электронная
176
печатная A5
354
6+
Записки куклы

Бесплатный фрагмент - Записки куклы

Рассказ для маленьких девочек

Объем:
116 стр.
Возрастное ограничение:
6+
ISBN:
978-5-0050-0342-3
электронная
от 176
печатная A5
от 354

Глава первая

Мое первое вступление в свет

На несколько дней до Рождественских праздников нас привезли в один из лучших петербургских магазинов целой партией; все мы лежали в коробках, крышки которых закрыты, вероятно, для того, чтобы туда не проходила пыль.

Не знаю, как другим куклам, но мне такое помещение вовсе не нравилось; я хотела воздуха, хотела света, хотела видеть людей… и чуть не подпрыгнула от радости, когда почувствовала, наконец, что один из приказчиков, сняв с полки мою коробку, начинает ее развязывать.

— Если вы желаете купить особенно красивую дорогую куклу, то позвольте предложить вам эту, — сказал он, осторожно вынимая меня из коробки и повертывая лицом к хорошенькой девочке, которая стояла по ту сторону прилавка рядом с молодой, очень элегантно одетой дамой.

Девочка провела своей маленькой ручкой по моим волосам, ласково заглянула мне в глаза, улыбнулась и, обратившись к элегантной даме, проговорила вполголоса:

— Эта кукла мне очень нравится, мамочка, но…

— Но что? — также тихо отозвалась дама.

— Она не одета; ей придется шить все, начиная с белья и кончая платьем, а ты знаешь, я шить не умею.

— О, что касается до этого, Ната, то не стоит говорить: кроить и шить вовсе не так трудно, как ты думаешь, надо только приложить немного старания, и все пойдет отлично.

Девочка молча наклонила голову, перестала улыбаться, на глазах ее навернулись слезы.

— Ната, дорогая, зачем же плакать? — продолжала молодая женщина и, сев на стоявший по близости стул, принялась успокаивать Нату.

— Когда я была такою же маленькою девочкою, как ты, — говорила она, — то считала лучшим удовольствием обшивать мою любимую куклу, про которую я тебе уже много рассказывала; сошью бывало для нее платьице, повешу в низенький, маленький, игрушечный шкафчик и сама им любуюсь; каждый вечер укладываю куклу спать, утром прихожу будить, одеваю. Пока я занимаюсь уроками, кукла сидит в детской, потом я складываю книги, иду к ней и опять мастерю для нее белье, платье, шляпки… Ты не поверишь, как это весело!

Ната слушала маму с большим вниманием; по мере того как мама говорила, личико малютки принимало все более и более веселое выражение.

— Хорошо, мамочка, — отозвалась она, наконец, когда голос Веры Ивановны — так звали мать Наты — затих, — подари мне эту куклу, я буду любить и беречь ее точно так же, как ты любила и берегла твою.

— Заверните, — обратилась тогда Вера Ивановна к приказчику и, достав из кармана кошелек, заплатила деньги.

Приказчик опустил меня в картонку и начал обкладывать бумагой; я опять очутилась в темноте, но темнота теперь меня не пугала, я знала, что оставаться в картонке придется недолго и что скоро для меня начнется новая жизнь, полная радости, полная интереса!

— Извольте, барышня, — сказал приказчик, подавая картонку девочке, — желаю вам играть с нею весело, кукла превосходная, такая, какие редко встречаются.

Девочка взяла картонку, но так как картонка оказалась слишком тяжелою для ее маленьких ручек, то почти сейчас же передала матери, сказав, что боится уронить. В продолжение перехода от магазина до дома она не переставала восхищаться мною, а придя домой, конечно, поспешила вынуть на свет, затем прижала к груди и, несколько раз поцеловав в лобик, проговорила ласково:

— Милая куколка, тебе холодно! Я сегодня же попрошу маму скроить все необходимое и показать, как надо шить; моя мама добрая, она не откажет.

Я постаралась взглянуть с благодарностью на Нату и пожалела, что мы, бедные куклы, не можем говорить так, как говорят люди… иначе бы, конечно, сказала «большое спасибо», потому что действительно начала чувствовать холод.

Ната, между тем, принялась за работу: с помощью Веры Ивановны она живо смастерила мне необходимое белье и домашний капот, а когда наступила пора спать, раздела меня и поместила рядом с собою, так как моя собственная кроватка не была еще готова.

— Спи, дорогая, — шепнула Ната, прикрывая меня одеяльцем, и, чтобы я скорее заснула, начала рассказывать сказку. Я никогда в жизни не слыхивала сказок, а потому очень заинтересовалась ею, но, к сожалению, девочку саму скоро стало клонить ко сну, — глаза ее начали слипаться, голос становился все тише, все невнятнее, а потом и совершенно замолк…

— Что делать! — проговорила я мысленно, тоже стараясь заснуть, но Ната мне мешала: она спала очень беспокойно, ежеминутно ворочаясь, и два раза толкнула меня так сильно, что я чуть-чуть не свалилась на пол.

— Ничего, усну под утро, — продолжала я рассуждать сама с собою, но уснуть под утро мне тоже не пришлось: Ната начала бредить; я невольно прислушивалась к ее бреду, особенно когда догадалась, что она говорит обо мне, восхищается мною… благодарит мать за прекрасный подарок и обещает нашить мне много разных модных костюмов.

На следующее утро Ната проснулась в восемь часов.

— Здравствуй, голубка, — обратилась она ко мне ласково, — хорошо ли спала? — и поцеловав в обе щечки, бережно посадила в кресло, где я оставалась до тех пор, пока она одевалась, умывалась, молилась Богу.

— Теперь за тебя примусь, — снова сказала девочка, подходя к креслу, чтобы надеть на меня капотик.

— Пожалуйте в столовую чай кушать, — раздался в эту минуту в дверях голос горничной, — мама и папа приготовили для вас новый сюрприз.

— Какой? — с любопытством спросила Ната.

— Не приказано говорить.

Ната взяла меня за руку и чуть не бегом пустилась в столовую, где мы увидели два деревянных ящика.

— Это тебе подарок к празднику от папы и от меня, — сказала Вера Ивановна.

Ната вместо ответа бросилась на шею матери.

— Постой, постой, задушишь, — смеялась Вера Ивановна, стараясь высвободиться из ее объятий. — Прежде посмотри, может быть, еще не понравится; кроме того, оба эти подарка, собственно говоря, не для тебя, а для твоей куклы.

Ната с сияющей улыбкой принялась развязывать ящики и пришла в неописанный восторг, когда увидела в одном из них изящную кукольную кроватку с кисейной занавеской, а в другом — игрушечный письменный столик, со всеми принадлежностями.

— Какая прелесть! — вскричала она, всплеснув маленькими ручками, и снова бросилась целовать маму.

— Нравится?

— Еще бы… я счастлива… совершенно счастлива, только вот один вопрос никак не могу решить!

— Какой?

— Как назвать мою куклу: Соня, Леля, Вера, — это все слишком обыкновенно, мне бы хотелось придумать что-нибудь особенное.

— Назови ее Милочкой.

— А что, ведь и правда, имя Милочка для нее самое подходящее. Благодарю за совет, мне бы самой до этого никогда не додуматься. С сегодняшнего дня ты будешь называться Милочкой, слышишь? — добавила она, обратившись ко мне.

Итак, меня назвали Милочкой; имя Милочка мне нравилось настолько, насколько нравилась жизнь в доме маленькой Наты, которая любила меня, берегла и так много нашила различных костюмов, что даже не перечесть.

Когда я ходила с нею гулять или ездила кататься, все прохожие мною любовались: «какая превосходная кукла и как хорошо одета!» — повторяли они, глядя на меня с видимым удовольствием.

На третий день Рождественских праздников Ната получила приглашение на детский бал к графине Б., и вот тут-то, по ее просьбе, Вера Ивановна заказала для меня такой роскошный туалет, что, как говорится, «ни в сказке сказать, ни пером написать»; шелк, бархат, ленты, кружева, — все было пущено в ход.

Когда мы появились в зале графини, то большинство находившихся там детей сразу окружили Нату, закидывая вопросами обо мне и наперебой друг перед другом спешили танцевать со мною.

Я вернулась домой очень утомленною, но тем не менее вспоминала о вечере у графини с большим удовольствием и долго прислушивалась к голосу Наты, которая, прежде чем заснуть, подробно рассказывала старушке няне обо всем том, что мы говорили, что делали и, главным образом, о том, как все восторгались моим красивым личиком и нарядным костюмом.

— Кукла, конечно, не живой человек, от нее больше требовать нечего, — отозвалась няня, укладывая Нату в кроватку и советуя повернуться к стене, чтобы скорее заснуть.

— А для живого человека, няня, разве не нужно ни красоты, ни нарядов?

Няня отрицательно покачала седой головой.

— Что же для него надо? — продолжала девочка.

— Доброе сердце, ум, послушание, кротость, желание учиться… Ну, да обо всем этом мы завтра потолкуем, теперь, дорогая крошка, пора спать…

И, ласково взглянув на свою питомицу, няня вторично посоветовала ей повернуться к стене.

Девочка повиновалась.

Няня еще несколько минут оставалась в комнате, затем, полагая, что Ната заснула, осторожно вышла в коридор.

— Ты слышала, что говорит няня? — обратилась она тогда ко мне шепотом. — Но хоть ты и кукла, а все-таки я хочу научить тебя всему тому, чему, по ее словам, должны учиться люди: доброе сердце, ум, кротость, — все это в тебе есть, а вот читать да писать ты, наверное, не умеешь, но мы это дело исправим.

И действительно, начиная со следующего дня, каждый раз, когда Ната садилась за уроки, я присутствовала тут же, сожалея в душе, что не могу держать пера и писать так, как пишут маленькие девочки, но Ната словно угадала мою мысль и, выучившись писать какую-нибудь новую букву, сейчас же брала в свою руку мою, начиная водить по бумаге, благодаря чему я училась одновременно с нею.

К концу месяца мы знали уже почти всю азбуку настолько хорошо, что могли написать ко дню рождения Веры Ивановны целое слово: «Поздравляем!»

Глава вторая

Лотерея

Таким образом протянулось несколько месяцев.

Я была так счастлива, что не желала ничего большего; жизнь моя шла превосходно до тех пор, пока в одно прекрасное утро случилось следующее, совершенно неожиданное, обстоятельство.

Сидели мы с Натой в столовой, Веры Ивановны не было дома.

Вдруг в прихожей раздался звонок, горничная пошла открывать дверь; Ната взяла меня на руки и последовала за нею, полагая, что это, вероятно, вернулась ее мама, а может быть, и просто из любопытства, — она любила выскакивать на каждый звонок, несмотря на то, что ей порою порядочно за это доставалось.

Горничная, между тем, отворила дверь и, увидав на пороге совершенно незнакомую, очень бедно одетую женщину, спросила, что ей надобно.

Женщина была еще не стара, но выглядела чрезвычайно бледною и больною; она держала на руках ребенка, укутанного в плохонькое ватное одеяльце, рядом с нею стояли двое старших детей — мальчик и девочка; оба они тоже были одеты весьма плохо и казались такими жалкими, такими печальными, что, глядя на них, я готова была, расплакаться, — если бы только куклы могли плакать.

— Вера Ивановна дома? — заговорила женщина слабым голосом.

— Нет, — отозвалась горничная.

— А скоро вернутся?

— Не знаю… да вам на что ее надобно, скажите — я передам.

— Я… жена столяра Ивана, который постоянно для них работает, может быть, когда видали?

— Как не видать — видала; одно время он сюда часто ходил, а теперь вот что-то давно не показывается.

— Он лежит в больнице; вчера прислал сказать, что ему очень худо; просит, чтобы я пришла к нему и детей привела — повидать хочет… проститься… думает, что не выживет… Вот я и решилась зайти к Вере Ивановне просить, не поможет ли чем: деткам главным образом… их покормить надо, сама-то кое-как перебьюсь, — говорила бедная женщина сильно взволнованным голосом, и в заключение речи закашлялась.

— Да вы и сами-то будете не крепче ребенка, — заметила горничная, взглянув на нее с состраданием.

На глазах бедной женщины навернулись слезы.

— Вы правы; я еле ноги таскаю… недавно ведь с кровати встала… Так, значит, передадите мою просьбу Вере Ивановне? — добавила она после минутного молчания.

— Непременно. Наша барыня очень добрая, она не откажет.

Пока Надя — так звали горничную — разговаривала с бедной женщиной, я все время смотрела на ее несчастных деток и, сравнивая свой изящный капотик с теми лохмотьями, которые заменяли им платья, невольно благодарила судьбу за то, что она закинула меня к такой доброй девочке, как Ната, которая постоянно обо мне заботилась и никогда не оставляла без внимания, как часто делают другие дети со своими куклами.

Если бы было можно, я сейчас бы, сию минуту открыла свой комодик, достала оттуда часть белья и платья и поделилась бы с несчастными малютками. Но ведь я не человек, я кукла, у меня нет ни воли, ни возможности двигаться, шевелиться, я делаю только то, что меня заставят делать!..

Маленькая Ната, должно быть, тоже в эту минуту что-то обдумывала, потому что всегда веселое, улыбающееся личико ее вдруг приняло сосредоточенное выражение. Положив меня на диван, она подошла к окну и начала поджидать маму, которая вернулась домой очень скоро.

— Мамочка, милая, дорогая, — обратилась тогда к ней Ната, — что я тебе расскажу, — и начала подробно передавать о посещении бедной женщины. — Я хочу непременно, во что бы то ни стало, помочь ей, мне жаль ее, жаль маленьких детей… если бы ты видела, какие они несчастные! — добавила девочка в заключение.

Вера Ивановна взглянула на нее с любовью, притянула к себе и крепко поцеловала: ей приятно было видеть, что у Наты такое доброе, отзывчивое сердечко, да не только ей, родной матери, а даже мне, простой ничтожной кукле, это тоже очень нравилось.

Я начала с любопытством прислушиваться к дальнейшему разговору.

— Если бы я была большая и имела собственные деньги, то, конечно, ни на минуту не задумалась бы отдать их деткам больного столяра Ивана, — говорила Ната, охватив шею Веры Ивановны своими пухленькими ручонками. — Да, впрочем, мама, вместо денег у меня есть игрушки… Как ты полагаешь, если их продать, то денег наберется порядочно?

— Нет, мой друг, продать игрушки трудно — их никто не купит, а если и найдется желающий, то даст слишком мало; лучше устроим лотерею, это будет легче, удобнее и во всяком случае несравненно выгоднее.

Слово «лотерея» мне было немножко знакомо: когда я жила еще в магазине и лежала в коробке, то однажды слышала разговор двух приказчиков, которые собирались разыгрывать в лотерею какие-то вещи.

«Неужели Ната поместит и меня в число розыгрышей!» — подумала я с ужасом и устремила глаза на мою маленькую госпожу, но она даже не повернула головы по тому направлению, где я сидела, продолжая толковать с Верой Ивановной, каким образом все устроить.

— Мы напишем 50 билетов; каждому из них назначим дешевую цену, ну хотя бы по 20 копеек, — советовала Вера Ивановна, — значит, в общем кое-что наберется; да я с папой со своей стороны рублей по десяти прибавим.

— Значит, когда бедная женщина сегодня вечером придет за ответом, Надя может обещать ей все это?

— Может, если ты до тех пор не передумаешь относительно лотереи.

— О, нет, мама, не передумаю.

Вера Ивановна улыбнулась, встала с места и пошла в другую комнату.

А Ната, заложив ручки за спину, молча заходила взад и вперед по комнате, причем личико ее приняло такое серьезное выражение, какого я у нее еще никогда не видывала.

Кругом наступила полнейшая тишина, нарушаемая только легкими шагами девочки по паркету.


Но тишина эта продолжалась недолго: через несколько минут дверь отворилась, и на пороге показалась кузина моей маленькой госпожи — Леночка Жданова, с которою Ната была всегда большою приятельницею.

— Здравствуй, — встретила ее Ната и сейчас же сообщила о предполагаемой лотерее.

Девочки говорили много, долго, не умолкая; я слушала их с удовольствием до тех пор, пока вопрос не коснулся меня…

— Милочку тоже поместим в числе выигрышей, — настаивала Леночка, — иначе никто не возьмет ни одного билета; я первая не дам не только 20 копеек, но даже гривенника, если ты не захочешь включить ее.

«Как! — подумала я, задрожав всем моим маленьким тельцем. — Милочка тоже будет разыгрываться; следовательно, я не останусь больше жить с Натой, попаду в другие руки… попаду к незнакомой девочке, может быть, злой, гадкой, которая не захочет беречь меня, не захочет любить и баловать так, как любила и баловала Ната… Это ужасно… это невозможно!» — продолжала я мысленно рассуждать сама с собою и старалась сделать всевозможное усилие, чтобы вскочить с места, подбежать к Леночке, заставить ее замолчать, но, увы, никакие усилия пользы принести не могли, я оставалась неподвижна, я молчала в то время, когда мне хотелось говорить, и улыбалась тогда, когда хотелось плакать…

— Но мне жаль расстаться с Милочкой, я так люблю ее, привыкла к ней, — тихо возразила Ната.

— Коли жаль, так не устраивай лотереи, никто тебя не неволит.

— А та бедная женщина с бледным лицом и впалыми глазами, а ее оборванные, полуголодные дети… ты ведь их не видела, значит, не можешь себе представить, до чего они жалки.

— Не видела, но судя по твоим словам легко воображаю и нахожу, что не помочь им в их трудные минуты грешно и стыдно…

— Барышня, сейчас приходила женщина, которая была сегодня утром, — прервала разговор девочек показавшаяся на пороге горничная, — я сказала все, что приказано, и если бы вы видели, как она обрадовалась, как благодарила вас, Веру Ивановну, как молилась Богу!

Ната смотрела на горничную какими-то особенными глазами, — не трудно было догадаться, что в ней происходила сильная борьба, что ей очень жаль бедную женщину, жаль деток, что ей хочется помочь им, и в то же самое время тяжело, непроходимо тяжело расстаться со мною!

Трудно передать то, что я чувствовала в эту минуту: так бы вот и бросилась на шею моей дорогой Нате, так бы и расцеловала ее за чистое, доброе сердечко, хотя именно это-то чистое и доброе сердечко и приносило мне теперь столько горя. Несмотря на то, однако, приготовление к предстоящей лотерее с каждым днем все усиливалось.

Ната и две ее любимые подруги, Сонечка Лебедева и Тоня Томилина почти постоянно находились у нас, толкам, разговорам не было конца; меньше всех подавала голос Ната, и чем ближе подходило время розыгрыша, тем становилась задумчивее… А я-то… я, несчастная, ни одной ночи не могла уснуть спокойно!

Но вот, наконец, наступил роковой день, в который был назначен розыгрыш.

Ната проснулась раньше обыкновенного, осторожно спрыгнула с кровати и тихою стопою подкралась ко мне.

— Глазки твои открыты, не спишь, — сказала она, крепко прижимая меня к груди, — дорогая, хорошая моя Милочка… если б ты знала, как я страдаю… но что же делать, как быть, отказаться от лотереи невозможно, точно так же, как невозможно оставить несчастных детей столяра Ивана умереть с голоду… Мы должны расстаться… А впрочем, кто знает, может быть, я сама тебя выиграю… мама обещала взять на мое счастье два билета… О, как бы это было хорошо!

Последние слова Наты ободрили меня, я ухватилась за них, как утопающий за соломинку…

Мне почему-то начало казаться, что это будет непременно так; при одной мысли о возможности жить прежнею жизнью, я уже считала себя почти счастливою; что же касается Наты, то она как будто мало на это надеялась и, печально склонив головку, смотрела на меня полными слез глазами.

— Барышня, вставать пора! — окликнула ее горничная. — Да вы уже не спите!

— Давно, — отозвалась Ната.

— Что так?

— Скучно, Надя, ужасно скучно.

— Чего?

— Не хочется расставаться с Милочкой.

— Может быть, не расстанетесь, может быть, ваши билеты выиграют, кроме того, я еще возьму для себя последний билет, который остался, вы ведь обещали мне его… Если он выиграет, то, конечно, подарю вам опять Милочку.

— Спасибо, Надя, большое спасибо, но ведь все это только… если… а если нет?

— Во всяком случае, плакать и горевать раньше времени не следует; старайтесь быть покойною духом и надейтесь.

Ната молча покачала головой.

К завтраку приехала Сонечка Лебедева, Таня Томилина и еще две какие-то девочки.

Посреди зала поместили большой круглый стол, покрытый скатертью, и начали расставлять все предназначенные к выигрышу предметы, в числе которых находилась и я.

— Ах, а билеты-то на выигрыши мы забыли привесить! — вскричала Сонечка и, достав из лежавшего тут же на столе мешочка несколько бумажек с различными номерами, принялась привешивать их на каждую вещь.

Благодаря тому, что я всегда присутствовала на уроках Наты, которая, как уже сказано выше, учила меня всему тому, чему сама училась, я умела читать цифры безошибочно, — мой номер был 44. Сонечка приколола его булавкой к пышному рукаву моего шелкового платья и посадила меня на самое видное место, как заманчивый и главный выигрыш.

Через час все гости съехались; наступило полное оживление. Маленькая публика болтала без умолку, шуткам, смеху и веселью не было конца.

— Что-то я выиграю, что-то мне достанется, досадно, ежели пустой билет. Когда же, наконец, начнется? — слышалось отовсюду.

Ровно в два часа в дверях зала, наконец, показалась Вера Ивановна. Увидав ее, дети сразу догадались, что торжественный момент наступает, и затихли.

Она держала в руках большую фарфоровую кружку, наполненную скатанными в трубочки билетиками.

— Пускай самый маленький человечек из всех присутствующих вынимает, а я стану громко читать номера, — сказала она, обратившись к детям, и знаком руки подозвала к себе братишку Сони, Левушку — премиленького четырехлетнего мальчугана, который остался очень доволен возложенным на него поручением и с сияющим личиком выдвинулся вперед.

Начался розыгрыш. Каждый раз, когда мальчик опускал ручонку в фарфоровую кружку, сердце мое то замирало, то билось ускоренно.

— Пустой, пустой, номер 24, пустой, пустой, пустой номер 6! — и так дальше громко, отчетливо повторяла Вера Ивановна.

Боже мой, что за страшные, что за ужасные муки переживала я в то время, — никакое перо не в состоянии описать их! Я чувствовала, что меня бросает то в жар, то в холод, что в глазах начинает делаться темно, что я не в состоянии ничего соображать… ничего думать.

— Номер 44! — раздался вдруг голос Веры Ивановны.

Я сразу пришла в себя, сразу опомнилась, но при этом бедное измученное сердечко мое забилось так сильно, что я боялась, чтобы оно не выпрыгнуло.

— Моя, моя… Я выиграла Милочку! — послышался в ответ чей-то пискливый детский голос, и к столу подошла девочка лет восьми, с большими черными глазами, которые показались мне далеко не такими добрыми и ласковыми, как глаза моей Наты. Вера Ивановна молча сняла меня со стола, чтобы передать ей.

Девочка сделала реверанс и с торжественной улыбкой вернулась на прежнее место.

Что было дальше, кому какие игрушки достались — не знаю, не помню… да меня это и не интересовало; я чувствовала только одно: что мне скучно, скучно и скучно расставаться с Натой, которая стояла в противоположном углу и казалась такой бледной, такой задумчивой, что просто на себя не походила!

Глава третья

У Мани

Когда розыгрыш остальным игрушкам кончился, Маня — так звали мою новую госпожу — бережно завернула меня в большой лист газетной бумаги и понесла домой.

— Луиза Карловна, хотите посмотреть, какую чудную куклу я выиграла? — обратилась она к гувернантке, которая встретила ее в прихожей.

— Покажите.

Маня поспешила развернуть бумагу.

— Ах, какая славная кукла! — заметила гувернантка, разглядывая меня со всех сторон. — Знаете, говоря откровенно, я еще никогда ничего подобного не видывала.

Маня самодовольно улыбнулась.

— Сегодня ты ляжешь спать здесь, на диване, — сказала она мне, — а со временем мы устроим для тебя кроватку.

И затем довольно небрежно бросила меня на диван, который стоял в детской и на котором мне предстояло провести целую ночь, без подушек, без одеяла, да еще вдобавок затянутой в парадное платье. О сне, конечно, не было помину; я лежала с открытыми глазами, не переставая думать о моей милой, дорогой Нате, о недавней жизни с нею и о том, как предстоит теперь коротать дни у Мани.

Таким образом время протянулось до самого рассвета; но вот, наконец, старинные часы, висевшее на стене в столовой, пробили восемь. В доме началось оживление: сначала поднялась прислуга, потом господа, Манечка встала последней.

— Вы сегодня что-то заспались, — ласково упрекнула ее няня, — вставайте скорее, через полчаса придет учительница музыки.

Маня поспешно соскочила с кровати.

«Подойдет ли она ко мне, поцелует ли, скажет ли какое-нибудь ласковое слово, как, бывало, делывала Ната?» — подумала я, стараясь взглянуть на Маню умоляющими глазами и напомнить о себе.

Но Маня не сделала ни первого, ни второго, ни третьего: ей некогда было возиться со мною, она едва успела надеть платье, как горничная доложила о приходе учительницы музыки.

Начался урок.

До моего слуха долетали звуки знакомых детских пьесок, тех самых, которые играла Ната, сажая меня тут же в комнате для того чтобы затем, когда учительница удалялась, водить мои ручки по клавишам и заставлять играть вместе с нею, толкуя все то, что ей самой толковала учительница.

Маня этого не сделала; я продолжала лежать на прежнем месте до тех пор, пока, наконец, она, уже часа два спустя после завтрака, вздумала подойти ко мне.

— Дай-ка я тебя переодену, — сказала девочка, — жаль таскать такое превосходное платье. И, сняв с меня изящный костюм, хотела отворить комод, чтобы вынуть оттуда мой будничный капотик, как ее зачем-то позвала мама.

Я снова была отброшена в сторону и по всей вероятности совершенно забыта, потому что прошло очень много времени, а Маня все не возвращалась.

Няня между тем принялась за уборку комнаты.

Взглянув на меня, она только головой покачала.

— Натерпишься ты, сердечная, много у нашей барышни, — проговорила добрая женщина, и переложив меня на стул, стала сметать пыль с дивана и с лежавшего на нем моего парадного платья.

Слова няни оправдались: в доме Манечки мне пришлось порядочно натерпеться горя.

Маня обо мне нисколько не заботилась, я надоела ей очень скоро, точно так же, как и остальные игрушки. Сначала она еще хотя изредка занималась мною, одевала, причесывала, но потом перестала даже спрашивать, где я, что со мною. Я продолжала лежать около шкафа, без платья, в одном белье; волосы мои спутались, лицо, шея, руки покрылись пылью, а на глазах даже завелась паутина, через которую я почти ничего не могла видеть.

Сколько времени пришлось мне жить такою печальною жизнью — не знаю, помню только, что в общем было очень скучно.

— А где та кукла, которую ты выиграла в лотерею у Наты, помнишь? — спросила однажды Маню ее мать.

Маня опустила глаза и сконфузилась.

Мама повторила вопрос.

— Я сама не знаю, где она… — тихо отозвалась девочка.

Мама укоризненно покачала головою и, войдя в детскую, принялась меня разыскивать.

— Разве можно так относиться к вещам, — заметила она, наконец увидев меня лежащею около шкафа, — такая превосходная кукла, и посмотри, на что она сделалась похожа? Если ты не хочешь играть с нею и обращаться как следует, то я сегодня же подарю ее Параше, дочери нашего дворника; Параша добрая девочка, она будет беречь Милочку, любить и лелеять.

— Нет, мама, — возразила Манечка, — мне жаль отдавать такую дорогую куклу Параше.

— Тогда надо уметь обращаться с нею, изволь сию минуту привести ее в приличный вид, тем более что сегодня, после обеда, приедут твои кузины, которые, наверное, пожелают ее видеть.

Слова эти были сказаны так строго, что Маня не смела возражать.

Нагнувшись к полу, она подняла меня за рукав рубашки двумя пальчиками, держа далеко от себя, чтобы не запылиться, положила на стул, сняла со стены полотенце и начала колотить меня им по голове, по лицу, по всему туловищу, — пыль летела столбом.

Это продолжалось довольно долго. Маня колотила меня так сильно, что иногда даже чувствовалась боль, но я не смущалась, потому что мне очень было бы неприятно показаться гостям в виде замарашки.

— Противная кукла, сколько с тобою хлопот! — с досадою вскричала девочка, когда мать ее вышла из комнаты, и мы остались одни.

Ната никогда не говорила со мною таким тоном, а потому слова Манечки показались мне очень обидными.

— Ну же, поворачивайся, — продолжала она, напяливая на меня платье, и так высоко подняла мою руку, что она даже хрустнула и подломилась около того места, где начинается плечо.

Я, конечно, почувствовала страшную боль, но так как куклы ни плакать, ни кричать не могут, то волей-неволей казалась спокойной.

Что же касается Мани, то она, должно быть, струхнула: личико ее покрылось бледностью, несколько минут она стояла молча, в нерешимости переминалась с ноги на ногу, затем, словно что-то сообразив, схватила меня и чуть не бегом бросилась в соседнюю комнату, где работала портниха.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 176
печатная A5
от 354