручил? Ты же ему всегда помогал.

— Ему некогда. Он по другим районам ездит.

— Что делать, спрашиваешь? Заявление писать «по собственному желанию». Три месяца ждать мы не сможем. Так что ты сам себя уволил.

Степан Владимирович вышел во двор покурить. В это время Николай, взяв запчасти, переносил их в соседний гараж.

— Так! Поворачивай обратно! Верни все, что уже отнес. Давай ключи от гаража!

Через месяц на очередном совещании редакторов в Одессе выступал инструктор отдела пропаганды, курирующий газеты. Он пытался блеснуть знанием жизни:

— Водитель травмирован, лежит в больнице, а редактор уезжает в санаторий! Своя рубашка ближе к телу!

Степан Владимирович сразу понял, что это — работа Сметанина. Хотел подняться и сказать, что инструктор занимается дешевым популизмом, собирает сплетни. Но потом решил не реагировать.

Наступили лихие девяностые годы. Отметив свое шестидесятилетие, он передал редакцию в другие руки. Но перед этим к нему пришли представители контрольно-ревизионного управления. Редактор им обрадовался: пусть проверят, чтобы потом разговоров не было.

Степан Владимирович долго еще оставался нештатным сотрудником. Попавший под сокращение Юрий был назначен заместителем редактора газеты. Более подготовленный, он стал вычитывать и править все материалы, диктовать свою волю. И вот однажды они встретились. Бывший редактор принес критический материал о рейдерском захвате предприятия. В нем фигурировали «кормильцы» Юрия.

— Я не пропущу этот материал! — заявил он.

— Кто ты такой, чтобы не пропускать? Да, вспомнил! Ты же сам — первый рэкетир в районе! Это ты ездил по складам и причалам. Из-за тебя наш водитель получил травму. Либо ты сам уйдешь из газеты, либо я посодействую этому!

Под благовидным предлогом Хромаев уволился. А Степан Владимирович перестал сотрудничать с редакцией. Пропала охота.

«Играй, гармонь любимая!»

Любите ли вы ГАРМОНЬ так, как люблю её я, как любит её народ, то есть всеми силами души своей за ее незатейливое устройство, за ее голосистость, такой любовью, на которую только способна пылкая человеческая натура? Если в программе есть телепередача «Играй, гармонь любимая!», я убежден, что ее смотрят и жители отдаленных сел, и крупных городов, и столиц. Где же еще можно порадовать душу восхитительным искусством музыкантов из народа! Ведь у многих в жизни первым музыкальным инструментом, который он услышал, была русская народная гармонь-хромка.

Я уже написал рассказ «Слепые музыканты» о сибирских баянистах — об инвалиде войны по зрению, учителе музыки, баянисте Павле Бородине и профессиональном баянисте Иване Маланине, который родился слепым. Маланин работал в Новосибирске на радиостанции РВ-76. Его баян звучал по радио почти каждый день. Его учеником и последователем считал себя Геннадий Заволокин, о котором я и хочу рассказать.

Пятнадцать лет прошло с того трагического вечера, как не стало одного из лучших гармонистов России Геннадия Заволокина, а созданная им программа «Играй, гармонь любимая! живет и радует зрителей и слушателей. Нет теперь и брата его, Александра Заволокина. Сейчас программу ведет старшая дочь, Анастасия, и ее младший брат, Захар. Продюсирует программу вдова Геннадия — Светлана Заволокина.

В молодости я, можно сказать, тоже был гармонистом. Подменял на танцах сельского музыканта, наигрывал вальсы, танго, «полечку», камаринскую. И когда в Колыванскую районную редакцию, что под Новосибирском, зашел Геннадий Заволокин, а было это в начале семидесятых годов, то мы с ним интересно пообщались. Он рассказал, что собирает частушки и что написал несколько своих песен.

Я же тогда пребывал в эйфории от рождения дочери и записал по этому поводу шуточные стихи. Как сейчас помню, там был рефрен: «Я тебе — гу-гу-гу! Ты в ответ — ни гу-гу. Ну, какой может быть разговор?!» Мне казалось, что музыкант на мои стихи может сочинить веселую, легкую песенку. Но натолкнулся на полное непонимание. Даже нотацию прослушал о том, что музыка — дело серьёзное. Да и что другое мог услышать я от юноши, который гордился тем, что окончил Новосибирское музыкальное училище? Естественно, это был максималист, который на всех, кто не музыкант, смотрел презрительно. Не уверен, что был он в то время женат, так как дочь его, Анастасия, родилась четыре года спустя после нашей встречи.

Так бы и забылся этот случай. Но где-то через год гармонь Геннадия Заволокина зазвучала по радио. Вместе с братом Александром с 1974 по 1991 год он работает в Новосибирской государственной филармонии в составе дуэта частушечников. Братьев можно было часто видеть на экранах телевизоров. Геннадий за этот период окончил Московский институт культуры. Теперь это действительно — Музыкант с большой буквы. Он издает сборники частушек, сочиняет и пишет песни. Талантливый организатор становится создателем, ведущим, художественным руководителем и режиссером популярной в России телепередачи «Играй, гармонь любимая». Братьев награждают званием «Заслуженный артист РСФСР». Забыть о таком человеке и о его детище не получится!

Высоко подняла братьев, а потом и всю семью, гармонь-хромка! Изначально она назывались «северянка». Хромкой ее стали называть из-за сходства с хроматическими гармониками, у которых высота звуков при смене направления меха не меняется. Со временем она окончательно вытеснила двухрядную венскую гармонь («венку») и стала основным видом русской гармони. В музыкальном училище Геннадий Заволокин учился на отделении оркестра русских народных инструментов. Гармонистов, как сам он потом признавался, не воспринимал как музыкантов.

Но пришел к нему однажды земляк из Новосибирской области Анатолий Жердев и предложил собрать съезд гармонистов. Институтский запал у Геннадия еще не выветрился, многие задумки витали в воздухе, и он идею подхватил. Отсняли передачу для местного телевидения. «Честно говоря, — вспоминал потом Заволокин, — в то время я смотрел на деревенских гармонистов свысока — считал себя профессионалом, ездил с братом Александром по стране с гастролями. Ни о какой телепрограмме и близко не мечтал. И вдруг Центральное телевидение показало наш съезд, дав ему название „Играй, гармонь сибирская!“. Пошел поток восхищенных писем, и мне предложили сделать еще пару передач, а затем еще и еще…»

Как пишет журналист Алексей Белый в очерке о музыканте, успех у программы был оглушительный — в 1986 году Заволокин вошел в десятку лучших телеведущих страны. Тогда же вместе с братом получил звание заслуженного артиста России. И все же программу не раз пытались прикрыть. Заволокин вспоминал об этом с юмором:

— Не раз в «Останкино» мне сообщали, что я делаю последнюю передачу. Но в последний момент всегда кто-то спохватывался и говорил о том, что программа нужна сельчанам и пожилым людям. При этом я всегда понимал, что моя передача выглядит на ТВ «белой вороной» — в ней нет выхоленных, прилизанных, заштампованных мутантов от искусства, которые в последние годы заполонили телеэкран. Мои герои вышли прямо из жизни. Редкая съемка обходится без того, чтобы не пришел яркий, живой человек и не «плеснул кипятку».

Геннадий считал, что очень многим он обязан Владу Листьеву, который называл «Играй, гармонь!» в числе своих любимых передач. В новой эфирной сетке, составленной Владом Листьевым, «Играй, гармонь!» стояла уже каждое воскресенье (до этого передача выходила крайне нерегулярно). После убийства Листьева никто не решился вычеркнуть из эфира программу о гармонистах.

Заволокину не раз предлагали перебраться в Москву, но он в столицу не рвался.

— Стоит мне пробыть в Москве три-четыре дня, как становится неспокойно на душе. Я сибиряк от роду. И этим все сказано. Я уверен: переберись я в Москву, передача бы долго не просуществовала. А если бы и просуществовала, то была бы другая, извращенная, что равносильно смерти.

Наверное, поэтому Заволокин, поднакопив деньжат, купил не квартиру в столице, а современную видеотехнику, после чего мог монтировать передачи в родном Новосибирске и с оказией передавать кассеты на ОРТ.

Геннадий Заволокин — автор около семисот песен, семи сборников частушек, пяти нотных изданий, автобиографической книги о создании программы «Играй, гармонь», различных статей, эссе, газетных публикаций. Он возглавлял иллюстрированный журнал о народном творчестве. Погиб он в автомобильной аварии на мосту через речку Шарап в Ордынском районе Новосибирской области. Похоронен на Заельцовском кладбище г. Новосибирска.

За рулем «Тойоты» сидел двадцатидвухлетний сын Геннадия Заволокина Захар. Находясь в областной больнице, куда его перевезли на следующий день после аварии, он рассказал о случившемся корреспонденту «Коммерсанта-Сибирь»:

— Мы с отцом отдыхали на даче в Красном Яру, а вечером ему нужно было сделать пару телефонных звонков. Поскольку сотовая связь работает только в Ордынке, поехали туда. Позвонили, купили в ночном кафе хлеб и направились обратно. Когда я подъезжал к мосту, скорость у меня была около 70 километров. Сгущались сумерки, поэтому я ехал с дальним светом фар. Когда миновали половину моста, в глаза ударил свет фар встречного автомобиля. Потом — сильный удар. Очнулся я от запаха нашатырного спирта: кто-то сунул мне под нос смоченную ватку. Отец сидел рядом весь в крови, и я стал вытаскивать его из машины. Дверцу с его стороны удалось открыть только ломом. Поднял его на руки, подошел к стоящему рядом «рафику» и попросил довезти до больницы. Но водитель отказался. Помочь мне вызвался водитель «Жигулей» четвертой модели. Отца положили на заднее сиденье, я сел рядом. Проехали половину пути, и я услышал, как отец начал молиться. Тогда я понял, что это последние его слова. Умер он у меня на руках.

Очень проникновенные слова написал по случаю его гибели Новосибирский писатель Михаил Щукин. «Бывают моменты, когда общая народная душа начинает неосознанно тосковать в ожидании… Хочется ей выпустить из себя боль и тоску, веселье и горе и долгое-долгое предчувствие счастья. Тогда и появляется художник — как правило, из самой гущи народной жизни, — которому суждено свыше выразить все эти чувства. Так появился Василий Шукшин со своими героями, ярко вспыхнула «звезда полей» Николая Рубцова, зазвучали по всей Руси православной негромкие, но удивительно проникновенные песнопения иеромонаха Романа.

Геннадий Заволокин — из числа тех творцов, кому дано «слышать» народную душу. Ведь она, живая душа, и в нынешнее смутное время взыскует все о том же: о Вере, Надежде, Любви. И все это есть в его песнях — то тихо-нежных, то буйно-веселых, а то неторопливо-задумчивых. Но при всей «разности» своей обладают они одним общим качеством — созданы на пределе абсолютной истины. Потому и неудивительно, что иные песни Геннадия Заволокина давно стали народными и живут, оторвавшись от автора, уже своей, самостоятельной жизнью, как уходят из родительского дома повзрослевшие дети.

…Он умер с молитвой на устах, а в багажнике покореженной и разбитой машины уцелела, разделив с ним последние мгновения жизни, любимая гармошка…»

Нашел я на карте и Ордынку, и дачный поселок Красный Яр. Знакомые мне места на берегу Оби. Не конкретно эти, а такие же, по которым хаживал с удочкой, с ружьем. Моё родное село на Алтае также называется Красный Яр. Мысленно проехал по дорогам, идущим то вдоль водоемов, то лесом. А в Интернете нашел многочисленные записи концертов и песен в исполнении братьев Заволокиных, отца и дочери — Геннадия и Анастасии. С годами Геннадий приобрел мужественные черты, отрастил бороду. А Анастасия в юности — как нежный цветок, и голосок ее — чистый и высокий. Два раза в год выходит журнал «Играй, гармонь!». Главным редактором в нем — заслуженная артистка России Анастасия Заволокина. Журнал продолжает традиции, начатые ее отцом.

Отдельно хочется сказать о Захаре. Отец точно гордился бы им. Мне понравилось, как он давал интервью. Пока Анастасия проводила кастинг, корреспонденту «Белгородских известий» Нине Рухленко удалось поговорить с заслуженным артистом России, соведущим программы «Играй, гармонь любимая!» Захаром Завыолокиным.

— Уже понятно, что будет отобрано в выпуск передачи о Белгородчине?

— Мы приехали снять простого русского человека в момент высокого творческого взлёта, попытаться успеть в 35 минут эфира показать красоту, «особинку» земли вашей, богатой прежде всего на людей… В каждом районе — своя изюминка. Отобран бесценный материал. Поверьте, передача о Белгородчине блеснёт яркой звёздочкой.

— Захар, а в чём же заключена эта наша, как вы сказали, «особинка»?

— В уверенности вашей, вам не надо доказывать, что это ваше, родное, корневое. Чувствуется, что вы этим дорожите и с малолетства начинаете прививать любовь к красоте русского слова и песне. Вы думаете, все к фольклору так относятся?! Встречаются и такие, которые считают: а что там вообще особенного, пьяный гармонист да матерные частушки…

— Так в чём же всё-таки заключается сила и притягательность русской гармони? Что за секрет такой в ней сокрыт?

— В её простоте, доступности как простому экскаваторщику, трактористу, не имеющему музыкального образования, так и доктору наук. Не зря же говорят: «Гармонь — это олицетворение русской души». Пусть эта фраза уже избита, но в ней заложен большой смысл. Всё идёт по цепочке — от сердца к кончикам пальцев, а те, касаясь кнопочек гармони, выдают вот такую мощную энергетику. А вообще гармонь — это загадка, и мы до конца её ещё не разгадали.

— Чего вы ожидаете, когда приходите на очередной кастинг?

— Открытия новых талантов. Ещё очень хочется, чтобы день был длиннее. Успеть бы отснять всё это. Желающих всегда много — только вот в Белгородском районе о себе заявили около пятидесяти коллективов. Сколько будет отобрано в конечном итоге, никто никогда заранее не знает. Определённой цифры нет.

— Но есть какие-то строгие критерии для отбора участников программы?

— Оценки мы за выступления никому не ставим. Просто есть рамки передачи. Что-то за историю программы было, и не раз, а что-то абсолютно уникальное, новое — белгородское, достойное показа на Первом канале. Люди, посмотрев передачу, должны сказать: «Вона как на Белгородчине играть-то умеют»! В общем, главный критерий песни каков? Чтобы тебе подпевать стали. Можно спеть поставленным голосом «Ой, камыш, камыш», но все маленько заскучают. А можно где-то и сфальшивить, зато исполнять с душой, так, чтобы простая русская бабушка, которая придёт послушать, захотела подпевать. Так что манера подачи очень важна, как и фольклорные особенности территории. Честно говоря, мы были просто в шоке от выступления одного из старооскольских ансамблей. Хотя столько всего уже повидали!

…Мне уже не суждено побывать в Новосибирске, постоять у могилы человека, с которым всего один раз разговаривал и о котором постоянно напоминают чудесные телепрограммы «Играй, гармонь любимая!» Посмотрел бы я на памятник Геннадию Заволокину, положил бы цветы и сказал: «Я тебе — гу-гу-гу! Ты в ответ — ни гу-гу. Ну, какой может быть разговор?» Однако, скоро встретимся, земляк! А пока я слушаю твои песни, проживая в Украине.

Мишка «Солнышко»

Михаил Петрович — мой двоюродный брат по отцовской линии. Автобаза, в которой он работает водителем грузовика, находится неподалеку от моего дома. Иногда мы случайно встречаемся, идем вместе и разговариваем. Вспоминаем село, в котором родились и выросли. О родственниках расспрашиваем друг друга.

Сегодня Михаил в настроении: получил зарплату, купил детям конфет, себе с женой, а вернее — себе — бутылку водки. Зовет меня в гости. А мне некогда, у меня еще рабочий день.

Город надвое делится железной дорогой. Это крупный железнодорожный узел, поэтому над многочисленными путями возведен высокий и широкий виадук. Поднявшись наверх, мы остановились, чтобы передохнуть и полюбоваться видом железнодорожной станции, панорамой города.

Михаил не выпускает из рук бутылку водки. Крутит ее и так, и этак. Конфеты он рассовал по карманам, а водку приходится нести в руках.

Остановились мы на краю виадука, разглядываем окрестности. С высоты город всегда кажется красивым. И вдруг — стукнуло! Это Михаил упустил из рук бутылку. Она упала на деревянный настил и не разбилась, а покатилась на край виадука. Не успел брат схватить ее, как она пустилась в путешествие по ступенькам. Степенно так покатилась, не разгоняясь, с какой-то постоянной скоростью! Подкатится к краю, который состоит из металлического уголка, и тихонько свалится на следующую ступеньку, на деревянную ее часть. Видимо, поведение диктовала жидкость, находящаяся внутри.

Михаил понимал, что в любой момент стекло может разбиться, поэтому прыгал рядом и пытался перехватить бутылку. Но посудина была как заколдованная. Докатившись до ровной деревянной площадки, а такие были на каждом из трех лестничных пролетов, она быстро шмыгнула по ней и снова с равномерной скоростью принялась считать ступеньки. Михаил извивался около нее, как акробат, но не успевал схватить. Вернее, он мог бы налететь на нее, как коршун на добычу, но боялся разбить.

Вот и следующая площадка преодолена почти в мгновение ока. Остался один лестничный пролет. Бутылка как заводная скатывалась со ступеньки на ступеньку. Брат мой все пытаясь ее поймать и сделать это как-то легонько. Стекло все-таки! И как только поллитровка упала с последней ступеньки на тротуар, Михаил, наконец, ее схватил. И удивленно осмотрел: целая! Ни трещинки, ни царапинки!

Михаил старше меня лет на шесть. Он в свое время отслужил в армии, потом завербовался на Сахалин и там встретил свою половинку. Вместе с Дусей они собрали деньги на строительство дома, построили его на краю города, ближе к природе, вселились в него и нарожали пятерых детей. Вот и спешил он сейчас в свое многочисленное семейство!

При разговоре у Михаила иногда чуть-чуть подергивается голова. Для постороннего человека совсем незаметно. Но я знаю, почему это происходит, поэтому вижу эти движения и живо вспоминаю Михаила в детстве. А оно у него было необычным.

Когда я начал познавать окружающий мир, Мишка уже был мальчиком лет десяти. Если среди взрослых заходил о нем разговор, то всегда спрашивали: «Он еще не отвык?» «Но уже реже», — отвечали родственники.

Речь шла об удивительной привычке мальчика: он резко поворачивал голову влево или вправо и лизал языком свои плечи. И не раз, и не два, а так часто, что на облизываемых местах появлялись дырки. Мать с отцом ругали его за это. Старшие сестры старались присматривать за ним. Но, все понимая, он с трудом преодолевал эту привычку.

Да и привычка ли это была? Скорее всего — последствие контузии от удара молнии.

Отец Мишки, Петр Михайлович, взял мальчика с собой в поле, километров за пятнадцать от села. Местность называлась «Громово». Это была самая высокая точка среди ровной степи. Здесь во время грозы постоянно сверкали молнии, ударяя в землю. В таком вот опасном месте была построена избушка, нечто вроде полевого стана. Гроза загнала отца с сыном и еще нескольких крестьян в это помещение.

Петр Михайлович очень злился, что рабочий день так бездарно пропадает, и матерился без умолку. Ему говорили:

— Перестань богохульствовать! Из-за тебя молния может ударить в избушку!

Люди как чувствовали беду. Каждый забился в угол, подальше от нелепой, наскоро сложенной печки, у которой даже задвижки в дымоходе не было. А Мишка наоборот, не хотел сидеть на месте и все топтался около плиты, открывал и закрывал дверцу. Отец несколько раз прогонял его, но мальчика как магнитом притягивало.

А гроза тем временем разгулялась вовсю. Все ближе и ближе слышались оглушительные раскаты грома. Последовал чудовищный удар по самой избушке. Мишка был отброшен от печки к входной двери и лежал там без сознания. Перепуганные крестьяне крестились и не двигались с места. Только Петр Михайлович, матерясь еще злее, подскочил к сыну и стал его тормошить, шлепать по щекам. Потом открыл дверь и подставил мальчика под струи дождя. Тут Мишка глубоко вздохнул и пришел в себя. Но с этого момента он был уже не тем, кем был раньше.

Вот и голова у него стала подергиваться произвольно то в одну, то в другую сторону. Сделает два-три качка, и все, будто и не было этого. И появилась привычка — лизать свои плечи. Суровый папаша и ругал его страшной руганью, и ремнем охаживал, внушая, что портить рубашки нельзя. Но помогало это медленно. Скорее всего болезнь отступала вместе с возрастом.

Мишка не отставал в росте от сверстников, играл с ними в любые подвижные игры. Да только проявилась еще одна странность. Стоило мальчику взглянуть на солнце, как он уже не мог отвести взгляда. Надо мяч ловить при игре в лапту, надо за дорогой следить, если колесо катишь, а он останавливается, как вкопанный, или продолжает идти бессознательно. И смотрит, и смотрит на солнце. Другие ребята могут взглянуть на светило, но на мгновение, оно же слепит. А Мишку солнечный свет как бы гипнотизирует. Он может идти, куда шел, или бежать, но глаз от солнышка отвести уже не может. Пока не упадет в яму или канаву. Позднее ребята догадались ловить его и силой отворачивать от светила. И приклеилась к Мишке кличка — «Солнышко!»

А какой же это был душевный человек! Всегда искренний, ни тени лукавства. Сказать, что простоватым был — не правильно. Подшутить над ним никому не удавалось, он моментально чувствовал юмор или фальшь. Мир ему был понятен и прост. Он даже пытался его улучшить.

Однажды через село проходила экскурсия городских школьников. Все деревенские ребятишки с любопытством рассматривали детей из другого мира. Их удивляли широкие соломенные шляпы, зонтики от солнца, рубашки с коротким рукавом. А Мишку впечатлили шортики. Он понял, как хорошо ребятам идти с незакрытыми ногами. Когда экскурсия удалилась, он пришел домой, снял брюки и аккуратно обрубил их топором чуть выше колен. Но не долго «Солнышко» щеголяло в «шортах»: мать на другой же день пришила штанины на место.

С годами последствия удара молнии постепенно исчезали, осталось только легкое непроизвольное подергивание головы, незаметное для непосвященных, вроде кивка. Медицинская комиссия не нашла в здоровье Михаила отклонений, и он был призван на службу в армию. Это было спустя два года после окончания войны. Там и приобрел специальность водителя автомобиля.

Когда строил себе дом, то не нанимал ни столяров, ни каменщиков, ни стекольщиков. Все навыки бондаря, столяра, плотника, кузнеца, рыбака, обувщика и многие другие он перенял у очень талантливого отца. Все, кроме привычки материться. Была у него на все случаи жизни всего одна не очень приличная поговорка, вот ею он и обходился.

…Возбужденный, раскрасневшийся поднялся ко мне наверх Михаил, держа в руке целехонькую бутылку зеленоватого стекла. Или стекло это такое прочное? Или ступеньки виадука незаметный наклон имеют, от чего скатывающаяся бутылка не могла набрать скорость? Или водка регулировала движение? Загадка на всю жизнь. И отгадка тут же. Такой случай мог произойти только с моим непогрешимым братом. С моим «Солнышком»! Судьба поулыбалась и вернула бутылку целехонькой. Ведь не для пьянства он нес ее домой, а для веселья. И для здоровья. Любые расстройства лечил он одним способом: водкой с солью. Нальет стакан, посолит так, что соль на дне останется, и выпьет. И болезнь как рукой снимет!

Кадровый вопрос

— Я, пожалуй, подам предложение, чтобы опыт вашего Петрова рассмотрели на заседании бюро обкома, — сказал Андрей Антонюк, просмотрев очередной номер районной газеты. — Заметь, Пал Палыч: статьи о зимовке идут почти в каждом номере, он очень грамотно, с разных сторон подходит к проблеме, под разным ракурсом. Чувствуется система, опытная рука. Не каждому это дано.

Разговор происходит зимой во второй половине дня в номере типичной гостиницы районного центра, где все удобства во дворе. Номер считается шикарным: он состоит из маленькой прихожей и большой комнаты, обставленной мебелью. Есть там телевизор. Из угла излучает мягкий оранжевый свет электрообогреватель.

Представителя областного штаба по зимовке общественного животноводства — инструктора обкома партии Андрея Антонюка — только что привез сюда секретарь райкома партии Павел Павлович Полубояринов. Ему, в прошлом профессиональному водителю, даже почетно доставлять инструктора в райцентр и увозить обратно. Он отлично усвоил, что всей политикой и экономикой, а также кадровыми вопросами руководят в области не секретари и члены бюро обкома партии, а инструкторы и заведующие отделами. И постоянное общение с ними, возможность быть на короткой ноге дают гарантию, что отзывы о его работе всегда будут положительными.

Пока Антонюк занят газетой, Пал Палыч выставляет на стол из большой хозяйственной сумки хлеб, сало, яйца, лук, жареное мясо, овечью брынзу, маринованные перцы и баклажаны, соленые огурцы и помидоры, колбасу, рыбу копченую и вяленую. Каждый продукт он нюхает и смачно крякает. Венчают это гастрономическое великолепие канистра с вином сорта «Каберне» и две бутылки коньяка. Сумку эту привез из болгарского села и оставил у дежурной по гостинице секретарь парторганизации колхоза «Победа» Иван Коцофляк.

Как бы нехотя поглядывая на занятие своего водителя, всем своим видом показывая, что это его не интересует, но предвкушая обильный ужин, Антонюк продолжил давать руководящие указания:

— Позвони, Пал Палыч, Петрову, пусть составит для меня справку о своих публикациях. И принесет ее сюда. А сейчас покажи сводку по надоям молока.

Читатель, видимо, догадался, что события происходят задолго до начала перестройки и приобретения Украиной независимости. Колхозы и совхозы в Буджакской степи были еще в экономическом расцвете, а партийные организации — всесильными. На период зимовки общественного животноводства и уборки зерновых колосовых в обкоме и райкомах партии создавались штабы, которые возглавляли первые секретари.

Прежде чем стать инструктором обкома партии, Андрей Антонюк работал в районной газете на севере области. Поэтому знал, какой ценой достаются и чем чреваты для журналистов острые, злободневные материалы в условиях тотального панибратства и круговой поруки. Ему случайно удалось вырваться из этого порочного круга. Первого секретаря его родного райкома партии друзья по комсомолу перетянули в обком партии. Вот он и привел с собой Андрея, так как без него не мог написать ни справки, ни доклада. Журналист к переменам в своей жизни отнесся с юмором. Еще недавно им помыкали, а теперь заискивают только потому, что он — работник аппарата обкома!

— Это будет неплохо — обобщить опыт работы Петрова, — немного помедлив, отозвался Полубояринов — Он у нас — член районного штаба по зимовке скота. Но не рано ли? Может быть, рассмотреть заслуги газеты в целом? Там не только Петров, но и Костя Коваль работает. А лучше всего — обобщить опыт всего штаба и райкома партии в целом!

— Думаю, как раз вовремя. Петров — в резерве на должность редактора газеты. А вот работу райкома обобщать, считаю, рано: надои молока по району низкие. А это говорит о том, что штаб недорабатывает.

Павел Павлович не понимал, почему Антонюк хвалит заместителя редактора Михаила Петрова? Работает действительно хорошо, но человек он не местный, приехал откуда-то из Сибири. Возможно, у него в обкоме есть «волосатая рука»?

Полубояринову совсем не нравилось, что авторитет этого заезжего газетчика растет. Редактор газеты Дмитрий Ильич Кройтор скоро выйдет на пенсию, и на его месте Полубояринов видел совсем не Петрова, а своего друга и свояка, человека местного — ответственного секретаря Костю Коваля. Между ними на этот счет уже была договоренность.

Полубояринов спустился на первый этаж к дежурной и позвонил Косте Ковалю.

— Приходи в гостиницу. Здесь Андрей Антонюк. О тебе поговорим. А теперь передай трубку Петрову. Для него есть персональное задание.

Забежав на минутку в райком партии, Пал Палыч доложил первому секретарю Александру Рожкову о том, что привез и поселил Антонюка. Коротко передал разговор о надоях и зимовке животных. А мнение инструктора о редакции утаил.

Сам же решил Петрова поприжать. Выставить его, так сказать, в неприглядном виде.

— Ты вот что, — сказал первый секретарь. — Плотнее займись Антонюком. Посиди с ним вечерком. Пусть Галина его навестит. Ну, не мне тебя учить. Незачем ему на фермы мотаться, сами ему все расскажем.

То, что Полубояринов оказался на работе в райкоме партии, было проявлением закономерности того времени. Начальник автопредприятия Петр Вержбицкий, видя служебное рвение своего персонального водителя, во многом ему потакал. Не без его помощи тот заочно получил высшее образование и был избран секретарем парторганизации. Ему, закаленному в застольях, доверялась теперь самая сложная «работа» — встречать и провожать областное и любое другое начальство. К этим услугам часто прибегали и секретари райкома партии. Район славился хлебосольством.

Местом для этого обычно служил полевой стан рыболовецкого колхоза. Неоднократно бывал на живописном берегу озера и заведующий отделом обкома партии Олег Бадулей. Для встречи гостей труженики голубой нивы традиционно готовили тройную уху.

Однажды на Пал Палыча снизошло какое-то вдохновение, и он произносил тосты один замысловатее и остроумнее другого. В этом ему, пожалуй, не было равных. Водитель в прошлом, он был близок к людям труда и уважал их юмор. В кругу руководящих товарищей также уже был своим человеком и изучил, какие шутки им нравятся.

Вы прочитали бесплатные % книги. Купите ее, чтобы дочитать до конца!

Купить книгу