электронная
196
печатная A5
644
18+
Записки Prostitutki Ket, или Я знаю, каков ваш муж в постели

Бесплатный фрагмент - Записки Prostitutki Ket, или Я знаю, каков ваш муж в постели

Переиздание

Объем:
396 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0051-7049-1
электронная
от 196
печатная A5
от 644

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть 1. Продлевать будете?

Георгий

Ну, признавайтесь, кто же там у вас живет?

Нежнейший Иннокентий?

Брутальный Александр?

Хитрый Яков Соломоныч?

Застенчивый Витюша?

Или, может быть, Антон?


* * *

…Я уже разделась, разложила резинки, смазку, и села ждать.

Он — полненький коротконогий колобочек, слегка дрябловатый и жизнерадостный, уже десять минут плескался в душе, фыркая там так, что слышно было даже в комнате. И когда я уже почти устала ждать, он, наконец-то, вышел ко мне. Конечно, совсем голый. Под пухленьким животиком болтался махонький и безобидный корешок. Колобочек задержался ненадолго в центре комнаты. Постоял. Подумал. Подмигнул.
Принял страшно гордый вид, мол, «как я, зацени», блеснул глазами, и…

Цыганочка с выходом! Хватайте билеты!


Он согнул руки в локтях, поднял их вверх, почти на затылок, кокетливо склонил голову набок и сделал три-четыре трудноописуемых движения. По кругу. Тазом.

Тыдынц! Тыдынц!


Я потрясенно молчала.

Колобочек принял озадаченность за восхищение и решил усилить эффект.

Он подошел ко мне, взял в руку своего уставшего и безучастного гусара, помахал у меня перед носом и на полном серьезе сказал:

— Знакомься, это Георгий.

И, обращаясь уже не ко мне — к нему:

— Георгий?


«Спокоойно, спокооойно, Кать!» — сказал мой внутренний голос, прыснул и уписялся.


— Привет, Жорик, — поздоровалась я, отмахнувшись от голоса и постаравшись сохранить почти серьезный вид.

— Ну нееет, — обиженно сказал Колобок, и уточнил, — он не Жорик, он — Георгий.

— Ладно, — я подняла руки, сдаваясь. Потом подумала, что дурковать — так дурковать, и спросила:

— Ну что, Георгий, познакомишься с Валюшкой?

И показала Георгию сиську.

Георгий молчал. Ни мне здрасьте, ни нам комплимента. Очевидно, он был не воспитан.


— Мы с Георгием хотим, чтобы было хорошо, — зачем-то сказал мне Колобочек и ласково потрепал его за холку.

Впрочем, вскоре оказалось, что насчет «мы» он слегка погорячился.

Дело в том, что Георгий, хоть и поначалу подскакивал довольно бодро, но оказался законченным нудистом — любая попытка приодеть Георгия в модный плащик заканчивалась полным крахом. Он капризничал, сникал и строил привереду.

— А может, так, без всего? — с надеждой спросил Колобок

— Нет, — сказала я серьезно. — Моя Татьянка так не принимает.

Колобок посмотрел на меня странно, задумался и спросил:

— В смысле? Какая Татьянка?

— Ну как… — неопределенно пожала плечами я. — Такая… Татьянка.

Он подзавис.

— Ну, хочешь, давай рукой, — перезагрузила я его.

— Не надо, — засопел он, — если рукой, то тогда я лучше сам.


— Ну, Георгий, давай, ну чего ты, — ныл Колобок через десять минут, страшно скручивая голову несчастному Георгию.

Жорик психанул и объявил нам всем бойкот.


— Эээх, Георгий, подвел ты меня, — тоскливо сказал Колобочек, вставая с кровати, когда час закончился. — И тебе не стыдно?..

Георгий понуро молчал.


Мой внутренний голос валялся и рыдал.


* * * * *


Извечная мужская мулька — давать своим пиписькам имена.

Не знаю, почему так, но встречаю часто.


Я общалась с Супермэном (он был действительно хорош), поднимала к бою Максимку, однажды говорила с суровым крупным Валентином (ооо, как он был умен!), а как-то долго объясняла апатичному Кириллу, что правила этикета предписывают вставать при дамах.

Кирюша, правда, оказался совсем не джентльменом.


Мужчины страшно любят своих мальчиков, гусаров, бойцов и одноглазых змеев.

Иногда настолько, что я даже думаю, что и женщина им нужна исключительно для того, чтобы похвастаться сокровищем.

Порноакробат

Я думаю, порнуху надо запретить. Она пагубно влияет на неокрепшие умы.

Ну или, допустим, разрешить, но только после медкомиссии. У психиатра.

И чтобы справку выдавал: «Сим удостоверяю, что пациент действительность воспринимает адекватно, допущен к просмотру фильмов формата ХХХ».


Нет, ну действительно, они ж насмотрятся, и начинают воплощать. И слишком удивляются, что в жизни все не так.


Приходит штрих. Ну так, штришок. Типок пренеприятнейший, высокий, лысый и худой. Очки, глазища за очками — блюдца. И почему-то дрожат руки. То ли от нетерпения, а то ли оттого, что на живую женщину в первый раз так близко смотрит. Ну да, не каждый год такое счастье.

Берёт на час.

Проходим в комнату, он раздевается, стыдливо прячет труселя в карманы джинсов и трусит в душ.

Пока он там — я медитирую: «Брэд Пит, Брэд Пит…»


Заходит после душа голый, кидает кости на кровать, я строю кошечку, мурлычу что-то глупое, ложусь, поглаживаю тельце, он поворачивает мою тушку на спину… Заходит снизу и начинает меня есть.

Я медитирую.

Брэд Пит икает где-то в Голливуде.


Минута, две, он явно вошел в раж, пищит и булькает; вдруг чувствую — ползу.

Ну натурально, по кровати вниз, и попа выше, выше, выше. И он такой — подтягивает ее вверх, подтягивает и сам приподнимается, приподнимается…

Я:

— Милый, ты чего?

— О! — говорит он вдруг скороговоркой. — А ты можешь встать на голову?

— Не поняла, — вдупляюсь я. — Зачем?

— Ну, будет как шестьдесят девять, только стоя. Ты будешь тут (показывает на постель) на руках, а я тебя буду сверху держать, ну и… Я видел так, хочу попробовать.

— И где же ты такое видел, зайчик? — маленько изумляюсь я.

— Ну как… ну в фильме видел…

— Милый, — мурлычу томно, — так будет неудобно. Да и я цирковое не кончала, акробатка из меня — не очень.

— Я тебя подержу сверху, — с готовностью подхватывает он, — ну давай так попробуем, а?


И, даже не дождавшись, что же я скажу, он тащит мою попу вверх.

Не буду описывать, как я старалась занять хоть сколь-нибудь удобное положение, пока он там кряхтел и надрывался.

Это ни фига не описуемо. Лицо в подушке, попа сверху, в глазах — тоска, и мысли бродят: «Уронит — сверну шею… Сначала себе, потом, если выживу — ему».


И вот пока я, морда красная (кровь-то прилила), пытаюсь удержаться и не грохнуться, стою и думаю «вот только бы не навернуться..», он сверху отрывается от процесса и задает мне потрясающий вопрос:

— А чего ты не стонешь? Тебе что, не нравится?

— Милый! — хриплю я снизу.- Мне не очень удобно, может, ты меня опустишь, как было?

— Ну нет! — как-то даже обиженно поучает он сверху, выглядывая мокрым из вареника. — Просто ты неудобно стоишь. Ты чуть подвинь руки, вот так…


И ножкой своей мою руку, на которую я упиралась, так аккуратненько — рраз! И подвинул.

Говорить, что было дальше?

Дальше был клубок. Конечно же, я потеряла равновесие, конечно же, он меня не удержал, конечно же, я грохнулась бедром об стену, и, конечно же, он навернулся сверху.


«В перевернутой кроватке ножки, ручки, сиськи, пятки.

Вот к чему всегда приводят в Камасутре опечатки» (с)


Я думала — все, с экспериментами покончено. Но когда он отполз и начал снова становиться на ноги — меня впаяло.

— Послушай, — сказала я, — я не акробатка, и вообще, я тяжела для столь странных этюдов, давай что-то стандартное, ладно? Попробовал — и хватит.

— Да ну чего ты? — заныл он. — Все ж нормально было. Вот почему они могут, а ты — нет?

— Кто они? — скептически спросила я.

— Ну они… девочки эти, — неопределенно пожал плечами он. — Те, что в фильмах.

— Милый, — глубоко вдохнула я, чтобы не треснуть ему по лбу, — милый, оставим девочек в покое. Давай лучше я тебе сама что-то сделаю, ладно?

Мне хотелось побыстрее с ним закончить.


— А ты можешь стать вот так, как на березку? — спросил он меня через пять минут, когда я только приготовилась лечь снизу.

— Зачем?! — спросила я, предчувствуя.

— Ну, смотри, — озвучил он план, — ты станешь вот тут, как на березку, если тебе тяжело — упрись об стену, попа будет тут, сверху, а ноги ты себе на плечи завернешь… ну и я тебя как бы сверху того… попробую… давай? Вот, я тебе подушку подложу, чтоб удобнее было.

— Ты решил сломать мне позвоночник? — съязвила я.

— Нет, ну почему сломать, — обиделся он, — я видел, вот они вот так становятся, ну вот смотри… — и он попытался меня поднять и загнуть.


— Тихха! Тиххха! — завопила я, понимая, что он все равно меня достанет, а так пусть уж лучше побыстрее закончит и уйдет.

Уж лучше я сама.

И я загнулась пятой точкой кверху. Любой каприз, однако. Видимо, ему сразу открылся благоприятный вид, потому что глаза за очками плотоядно засверкали.

— Сейчас я тебя сделаю! — сказал он громко и довольно.

Он попытался приступить к процессу, встал, скрутился весь на полусогнутых, вцепился в стену, прицелился, промахнулся, прицелился, догнулся, качнулся, оступился и…

…И наступил мне на волосы.

— Эээй! — завопила я.- С волос сойди?

— Ой, извини, — сказал он.

Но ногу переставил:

— Сейчас… сейчас я… Вот, да, вот так, сейчас…

Попал и начал.


Стонал он, видимо, тоже лишь потому, что в фильмах стонут, значит — надо.

Снизу я наблюдала — ему явно было крайне неудобно.

Я молчала и пыталась удержаться в долбаной березке, попой кверху, и с ногами на своих плечах. Ноги начинало сводить, а меня — плющить.

— А почему ты молчишь? — спросил он вдруг. — Ты что, фригидная?

Бляяяя…

— Ааа, аааа, оооо! — замычала я погромче.

— Воот! Воот! — довольно сказал он. — Сейчас я тебя, сейчас… сейчас..


Но сейчас все никак не случалось.

— Может, все таки по-нормальному? — аккуратно прохрипела я. — Ну, хочешь меня сзади?

— Да-да, давай так, — вдруг обрадовался он. — Только не сзади, а вот так…

Он лег на спину, я со скрипом разогнулась, он притянул меня к себе и выдал:

— Садись, но только поперек.

Я села. Поперек так поперек. Ну, все же лучше, чем на голове.

Я приложила максимум усилий. Я чувствовала: если не сейчас — придется мне еще висеть на люстре. На люстру как-то не хотелось. И я сделала все, что могла.


— Какая-то ты не такая, — сказал он после, отдышавшись.

— Да? — вскипела я. — А какая должна быть?

— Ну ты такая какая-то… холодная. Я же говорю — фригидная.

— Это почему? — не выдержал мой мозг..

— Нууу… — сказал он неопределенно. — Не стонешь, да и вообще… Это же не нормально.

— Зайчик, — сказала я вкрадчиво. — Видишь ли, зайчик, я не знаю женщин, которые в позе березкой будут стонать от восторга.

— Ну как это? — вдруг изумился он. — Ну девочки же получают удовольствие! Ну вот они же получают! И кончают. Это ты просто холодная.

Я закурила. Я задала один вопрос:

— Какие девочки-то?

— Ну как какие? — сказал он уверенно. — Ну, эти, которые в фильмах. Ну они же получают…


Его лоб был так близко, а соблазн — так велик!

Я удержалась.

Лапушка

— Зайка, давай быстренько, у меня очень мало времени! — заявил он прямо с порога.

И сунул мне заготовленную денежку.

Только разувшись, он зачем-то первым делом, понесся к окну и, прячась за шторкой, нервно осмотрелся — кто там ходит у парадной?

Похоже, не впервой и чисто рефлекторно.

В следующую минуту я узнала, что мужик женат и истерично сцыт от мысли, что жена его могла пасти. Ну да — от самой работы — и прямо ко мне.


Нет, сцут, допустим, многие женатые.

Но этот сцыт особенно, с размахом, от души.

Здравствуй, паранойка!

Видимо, жена и опыт научили.


Не узрев никого подозрительного, он чуть расслабился, и я смогла запихнуть его в душ. Через минуту после душа он вырос в комнате, пугливо косясь на собственный же телефон.

И я поняла, что жена — та еще штучка.


Начали мы стоя и с французской любви. Ну, то есть, он стоял, а я внизу любила.

Любила я его недолго, потому что ожил телефон. Ну да, из рук он его не выпускал.

Я замерла перед ним на коленях, с запасами за щекой, как хомяк, и вопросительно посмотрела снизу вверх.

Он кивнул мне — мол, детка, продолжай. И я продолжила. А что мне?

— Лапушка, — елейно внушал он трубке, поглаживая свободной рукой трудолюбивого хомяка. — Лапушка, да-да, я уже еду, нет, не задержусь. Да нормальный у меня голос! Нормальный, это тебе кажется. Нет, я один, ну что ты придумываешь. Да я тебе говорю — нормальный голос. Ага, целую… Давай.


Процесс плавно перетек в горизонтальную фазу. На этот раз поводок-телефон лежал рядом.

Впрочем, сие действо обороты набрать не успело, потому что через минуточку опять нарисовалась Лапушка.

— Да, зайчик, — схватился он за телефон.- Нет, это тебе показалось. Ты же знаешь, я люблю только тебя. Нет, я не задержусь. Я уже еду. Нормальный голос…


Я задумчиво отдыхала под ним, ощущая легкое шевеление внутри себя.

Он падал, мы его теряли.


— Блин, вот нашла время! — зашипел он, когда Лапушка закончила. — Каждый шаг контролирует, сука.


— Да, мась? — трубка ожила ровно через две минуты — Нет, лапушка, я уже точно еду. Нет, тебе показалось, все хорошо. Да, буду вовремя. Что-то купить? Ага, ну давай, я с магазина наберу.


— Слушай, — сказал он мне сразу после магазинной эпопеи, — давай как-то очень быстро будем, а?

Ну, быстро я вообще не против.

— Милый, — внесла я дельное предложение после четвертого звонка, когда даже мне стало ясно, что быстро мы не будем, ибо Лапушка не даст, — почему бы тебе не выключить телефон?

— Ты что? — шуганулся он от одной только мысли. — Ты что! Она мне потом харакири сделает, не раздумывая. Ревнивая — капец! Задолбала уже.

— Так чего не разведешься? — аккуратненько спросила я.

Его порвало в клочья:

— И что? Квартира ее, машина ее, а я что — с голой жопой останусь?


Похоже, с Лапушкой они друг друга стоят.


За те ровно полторы минуты, что она не висела в эфире, нечеловеческим усилием воли он успел-таки закончить. Впрочем, и это он делал как-то быстро и пугливо — очевидно, даже под моей кроватью ему мерещилась жена, сидящая в засаде.


И началась у нас вторая часть марлезонского балета.

Он метался по моей квартире, хватал манатки, обувался на ходу, и смутно напоминал персонажа мультика, который перемещался, оставляя в воздухе следы.

Ибо Лапушка истерила в телефоне так, что слышно было даже мне.


Вымелся он стремительно, на ходу успокаивая свою скандалистку, прикрывая рукой трубку и делая мне страшные глаза — чтобы я была как мышь.


Они, похоже, очень весело живут.

Я пожалела, что не запаслась попкорном.


Кстати, паранойя — штука заразная. Ибо еще полчаса после его ухода мне было слегка напряжно.

Иди знай — вдруг за дверью затаилась Лапушка?

Мальчик-колокольчик

Ну вот бывает же так, что ожидаемое с действительным не совпадает.

Бывает? Бывает!


Ну, например, смотришь, как у него в штанах возле коленки что-то выпирает, и думаешь — ого! Даже не простое там какое-то «ого», а такое, с придыханием, женское такое «оххххооо!»

И он раздевается, а там…

А там не ого, в общем, а совсем хи-хи.

А то, что «ого» было — так это кальсончик завернулся.


Или вот внезапно соглашаешься анально без доплаты, и вообще все очень недорого, потому что он, сволочь, торгуется нещадно, а ты сидишь четвертый день без работы вообще, и думаешь — черт с тобой, зараза, надо ж распочиниться. И вот пока он едет, красишься и надеешься, что пусть там хи-хи будет.

Он приезжает, а там по закону подлости…

Ну, не как кальсончик, конечно, но все равно ого. И не ого, а ого-го! Или даже ого-го-го-го! И по времени тоже — как будто он в процессе о России думает.

И стоишь, морду в простынь, и про себя так: нну свооолочь…


Впрочем, заболталась.

Это я просто все думаю — как же к главному-то подвести.

Ладно.

Явился тут ко мне намедни отличный экземпляр. Я даже удивилась — неужто бабы дают мало? У такого должно быть вообще на выбор — и на три рубля десяток. Высокий, видный, интересный. Морда красивая, мужская; щетинка, скулы, нос, глазищи.

Под свитерочком бугорочки: фигура, вид — ну все.

Ну ладно, думаю, может, просто за разнообразием пришел.

Денежку беру, говорю: милый, раздевайся и в душ, вот тебе полотенечко чистое, вот тебе тапочки — все время мою…


Ну, он и раздевается. Спокойненько так.

Брючки снимает.

А под брючками у него, на мускулистой крепкой попочке, отличненько сидят симпатичненькие, в кружавчиках и бантиках, розовые трусики. Шортиками.

Ну да, женские. А чё?

И не надо хи-хи — что, никто из мужчин никогда розовых женских трусиков не носил, что ли?


К трусишечкам ансамблем прилагались пушистые мужские ноги и белые хабэ носки.

А я еще подумала — ну почему же не чулки? И пояс.


И главное — деловито он так разделся, как будто ничего особого и не происходит. Ну подумаешь, кружавчики на мускулистой попке — та каждого первого раздень, там розовые кружавчики — а че?

Не, ну ладно, шарикам там, видно, неудобненько. Это да.

Неприспособлено бельишечко под яйки-то.


А! Ну, и в общем он так спокойненько разделся, что у меня и выбора реакции-то не осталось. Раз он не в шоке, так что я буду?

Я только сказала:

— Мммм, симпатичные…

Ну тут он совсем уже расслабился, пошел в душ. Выходит — ну что ты скажешь — опять в них! Надел, видно, специально.

Я ему аккуратненько:

— Ты раздеваться не будешь?

Он:

— Не, давай так.

Ну вот так он меня и трахал. Отодвинул только кружавчики свои. И главное — я вообще не поняла, что это было: на страпон я намекнула — не захотел (может, денег пожалел?), обзывать себя тоже не просил, и вообще ничего такого — просто в трусиках пришел — в трусиках ушел.


Но это ладно. Не в этом дело.

Я к чему это рассказываю…

У меня просто в ванной мои трусики сушились. Разные, забыла снять.

Он ушёл, а я смотрю — синеньких-то нету…

Стесняшка

Ходит мужичок ко мне один. Давно ходит, не часто, но давно.

Тем примечателен, что каждый раз как в первый раз.

Наверное, ему каждый раз стыдно, что он сюда пришел, а потому он все время делает вид, что раньше он — ни-ни.

Он, очевидно, на полном серьезе думает, что я его не помню и не узнаю.

Вот он пришел, дело сделал, а потом у меня — бабах! — и провал в памяти. И я ниче не помню.

До следующего раза. Разве не может так быть?

Он считает, что может.


Хотя я его по телефону уже по голосу узнаю. Есть у него нотки такие, характерные, чисто его.

И каждый раз — как в первый раз:

— Здравствуйте, я вот на сайте вас нашел…

И всякий раз он тщательно выпытывает, как ко мне доехать (хотя уже, по-моему, может с закрытыми глазами найти), я каждый раз тщательно пересказываю то, что и так ему давно известно.

Он каждый раз, заходя, как в первый раз, говорит: «Уютненько у вас тут. А где ванная?»

Я из раза в раз показываю ему, где.

Он каждый раз, стараясь не смотреть мне в глаза, осматривается по сторонам, старательно делая вид, что он тут впервые.

Я всячески в нем эту иллюзию поддерживаю.

Ну а чего?

Дурковать так дурковать.


А дальше — длинная сбивчивая речь про то, что он вообще-то к девочкам никогда не ходил, но вот решил попробовать, всего только один разик, вот… конечно, это не очень хорошо, наверное, но надо же когда-то попробовать и это…


В этот момент очень важно делать лицо кирпичом.

Это, надо сказать, дается мне с трудом, потому что я давно уже знаю, где в этой речи запятые.


Трахает он меня молча, сосредоточено и, я бы даже сказала, торжественно.

Как в анекдоте про молодую жену, которая, встав на табуретку, говорила: «Супружеский долг. Исполняется впервые.»

Только сопит.

Он, кстати, со мной на вы. Ну вот так — трахать меня ему карма позволяет, а на «ты» — нет)

Впрочем, это объясняет, почему он делает это всегда в торжественной тишине — обращаться к незнакомому человеку на «ты» дяде явно стеснительно, а говорить в процессе «Катя, отсосиТЕ» — что-то из серии когнитивных диссонансов.


Закончив, он зачем-то быстренько натягивает трусишки и бежит в ванную.

Выйдя, истерично одевается, стараясь не смотреть на меня, и на прощание, страшно смущаясь, произносит что-то вроде:

«Знаете, Катенька, вы хорошая, но я, наверное, больше не приду. Все-таки это нехорошо… я вот никогда до этого вот так… к девочкам… я вообще это не слишком приветствую, но надо же хоть раз попробовать… но я вот, знаете, наверное больше не буду этого делать»


— Да-да, конечно, — говорю, — очень жаль, до свидания.

И он уходит, стремно озираясь во дворе.

А через месяца три снова голос с характерными нотками:

«Здравствуйте, я вот на сайте вас нашел…»

Самый страшный клиент

А сейчас я расскажу, какие клиенты самые страшные.


Вы думаете, извращенцы со страпоном?

Нет.

Бритоголовые распальцованные?

Нет.

Пьяные?

Нет

Укуренные?

А вот нет!


Самый большой кошмар проститутки — это клиент, искренне желающий, чтобы она получила оргазм! И не просто желающий, а делающий все, чтобы она его таки получила.


Им кто-то когда-то сказал, что проститутки не кончают, и осознание этого перевернуло их понимание мира вообще и секса в частности. И теперь они затрахивают всех встречных баб до полного, блин, оргазма. Потому что им вот, наверное, для самооценки необходимо, чтоб от него, блин, проститутка кончила. А то он спать спокойно не сможет.

Да.

От меня только что такой ушел. И сижу я — глаза в кучку, ноги в раскорячку. Отхожу от стресса.


Ничто, как говорится, не предвещало. Зашел такой себе обычный дядечка — из тех, кого на улице встретишь — не обернешься; разделся, в душ, в кровать..

Резинку натянули и погнали. Минут десять он меня потрахал, я уж думала — все, скоро будет готов. И тут он останавливается, и так внимательно-внимательно глядя мне в глаза, выдает сакраментальную фразу: «я хочу, чтоб ты кончила…»


«Итить твою мать, профессор!»


И на-ча-лось.

Через три минуты я изобразила ему оргазм.

Он просиял, промурчал что-то вроде «ну вот, хорошо же», и продолжил на мне наяривать, периодически останавливаясь, чтобы не кончить. (Ой, ну как я эти мансы не люблю!)


Еще через пять минут я поняла, что пора изображать второй, а то он не успокоится, и скорчила оргазменную судорогу.

Дядя засветился, но кончать сам, судя по всему, не собирался. Точнее, кончать он совершенно точно не собирался. Он останавливался поминутно, и я видела- всячески держится.

Всё, лишь бы мне было хорошо.

Я с тоской подумала, что у меня закончились огурцы с помидорами, салат на ужин сделать не из чего, и надо бы сходить в магазин.

И изобразила третий.

На моем третьем обычно кончают все.

Только не этот террорист.


Он вертел меня во все стороны.

Он трахал меня раком, боком, и с подскоком, дергал за грудь (очевидно, это изображало изысканные ласки), каждые полминуты спрашивал: «Ну что, хорошо тебе?», и приговаривал «Ну же, девочка, да, да, кончай! Давай!»

Я мычала, что мне неимоверно офигенно. И давала.


Через полчаса я намекнула ему, что я и так уже три раза, и что если это все счастье для меня, то больше не надо, и пора бы ему таки закончить самому и покурить.

А он сказал: «Это пока три! Со мной недавно одна, твоя коллега, шесть раз кончила! Ты же тоже так хочешь, я знаю….»


Коллега! Если ты это читаешь, я хочу тебе сказать — это ты зря!

Ну почему, почему ты не изобразила ему всего лишь два?

Ну почему шесть?!

У него же мировоззрение в клочья порвалось! Он же теперь всех на своем пути затрахает до смерти.


Короче… пока я не выдала ему на гора шесть оргазмов, он, зараза, с меня не слез.

После седьмого, бонусного, он позволил себе закончить, и еще долго лежал с неимоверно довольным лицом, и все спрашивал: «Ну что, хорошо тебе было? Видишь, тебя же наверняка не часто так хорошо трахают! А я всегда думаю о женщине в первую очередь!»


Альтруист, блин.

Дверь я за ним закрывала с чувством бооольшооого облегчения. Где-то в глубине сознания шевелилась мысль, что неплохо бы ему на прощание забить в спину осиновый кол.

Он ушел довольный аки слон, и пообещал заходить еще.


Я знаю точно — для него меня не будет дома.

Оперный певец

Этот начал без предисловий:

— А вы знаете, Катерина, какой человек к вам пришёл?

И гордо посмотрел на меня, демонстрируя сначала фас, потом и профиль.

Я рассмотрела. Его лицо мне не было знакомо.

Достаточно полный, лет сорока пяти, вид он имел жутковатый. У него были рыжие волосы, абсолютно белая, как у альбиноса, кожа на лице, такие же белые брови и ресницы, и самое главное — на глазу было бельмо. Я подумала про себя, что Азазелло в сравнении с ним — отдыхает, и что если бы не деньги, то я бы — ни за что, но вслух, конечно же, сказала совсем другое.


Я облокотилась на дверной косяк, изобразила настоящую заинтересованность и спросила, не без доли юмора:

— Какой же?

— Великий, — сказал он. Значимо так сказал. И ещё раз продемонстрировал мне профиль.

Я стояла и молча улыбалась. Надо было, наверное, что-то говорить, но я искренне не понимала, что.


Он явно ждал моей реакции. Пауза затянулась. Сказать честно, я силилась вспомнить, где я могла бы его видеть — а то, может, он известный депутат или, скажем, актер, — но увы, он был мне точно не знаком.

— Нет, — сказала я, — не узнаю.


Он на секунду расстроился, сделал вид, что обиделся, но быстро взял себя в руки. Видимо, собственное величие не позволило ему долго обижаться на ничтожество вроде меня.

— Я, Катерина, — сказал он назидательно, как глупой школьнице, потом сделал паузу, явно давая мне прочувствовать собственную ничтожность, — так вот, я, Катерина… Великий. Оперный. Певец.


Не знаю, насколько был велик он, но лично я в опере не была ни разу. В своё время мне хватило и балета с филармонией.

Я не понимаю опер — для меня это несусветная тягомотина. То ли слуха у меня нет, то ли мозгов — не поняла пока.

И пока я доставала чистое полотенце, попутно размышляя над тем, кто же я на самом деле, он запел.

Гахнул так, что я подскочила. Это было совсем внезапно.


Я застыла с полотенцами в руках, и мне подумалось вдруг, что соседи, должно быть, уже набирают 102. Время-то не раннее, да и голос у него такой, что окрестные коты — ясное дело — попрятались сразу.

— Тссс! — замахала я руками и затолкала оперного в душ.

Плескался он там долго, от души. И ладно бы просто плескался — он пел. Видимо, решил приобщать меня из ванной.

Через пять минут я постучала в двери. В моей ванной особенно хорошая слышимость, а дарить соседям прекрасное после одиннадцати мне показалось дурным тоном.


Он вышел минут через десять и был абсолютно гол. Ну как гол — на его хммм… эрегированном члене болталось полотенце, которое он заботливо поддерживал руками, дабы не сползло.

«Маниакальный шиз», — грустно подумала я.

Я знала, что будет дальше. У меня опыт. По всем законам жанра он должен был скинуть сейчас полотенце и с гордым видом продемонстрировать мне свое недлинное достоинство. В том, что оно не будет длинным — я ни на секунду не сомневалась. У мужчин подобной комплекции хороших почти никогда не бывает.


Я угадала по всем пунктам. Он действительно картинным жестом циркового фокусника, срывающего разноцветный платок со шляпы с кроликами, стянул с себя полотенце и, действительно, его достоинство оказалось очень небольшим.

Дальше я, ну тоже почти по законам жанра, выслушала длинный и заунывный монолог про гордого, но одинокого змея, который жаждет женской ласки, а под конец тирады еле сдержалась, чтобы не заржать заливисто, вслух, когда он, выделяя каждое слово, сообщил мне, что всем его змей хорош, жаль только, судьба размерами обделила — дала всего восемнадцать, а хотелось — двадцать пять.


«Двенадцать и не больше» — констатировала я про себя. Мой глазомер ещё ни разу меня не подвёл.


Дальше была настоящая жуть. Он топтался на мне минут сорок. Через десять минут после того, как он начал, я поняла: специально не кончает, сволочь. Потому что в те моменты, когда финал был уже близок, он останавливался и… начинал назидательным тоном, не слезая, пересказывать мне разные либретто.

Пот по нему тек струями, но он держался стойко.

И лишь поняв, что час подходит к концу, и сейчас я точно психану, он перестал задумываться о вечном, зачем-то выскочил из меня, откатился на бок, махом стянул презерватив и… мощно испачкал мне грудь.


Я озверела. А он запел.

Старикам здесь не место

Есть у меня один клиент постоянный — дядя Геша. Он один из немногих, кто посещает меня, будучи в столь почтенном возрасте. Обычно он звонит в дверь тремя короткими звонками и одним длинным. Он сам придумал такой хитрый, как он считает, способ. И невероятно этим гордится.


Ещё дядя Геша никогда не приходит с пустыми руками. В руках у него всегда бабаевская шоколадка и одна гвоздичка.


Гвоздичка — это вообще отдельная тема. Видимо, дядя Геша считает меня передовиком, раз с таким упорством носит именно этот цветок на протяжении уже двух лет. Порой мне даже кажется, что хорошо, что гвоздичка одна. Ведь если бы он две носил, это заставило бы задуматься…


Дяде Геше за семьдесят. Точнее, я бы даже сказала, что под восемьдесят. И у него давно уже ничего не стоит. Но это дядьгешиного пыла не умаляет. Он методично, раз за разом, пытается настроить свой аппарат на боевой лад. Стоит ли говорить, что это бесполезно.


Так вот — вернёмся к приходу дяди Геши.

Он всегда заходит, хитро улыбаясь. Расшнуровывает кожаные кроссовки (в любое время года), поднимает на меня голову и достает из кармана брюк небольшую шоколадку, которая всегда почему-то оказывается просроченной. Где он из раза в раз такие находит — для меня загадка. Но что-то подсказывает мне, что дома у него стоит целый ящик с этим добром.


Дядя Геша раздевается и ложится на кровать. Хочу заметить, что выглядит дядя Геша в свои восемьдесят как столетний старец: маленького роста, дряхленький, с густой белой шевелюрой и морщинами, прошивающими лицо.


Он лежит на постели, зачем-то широко раздвинув ноги, и призывно смотрит на меня. К чему он меня призывает, я, конечно же, уже знаю. Дядя Геша хочет, чтобы я, обязательно глядя на него томным взглядом, взяла его маленький ссохшийся стручок в рот и начала сосать.

В эти моменты мне всегда приходит в голову мысль, что это кощунство — издеваться над давно почившим трупиком.


Каждый раз, когда я беру в рот член дяди Геши, у меня ощущение, будто я набила рот курагой и надеюсь, что по мановению волшебной палочки она превратится в абрикос.

Не превращается.


Вторым этапом нашей встречи обычно становится столь популярная в последнее время поза 69. Я продолжаю обсасывать курагу, а он в это время с интересом рассматривает то, на что ему открывается очень увлекательный вид, периодически копошась там у меня пальцами.

А еще у дяди Геши есть милая привычка (которая, впрочем, меня страшно выводит) — когда дядя Геша в очередной раз понимает, что и сегодня у нас любви не выйдет, он, чтоб занять оставшееся время, кладет меня на спину и начинает, ковыряясь и глядя в глубины того места, где ему уже не побывать, миленько сюсюкая, спрашивать: «кто-кто-ктоооо у нас тааам живееет?»

Было бы забавно, если бы из глубин ему однажды ответило эхо: «ктооо-ктооо! Твооояяя ушееедшааая мооолодость!»


Дядя Геша тусуется у меня несколько часов, и в эти дни я обычно заканчиваю прием. Энергию этот товарищ высасывает из меня всю. Это словно биться головой о бетонную стену — всё равно не пробьешь, ещё и шишку заработаешь.


Я вот думаю порой, что к столь почтенному-то возрасту уже пора бы прекратить быть похотливым самцом и заняться другими вещами- мемуары там писать, внуков, в конце-то концов, воспитывать. Так нет же!


Всё туда же. Седина в голову — бес, сволочь, в ребро.

Игроман

Есть у меня один клиентик…

Хм… нет, не так.


Клиентиков у меня есть много, но есть один такой, чуток отличный от других.

Игроман, короче. Заядлый. Азарт прёт из всех щелей.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 196
печатная A5
от 644