18+
Записки из Детского Дома

Объем: 314 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Книги основаны на реальных событиях, но не являются документальными и на 100% достоверными. Все имена и фамилии вымышлены, совпадения случайны. Образы, события и описания имеют художественный, собирательный характер.

КНИГА ПЕРВАЯ

И сколько в этих стенах погребено напрасно молодости, сколько великих сил погибло здесь даром! Ведь надо уж все сказать: ведь этот народ необыкновенный был народ. Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват? То-то, кто виноват?

Федор Достоевский, «Записки из Мертвого дома»

ПРЕДИСЛОВИЕ

На четвертом году работы в детском доме, при подготовке к поступлению на филологический факультет я искал в библиотеке необходимую литературу. И среди прочего мне попалась книга Ф. М. Достоевского «Записки из Мертвого дома». Она очень сильно меня поразила и вдохновила. Это произведение многие называют гениальной книгой-репортажем. Там содержатся воспоминания писателя о его пребывании на каторге.

Спустя еще шесть лет, когда я подумывал написать заявление об увольнении, мне сообщили, что я прошел отбор на Всероссийский молодежный форум молодых писателей и поэтов. На форуме можно было защитить проект по изданию какой-либо социально значимой книги и получить на ее реализацию денежный грант. Мне не пришлось долго трудиться над разработкой плана проекта, ведь я обдумывал эту книгу почти десять лет. Я довольно быстро и с легкостью расписал все по пунктам.

Единственная сложность возникла с названием. В поисках нужных вариантов я стал разгребать свои черновые записи и наткнулся на рабочую папку с историями из детского дома. Полистал страницы и на обороте одного листа заметил рукописную пометку — «Записки из Мертвого дома». Слово «мертвого» зачеркнуто, а сверху надпись — «детского».

ГЛАВА 1. БУДЬ ОСТОРОЖНЕЕ, ПРИВЫКАЙ

Как и многих детей, мама пугала меня тем, что сдаст в детский дом за плохое поведение. Мне слышать это было намного страшнее, чем другим, так как сделать ей это было якобы проще: моя мама работала в детском доме секретарем. Все практически так и получилось. Можно сказать, что сдала.

— Вов, у нас там компьютерщик на работу не выходит уже долгое время. Техника запущена, я директору сказала, что ты разбираешься немного… Может, зайдешь, поможешь? — попросила она однажды.

Мне шел восемнадцатый год. Я учился на втором курсе педагогического колледжа, в шкафу вот уже год пылились без дела «корочки» с «компьютерных курсов». «Ну, вот и пригодились!» — подумал я и прихватил их, как оказалось, на свое первое рабочее место.

Работать пришлось после учебы, по вечерам и выходным. Составление презентаций, печать документов, переустановка операционных систем, «выбивание пыли» из системных блоков. Работы хватало.

В один из первых рабочих вечеров, когда я возился с очередным «умирающим» компьютером, дверь моего кабинета резко захлопнулась, и ключ, по неопытности оставленный мной снаружи в замке, сделал несколько оборотов! По коридору послышались быстрые удаляющиеся шаги и детский смех. Так случилось мое первое знакомство с обитателями дома, которым он принадлежал по праву.

Компьютерный класс находился в отдаленном от детей корпусе на втором этаже. Закон подлости в таких ситуациях работает безотказно, поэтому, как и следовало ожидать, с мобильным телефоном возникла какая-то проблема — то ли связь пропала, то ли батарея села. Мой рабочий вечер грозил затянуться до утра.

Примерно через пару часов я услышал поворот ключа в замке, дверь открылась.

— А ты все еще тут, что ли? — удивилась спасшая меня пожилая вахтерша. — Я думала, давно ушел. Увидела, что свет горит, решила, забыл выключить!

— Я ключ снаружи оставил: кто-то из детей пошутил, закрыл меня, — пояснил я.

— Ну, ты тоже додумался! Конечно, тут сам бог велел! У нас дети такие… В следующий раз будь осторожнее. Привыкай.

А какие — «такие»? Было бы к чему привыкать, подумал я. Ведь это же здорово! Ребята еще не потеряли дух авантюризма, озорства, тяги к проказам и приключениям! По-моему, вполне так естественное состояние для детей. Истории, которые можно до старости рассказывать в компаниях. Как ночью намазали кого-то пастой, подожгли пятки! Что еще? Закрыли компьютерщика в кабинете? Правильно. Что им до компьютеров? В них играть умели тогда только человек пять «продвинутых» ребят. Остальные, эти чумазые сорванцы, с утра до ночи, и зимой, и летом гоняли мяч по полю, играли в дворовые игры.

Вскоре мне поручили вести компьютерный кружок. А точнее — занять детей играми. Собрать и починить старые компьютеры специально для игр, организовать игровой класс, открывать и закрывать его по времени для разных групп по очереди. «А то они без дела шляются по улице, пусть хоть играть будут», — такой вывод сделал кто-то из начальства.

Их так и привели ко мне — чумазых, угорелых, со двора. Под тихий шум системных блоков они, поначалу молча, с открытыми ртами, стояли друг за другом в очереди и смотрели на мельтешащие в мониторах фигурки как на какое-то чудо света. Игры увлекали, затягивали, собирали ребят толпами.

Постепенно я стал для них чуть ли не главным человеком в детском доме — тем, кто открывает священную дверь в мир компьютерных игр.

***

Артем Ревякин имел небольшой дефект в умственном развитии. Впервые я его увидел, когда ему было лет десять. Это был совершенно безбашенный, с обезображенным лицом мальчишка, объект постоянных насмешек. Дури — хоть отбавляй, хватало на весь детский дом. Играть ему, конечно же, никто не давал. Переходя от компьютера к компьютеру, он стоял за спинами игроков с широко открытым ртом и в буквальном смысле пускал слюни.

Как-то раз на одном из мониторов он увидел момент в игре, где персонаж останавливает красивую машину, открывает дверь, вытаскивает водителя, несколько раз пинает его, садится в машину и уезжает.

— Кхуто, — невнятно промычал Артем, шмыгнул носом и вытер стекающие слюни.

— Фу! Ревякин! Свали отсюда! — крикнул на него игрок.

Опустив голову, Артем ушел. Играть ему никто не давал.

Да и не получалось у него.

***

Однажды в игровой кабинет ко мне забежал Женька — парень с телосложением уже взрослого, здорового мужика. Я его встречал и раньше, но до этого момента как-то мельком, потому что компьютерный класс он обходил стороной: все больше пропадал на футбольном поле или был в бегах. Женька всегда ходил по пояс раздетый. И теперь, вблизи, я отчетливо рассмотрел на его груди самодельную синюю наколку, надпись «ВАЙНА».

— Я поиграю немного? — пробасил он.

— Да, проходи.

Женька сел играть, через некоторое время я к нему подошел и поинтересовался:

— Что это за надпись у тебя? Что значит?

— А, это что ли? — махнул он рукой. — Война. Кликуха моя.

— А с ошибкой специально сделали?

— В смысле? — удивился Женька.

— В прямом, «война» ведь через «о» пишется…

— А, черт! Вот он сволочь!!! — начал он на кого-то материться, выключил игру и вылетел из класса.

Война был из какой-то деревни. Кличку ему дали там же, и неспроста. Как только он выпивал самогона, в деревне начиналось настоящее побоище. Громил все на своем пути, дрался со всеми, кого видел вблизи. Утихомирить в тот момент никто его не мог. В итоге родителей лишили прав, а его определили к нам. И в прямом, и в переносном смысле Войну перевезли в детский дом.

Через несколько дней он снова постучался в мой кабинет. Я открыл. Он опять по пояс раздетый. Но теперь в надписи «ВАЙНА» буква «А» была жирно несколько раз обведена в кружок, видимо, означавший букву «О». Я ничего не сказал, улыбнулся, а он, как ни в чем не бывало, прошел к игровому месту. Ну, хорошо. Эту ошибку он хоть как-то исправил.

В детском доме Война, конечно же, был лидером. Но в силу своего простоватого, деревенского характера то ли делал вид, то ли действительно об этом не догадывался. Использовал он свое лидерство только для того, чтобы за него выполняли обязанности дежурного, приносили сигареты и еду из столовой прямо в группу. Хотя, в принципе, что еще нужно?

При мне он жил в детском доме последний год. Сразу же после выпуска, подвыпив, он с парой дружков решил у кого-то отнять машину и немного покататься. Выбрали автомобилиста они явно неудачно. Парень неплохо владел боевыми искусствами и решил постоять за себя. Из завязавшейся драки Война вышел со сломанной рукой и со своим же ножом, торчавшим из ноги.

Всем войнам когда-то приходит конец. И вскоре из-за своего воинственного характера Женька угодил в колонию.

А вот эту ошибку ему уже не исправить.

***

Долгий и настойчивый стук раздался в дверь моего класса. Я открыл. Оттолкнув меня, в кабинет буквально влетела разъяренная замдиректора по воспитательной части Любовь Нефедовна, которая по совместительству была еще и воспитателем на группе.

Это была моложавая и шустрая женщина пенсионного возраста в очках, нелепо посаженных на острый кончик вездесущего носа. Почему-то поверх своей одежды она часто надевала нараспашку белый медицинский халат, что, несомненно, придавало к ее педантичной строгости еще и холодную, строгую педантичность.

— Так! Ну-ка, вставай и проваливай отсюда! — закричала она на смуглого парнишку по кличке Тарас.

— Да пошла ты на хрен! — ровным тоном отвечал ей тот, продолжая гонять по полю виртуальных футболистов.

— Быстро вставай, давай! Иначе компьютер ты этот больше не увидишь!

— А с хрена ли? Это мой комп! Я его выиграл на футболе!

— А кто устроил вам эту игру? Кто тренировал вас? Кто кормил все это время? В чьей форме вы там бегали?

— Ты че, попрекаешь?!

Какое-то время они вели перебранку на равных с матом, с криками.

— Так, все. Я пошла за директором! — выпалила женщина и так же стремительно вылетела из класса.

— Из-за чего она ругается? — сразу же спросил я Тараса.

— Да набухался я недавно! А эта… теперь «задолбала», компом попрекает! Заберет, говорит. Пусть только попробует. Я всю группу разнесу! Я отвечаю за свои слова.

Женщина в белом халате быстро вернулась, только на этот раз за ней тянулся хвост. Следом в кабинет вошла директриса, Валентина Антоновна — грузная пожилая женщина со светлым, хитрым, прямым и пронизывающим взглядом. За ней сразу подоспела замдиректора по учебной части Людмила Бенедиктовна — кудрявая женщина пенсионного возраста, в старомодной одежде, с огромными черными кругами под глазами и гнилыми зубами. С небольшим опозданием вошла полноватая гром-женщина — замдиректора по хозчасти. В общем, привычная делегация в полном составе.

Они обступили Тараса со всех сторон и буквально начали его терроризировать. Остальные ребята, человек пять-шесть, тихо продолжали играть и делали вид, что ничего не происходит. Тарас, кстати, пытался тоже делать такой вид, как будто это не ему говорят, как его поставят на учет в наркологию, что все будущее у него будет перечеркнуто, что пойдет он по стопам родителей-алкоголиков…

— Ты мать мою не трогай, — отмахивался Тарас в эти моменты, обильно сдабривая свои фразы матом, но не прекращая играть на своем компьютере.

Наверное, если было можно, он влез бы в монитор и растворился в этой игре, лишь бы не слышать весь этот кошмар.

— Да он и не слушает нас, ему вон все равно, сидит, играет, — проскрипела кудрявая женщина-вампир.

— А ты че, Пудель, подтявкиваешь? — огрызнулся Тарас.

Рядом послышались смешки.

— Да нужно просто вырубить щиток! — крикнула гром-женщина и без лишних раздумий щелкнула кнопками на рубильнике.

Компьютеры потухли, послышались недовольные вздохи.

— Ну, все, сволочи, хана вам!

Тарас вскочил с места и выбежал из кабинета.

— Так, Владимир Васильевич, давайте этот компьютер на склад отнесите, — велела мне директриса.

По коридору послышались удаляющиеся удары по дверям и звуки разбитых стекол. Позже я узнал, что он действительно разгромил половину группы, где жил. Окна, двери, столы…

Да, Тарас отвечал за свои слова.

На вид он был довольно хрупким парнишкой. И кроме любви к алкоголю и наркотикам имел еще и огромную любовь к футболу. Кстати, это описание вполне подходит не только Тарасу. Таких парней при мне было с пару десятков. Буквально в каждом выпуске была пара-тройка ребят, которым, казалось бы, по внешнему виду и по состоянию здоровья дорога в спорт вообще заказана, но, вопреки этому, на футбольном поле они были гениями мяча.

Однажды я стоял на поле и наблюдал, как физрук проводит тренировку. К нему зашел товарищ по личному делу, но ненадолго задержался на игре. В какой-то момент он спросил:

— А это кто такой ловкий? — указывая на Тараса. — В команде какой-то, наверное, профессионально занимается?

— Кто? Тарас, что ли? — удивился физрук. — Да брось, нюхач еще тот!

Возвращаясь в здание, я подумал: а что если Тарасу организовать спортивный режим, питание, как у игроков нашей сборной, дать ему такие же гонорары? Добился бы он успеха большего, чем они? Или это игроков сборной следует поместить в интернаты, на госхарчи и выдавать в месяц двести рублей пособия?

Неизвестно, для кого какие условия станут толчком к успеху. Я знаю только то, что после выпуска Тараса как футболиста никто не узнал. Как, впрочем, и остальных похожих на него ребят.

***

Я никаким образом не мог работать инструктором по физической культуре. Хоть спорт я и любил, но ни опыта преподавания, ни образования соответствующего у меня не было.

В компьютерный класс вошла Людмила Бенедиктовна — моя непосредственная начальница на тот момент. С папкой в руках. Загадочно посматривая на меня, она начала издалека:

— Володь… Ты отсканировать документы же сможешь?

— Ну, конечно! Легко! — удивленно ответил я.

Она еще несколько секунд помолчала, обдумывая, с чего бы начать.

— Да вот тут надо несколько грамот отсканировать.

— Хорошо, давайте, я сейчас, мигом.

— Нет, не мигом… Там немного поработать надо будет с ними.

— В смысле? — снова удивился я.

— Да мы тут проект один готовим…

Людмила Бенедиктовна стала доставать из папки цветные грамоты.

— А ребята эти уже выпустились у нас, кто оставил, кому не нужны были вот эти дипломы всякие с соревнований. Их бы отсканировать. Да это… Ну, там в программке как-нибудь фамилию заменить. Вы же умеете всякое такое. Прошлый компьютерщик уже делал нам так.

— Вы серьезно? — продолжал я недоумевать.

— Вот список, — сказала Людмила Бенедиктовна уже без всяких заминок и положила на стопку грамот рукописный список будущих призеров. И молча вышла из кабинета, оставив меня один на один с этой миссией.

Я никак не мог работать инструктором по физической культуре. На тот момент я мог работать только лаборантом. Но моих знаний и умений хватило, чтобы сделать нескольких незнакомых мне ребят чемпионами города по легкой атлетике.

***

Я пришел в компьютерный класс в выходной день. Работы было немного. Поработав с техникой, после обеда я уже собирался уходить, как в класс вошла Людмила Бенедиктовна со знакомой мне папкой.

— Володь, тут срочное дело есть. Придется тебе задержаться до вечера.

— Ну, хорошо, раз надо, — не скрывая разочарования, согласился я. — Мне бы вот только в магазин, что ли, сходить, я бы поесть чего-нибудь купил.

— Да зачем ты еще деньги тратить будешь? Только что обед был у нас, ты в столовку сходи, скажи, что с компьютерного, тебе там щей хотя бы нальют.

Я так и поступил.

Столовка — большой зал с колоннами и парой десятков круглых столов. По левую и правую сторону — окна. Впереди — окошко с «раздачей», где стоят огромные кастрюли, суетится пара поварих. Я подошел к этому окошку.

— А ты кто? Новенький, что ли? — тут же спросила меня крупная, грубого нрава повариха.

— Работаю здесь, в компьютерном. Людмила Бенедиктовна говорит, вы меня можете покормить тут.

— Бенедиктовна говорит… — зачем-то повторила повариха.

Она взяла глубокую тарелку, взяла самодельный половник — черенок от лопаты с приделанным на конце огромным черпаком, похожим на солдатскую каску, и шаркнула им по днищу огромной кастрюли.

— О, смотри-ка! Даже мясо тебе выловила! — воскликнула она, выливая содержимое половника в тарелку.

В тарелке с желтоватой водой плавала капустка, пара кусочков картошки, хрящик и шкурка от куриной ножки. Решив, что насчет мяса она пошутила, я выдал короткий смешок. Повариха посмотрела на меня выразительно, подняв одну бровь. Я убрал улыбку с лица.

— Спасибо.

— На здоровье.

Я сел за ближайший стол. Рассмотрев жижу, я собрался приступить к еде, как к «раздаче» подошел воспитанник — Мишка Переломов, темненький коренастый подросток лет пятнадцати, который был завсегдатаем моего компьютерного класса.

— Теть Валь! — громко и деловито крикнул он. — Дай поесть!

— А ты че со всеми не поел? — послышался голос поварихи и уже знакомый звук черпака.

— Некогда было, — недовольно буркнул Мишка.

— Ты смотри, какой деловой… — приговаривала повариха, теперь накладывая Мишке «второе». — Опять «калымил» у кого-то?

— Да, там… — снова нехотя промычал Мишка и махнул рукой.

Он подсел ко мне. Сразу же достал из риса куриную котлетку и положил ее на кусочек хлеба: я уже видел и знал, что с такими кусками дети обычно выходили из столовой, смачно жуя их как последнее лакомство.

— О, мяско! — обрадовался Мишка и выловил из тарелки такой же, как у меня, хрящик со шкуркой и переложил его в тарелку с рисом.

Затем Мишка стал зачерпывать ложкой бульон из щей и поливать им рис. Потом взял новый кусок хлеба и только собрался приступить к еде, как заметил мой пристальный взгляд. Я тут же сделал вид, что продолжаю есть.

— Приятного аппетита! — сказал мне Мишка.

— Спасибо. И тебе приятного, — ответил я.

— А ты че, щи не умеешь есть? — спросил он.

— Умею. Что же я сейчас, по-твоему, делаю? — удивился я.

— Смотри, как надо.

Мишка взял еще один кусок белого хлеба и, отламывая от него небольшие ровные кусочки, стал кидать их в жижу. Потом он взял второй кусок и проделал то же самое. Через полминуты «мякиш» разбух, стал выпирать из тарелки горкой. Жижи совсем не осталось.

— Вот теперь это можно есть, — улыбнулся Мишка, зачерпнул ложкой один водянистый кубик хлеба и отправил в рот.

***

Насчет курения я уже был осведомлен. Курили практически все «взрослые» воспитанники. Правда, курили они лет с двенадцати. В повседневной жизни, со всей пропагандой против курения, это может показаться странным, пугающим, чем-то диким. На деле, оказавшись в детском доме, перестаешь обращать внимание на дымящих у крыльца мальчишек уже к вечеру первого рабочего дня.

На курево они могли подзаработать, кому-то помочь из местных жителей по хозяйству. Могли и что-то украсть, перепродать, обменять на сигареты. Но чаще всего они «стреляли» у проходящих мимо здания мужиков. Ребятам помладше, естественно, прохожие сигарет не давали. Зато охотно давали мелочь. А уж имея в кармане нужную сумму, купить сигарет — дело не хитрое.

Сложнее всего было ребяткам, когда их всех вывозили на лето в загородный лагерь. Запасы курева кончались в первые же дни, за территорию — нельзя, а магазины только на соседних базах отдыха. Да и те с «космическими» ценами, а денег и так ни у кого нет. И «стрельнуть» не у кого. В общем, сплошное издевательство, а не лагерь.

Издевательством он был и не только в плане курения, немного позже мне пришлось ощутить это на собственной шкуре. А пока что, впервые туда мне нужно было заехать в свой первый летний отпуск, всего лишь проездом, по небольшому поручению Людмилы Бенедиктовны.

— Я слышала, ты сюда на турбазу собираешься приехать на выходных? — спросила она меня своим скрипучим голосом по телефону.

— Ну да, может, и к вам зайду в гости, — ответил я дружелюбно.

Хотя точно не собирался.

— Обязательно зайди, Володь. Очень нужна твоя помощь… — настойчиво попросила она.

— Ну, хорошо. Чем помочь?

— Ты там, в городе, как будешь выезжать, купи, пожалуйста, блок сигарет. А то тут все кончились.

— Сигарет? Ну, хорошо. А каких?

— Самых дешевых. Это для детей.

— В смысле? — удивился я.

— Ну, чтоб они не психовали, не убегали, мы им тут, курящим, обычно выдаем по несколько штук на день. Потом с детских денег вычитаем.

«Ну, раз с детских вычитают, тогда все честно», — подумал я.

По факту мне было уже восемнадцать лет, но на вид — всего лет пятнадцать. Поэтому мне, по вполне понятным причинам, пришлось лицом к лицу столкнуться с борьбой против курения: в магазине меня попросили предъявить паспорт. Стало как-то обидно и даже неловко.

«Блин, даже воспитанникам продают!» — думал я, при этом краснея и все-таки доставая документ.

— Да я же это не для себя, — наивно и банально попытался я объяснить.

«Это ж все для детей…» — продолжил я мысленно, отходя от кассы с блоком дешевых сигарет.

ГЛАВА 2. ОСТАЛЬНЫЕ СЛОЖНЕЕ

Прошло два года. Я окончил педагогический колледж и все лето провел в безуспешном поиске «нормальной» работы. Приближалась осень. Как-то раз ко мне в компьютерный класс вбежала Любовь Нефедовна в белом халате, как всегда, делая вид, что рассматривает какие-то бумаги поверх очков.

— Володь, я сейчас список воспитателей комплектую на новый учебный год. Ты уже окончил колледж?

— Ну да, — неуверенно протянул я.

— Так вот, у нас там одна воспитательница с восьмой группы уходит в декрет. Может, возьмешь ее полставки? Это всего тринадцать часов. А если в выходные будешь работать, то это вообще — только раз в неделю придешь с утра. Например, в одно воскресенье с восьми утра до девяти вечера отработаешь и все. Ты же в лагере был пару раз вожатым?

— Ну да… — снова ответил я.

— Так вот, ничего же сложного? Все то же самое, только воспитателем будешь. Да и тем более у тебя ключ от компьютерного. Откроешь им кабинет, посадишь играть и никаких хлопот!

— Не уверен, что это то, что мне бы хотелось… — начал было я, но долго слушать Любовь Нефедовна не любила.

— Я, конечно, понимаю, работа это не мужская. Но это же временно, потом найдешь получше, престижнее, где платят больше, а пока у нас подработаешь. На хорошую группу поставлю. Да что говорить, пошли за мной, сейчас сам все увидишь!

Я шел за развевающимся белым халатом по коридору, уговаривая себя, что все это, действительно, будет временно. До того момента посещать детские группы мне не приходилось, ребята сами приходили ко мне в кабинет. Мы поднялись на второй этаж детского корпуса. Любовь Нефедовна постучала в старую деревянную двустворчатую дверь. Послышались шаги, нам открыла пожилая смуглая женщина.

— Добрый день, Галина Михайловна. У вас все на местах? — строго задала Любовь Нефедовна, как я потом понял, стандартный и привычный вопрос.

— Конечно. Проходите, посмотрите.

— Я хочу ребят с Володей познакомить. Если ему понравится, будет у вас на группе по выходным. Вы же не против? — спросила она и посмотрела на воспитательницу поверх очков.

— Конечно, нет. Да и вообще, как было бы здорово: парень на группе! — улыбнулась мне Галина Михайловна и провела нас в помещение.

У входа располагались полки, на которых в ряд стояли несколько десятков пар обуви, что сразу показалось мне неестественно и как-то казенно для детской жилой комнаты. По другую сторону — две двери в туалет и умывальники. Я всегда думал, что в жилье должен быть один унитаз, а здесь их было штук пять, перегороженных нелепыми фанерными панелями. Рядом, за стеной — так же: штук пять умывальников и душевая кабина.

Мы прошли в игровую комнату, где кучка ребят, человек десять, сидели на ковре у телевизора.

— Ну вот, смотри. Отличные ребята! — указывая, как на витрину, сказала мне женщина в белом халате.

Все дружно посмотрели на меня и, не стесняясь, начали шептаться между собой:

— А че это за пацан?

— Не знаю.

— Кто это?

— Я тоже не знаю.

— Да это тот, кто компы чинит.

— Дети, познакомьтесь, это Владимир Васильевич, — представила меня Любовь Нефедовна. — Вы многие его уже видели, он работает у нас в компьютерном классе. Хотите, чтоб он был у вас воспитателем?

— А в компы будем играть? — без промедления спросил один из мальчишек у меня.

Я переглянулся с Любовь Нефедовной, она чуть заметно кивнула.

— Конечно, — говорю. — По воскресеньям, в мою смену, обязательно будете там играть!

— О! Тогда круто! Классно! — стали радостно и дружно выкрикивать ребята.

После всех необходимых процедур с моей стороны — согласия, подписей об ответственности за жизнь и здоровье детей — я снова плелся по коридорам детского дома за Любовь Нефедовной и слушал какие-то важные советы, рекомендации, касающиеся группы:

— Ну, вот и отлично! Ребята, правда, хорошие. Я думаю, вы подружитесь. Сложных там немного. Ну, разве что Светка Писарева, с ней могут быть проблемы, она немного того, с диагнозом. Сам увидишь. Может быть буйной, в школе учительницу с лестницы столкнула. Но ты не бойся, начнет буянить, в соседнюю группу постучишься, там девчонки-воспитательницы помогут, быстро ее утихомирят, она их боится. Так. У Генки Лопухова может случиться припадок эпилепсии. Следи, чтоб таблетки вовремя принимал, а то он иногда обманывает, не пьет. Если упадет, сам от него не отходи, мальчишки пускай за медиками бегут, они все знают уже, привыкли. Потом. Ну, Сухарев с Киржановым могут напиться, случай уже был. Тоже следи. Золотников может к матери убежать. Глаз да глаз, сам не отпускай, замучаемся потом бегать, искать по городу. За Барановым тоже следи, он бродяжник и курит уже, а взрослые мальчишки заставляют его бегать сигареты стрелять. Ну, Филиппок — просто грязнуля, чтоб тебя как воспитателя не позорил, смотри по утрам, чтоб мылся, зубы чистил, все чистое надевал. Мишка Переломов нервный немного, но хлопот не доставит, думаю. Он парень взрослый, кстати, всего-то на год младше тебя, уже в техникуме учится. Два брата Белоножко, Ванька старший и Женька младший, деревенские, они хорошие. Так. Ну, вроде по всем сказала, если что, приходи, все подскажу, научу.

— И это хорошая группа? — удивленно спрашиваю я.

— Остальные сложнее.

***

В детском доме ребята жили «семейными группами», а проще говоря — «семейками». Суть этих «семеек» в том, что в одной группе собирали детей разных возрастов — от самых маленьких до совсем взрослых. Все потому, что у неблагополучных родителей часто рождаются не один и не два ребенка. При лишении родительских прав всех братьев и сестер помещают в детский дом, а чтобы не разъединять, определяют в одну «семейку». Например, у меня такими оказались двое братьев Белоножко — задорные, смуглые и курчавые деревенские мальчишки.

Но там, где не было братьев и сестер, разные возраста объяснялись тем, что старшие ребята должны помогать младшим, учить их чему-то, а младшие, в свою очередь, должны брать с них пример. Идея была крайне успешной, так все и получалось. Старшие, с сигаретой в зубах, помогали младшим освоить профессии «разнорабочий» и «принеси-подай», а те, вырастая, тому же самому по прошлому примеру учили следующее поколение.

Рано утром мне нужно было принять «семейку» у ночной няни, разбудить детей и отвести на завтрак в шумную столовую. Сонные ребята медленно глотали жидкую кашу, толкались у окна раздачи, выпрашивая добавку у поваров, потом вытирали за собой столы, подметали полы. Затем нужно было собрать их и отвести к школьному автобусу, который увозил их в школу на отшибе города, где до часу-двух дня учителя пытались вбить в них какие-то знания.

По прибытии обратно в детский дом начинался «разбор полетов»: кто получил двойку, кто переговаривался с учителем, кто прогулял уроки. Прерывалось все это криком «Ку-у-у-у-у-шать!». Так дежурные звали на обед. Слишком жидкое первое, слишком сухое второе, хлеб, компот. Шум, гам, толкотня. До пяти часов свободное время — прогулки, игры на улице, занятия в кружках, число которых из года в год сокращалось. И, конечно же, откровенное безделье.

С пяти до семи было неприкосновенное, святое время, когда все закрывались в своих группах на «самоподготовку», учить уроки. Ну, или хотя бы делать вид. Хорошо, когда минут на десять-пятнадцать раньше звучал спасающий от этой скуки привычный крик «Ку-у-у-у-у-шать!». Ужин. Снова шум, гам, толкотня, плюс сражения за куски хлеба, которые необходимо было запасти на ночь.

До девяти часов — игры в футбол, прогулки вокруг детского дома с целью «настрелять» сигарет и мелочи. Затем, на вырученные деньги — походы в магазин за любимой «бич-лапшой».

В девять меня сменяла ночная няня. Я уходил, а ребята принимались перед телевизором шуршать пакетами с запасенной едой. До отбоя нужно было все съесть. Впереди следующий, такой же день.

Все-таки не зря воспитанники называли детский дом «инкубатором».

***

В «инкубатор» и обратно я ходил пешком, на дорогу тратил полчаса. Однажды на одной из таких прогулок я подумал, как часто многие из нас могут просто так вот идти в одиночестве и о чем-то думать. Некоторые после трудного рабочего дня совершают лишний круг на автомобиле, кто-то прогуливается по лесу, кто-то уединяется в своей комнате с книгой или компьютером, кто-то в ванной. По тем же причинам мы «затыкаемся» наушниками в переполненном общественном транспорте, стараемся сесть на свободное сидение, без соседнего пассажира. Видимо, нам это просто жизненно необходимо — почувствовать себя отдельно от всех.

Я задумался об этом тогда, потому что ко мне в группу определили новенького. Мальчишку звали Илья, но все сразу же прозвали его Рыжим, на что он совсем не обижался. Он жил у нас уже около двух месяцев и вроде бы ко всему привык и освоился. Но однажды, когда все были на прогулке, я заметил, что он вдруг исчез. Я тут же решил проверить его в спальне. Весь день он бегал веселый, жизнерадостный, но когда я зашел в комнату, то увидел, что он лежит и рыдает, уткнувшись в подушку.

— Что случилось? — спросил я.

— В этот день умерла моя мама, — ответил Илья.

Некоторое время, забыв про всех, я так и просидел с ним в полной тишине. Говорить что-то было бессмысленно. Что тут скажешь? Да и не бывал я еще в такой ситуации. Потом я решил, что мальчик не зря выбрал такой момент и уединился в спальне. Ему хотелось побыть одному. На свой страх и риск я решил его оставить, поэтому встал и вышел из комнаты.

Многие из нас время от времени вспоминают горестные моменты, какие-то неудачи, безответную любовь, покинувшего нас человека. Пусть воспоминания об этом приносят душевную боль, переходящую чуть ли не в физическую, но ведь именно в этот момент те самые чувства оживают вновь, тот человек стоит перед тобой, словно живой. И есть в этой боли часть какого-то счастья, ощущение близости и радости. Хоть эти теплые чувства и следуют одновременно с покалываниями в груди и слезами на глазах. Очень важно в это время остаться наедине с самим собой.

Но у ребят в детском доме такой возможности практически нет! На протяжении суток они вынуждены постоянно находиться на виду. Палата на десять кроватей, стоящих друг от друга на расстоянии разломанной тумбочки, да пара шкафов с подписанными полками. В такой палате невозможно «найти себя в одиночестве», здесь постоянно кто-то рядом находится, кто-то рядом спит, кто-то на соседней кровати играет в карты, кто-то постоянно мимо проходит. В бане моются группами. В столовой едят всем «инкубатором». Спальня, игровая, туалет, школа, двор, коридоры, кабинеты — что угодно, где бы ни был ребенок, его постоянно окружают люди.

И все же, несмотря на постоянное нахождение среди людей, каждый из этих ребят выглядел по-своему одиноко. Как будто невозможность уединения во внешнем мире компенсируется внутренним одиночеством. Почти каждый из них выступает один на один с миром и словно кричит: «Пусть здесь и сейчас я не могу быть отдельно от вас, но внутри себя — я все равно один!» И вот это «одиночество в кругу подобных» мне всегда казалось главным и каким-то неизлечимым пороком детского дома.

Не догадываясь о горе Рыжего, остальные ребята играли в прятки во дворе своего «инкубатора». Какое-то время, понаблюдав за ними, я снова собрался вернуться в спальню, чтобы проверить мальчишку, как вдруг:

— Кто мается? — услышал я задорный голос Рыжего на игровой площадке позади себя.

Как ни в чем не бывало, он снова продолжил игру с остальными ребятами.

***

Конечно же, идеальным воспитателем я сразу не стал. В первые же мои смены был разбит стеклянный столик, сломана дверь, выбито окно, накурено в туалете. Сумасшедшая и бывавшая совершенно неадекватной Писарева постоянно устраивала какие-то скандалы, ко всем задиралась. Баранов время от времени внезапно пропадал и так же внезапно появлялся. Золотников без спроса, якобы незаметно убегал к матери, но к вечеру самостоятельно возвращался обратно. Филиппок то и дело ходил как оборванец. Сухарев с Киржановым не пили, но как только я куда-то отлучался, курили в туалете. Один Генка Лопухов исправно пил таблетки и не падал в припадке. Пока что.

Своим еще несостоявшимся педагогическим чутьем я начинал что-то чувствовать. Нужно что-то менять, искать какой-то подход. Но из прослушанного в пол-уха курса педагогики в колледже в моей памяти рядом со словом «подход» смутно возникало только слово «индивидуальный». Видимо, в этом-то и есть какой-то секрет, подумал я.

Действительно, как здесь мог быть общий подход? Если одному мальчишке двенадцать лет, а другому семнадцать? Если одна девочка уже интересуется мальчиками, а другая в свои пятнадцать с трудом выговаривает слова? Объединить их и занять чем-то общим никак невозможно.

До всего пришлось доходить на практике. Я начал присматриваться к каждому ребенку в отдельности, искать его особенные черты, чтобы через них найти этот самый индивидуальный подход. И вскоре понял, что многие особенности практически всегда скрываются за теми же недостатками.

Например, если недостатком Переломова для меня была его взрослость, то это только потому, что я не отделял его от остальных детей. Стоило только несколько раз поговорить с ним совершенно по-свойски на привычные взрослые темы, которые и самого меня тревожили, как он начал прислушиваться ко мне и просить совета.

Недостатком Золотникова были его побеги к матери и сестре. Так это потому, что он их очень любил! Стоило лишь несколько раз побеседовать с ним о семье, как он начал каждый раз спрашивать разрешения, чтобы их навестить.

Бродяжничество Баранова и неряшливость Филиппка, по сути, были следствием одних и тех же черт характера — любопытства, непоседливости, веселости. Стоило дать им пару совместных заданий, как они стали друзьями «не разлей вода», и контролировать их стало намного проще.

***

Сложнее всего было найти общий язык со Светкой Писаревой. Потому что «языка» как такового у нее и не было: чаще всего это были просто несвязные слова или короткие фразы, которые она визгливо выкрикивала, бросая тебе их в лицо вместе со слюной. К тому же из-за ее картавости и шепелявости было практически не разобрать, что это за слова.

— Тапаеп! — частенько кричала она мне в течение моей смены на группе и дико хохотала.

Я долго отказывался понимать, что это значило, и просто улыбался в ответ или кивал головой.

Девушке было пятнадцать лет, она была с меня ростом, к тому же здоровая и очень крепкая. И пока у нее не начинались приступы бешенства, все были счастливы и тихо радовались. Когда же это случалось, ребята старались куда-нибудь спрятаться. В глазах у нее вспыхивал безумный огонек, она начинала беспрестанно визгливо смеяться, что-то орать, швыряться всем, что попадалось под руку, во всех проходящих мимо. Обычно в такие моменты на шум прибегала воспитательница из соседней группы — крупная молодая женщина грубого нрава, и пока она сдерживала Светку, поспевали медики и окончательно успокаивали девушку.

Через пару месяцев моей работы на группе со Светой мы все-таки поладили: она стала выполнять мои просьбы, прислушиваться к замечаниям. Скорее всего, это было связано с тем, что я в свою очередь тоже наконец-то стал понимать ее. Каким-то чудом я постепенно адаптировался к ее манере речи, ее слова в моей голове автоматически переводились на понятные мне.

К слову, когда наше взаимопонимание наладилось, она странным образом резко перестала мне говорить «тапаеп». И только потом до меня дошло, что же это могло означать.

Света хоть и была совершенно неадекватной, нервной и вспыльчивой, на самом деле была очень доброй и легкоранимой. Когда мы сидели в компьютерном классе, пока все играли, она постоянно что-то печатала. Однажды она подошла ко мне и спросила:

— А можете мне распечатать письмо на листе?

— Да, конечно, — сказал я и нажал на кнопку печати.

— Ой! А что это тут два? Мне только один нужно! — почему-то засмеявшись, закричала Света.

Я подошел и посмотрел.

— Ну, все верно, ты же сама два раза скопировала одно и то же, — объяснил я ей, показывая файл.

— А! Ну, оставь себе лишний. Мне только один нужно!

— Свет, а кому это письмо, куда ты его отправишь? — спросил я, с интересом рассматривая первые слова.

— Отстань! — засмеялась она и выбежала из класса.

На лежавшем передо мной листке, который я храню со всеми остальными записками, я прочитал следующее:

Привет дорогая мама!!! Мама прости миня за среду, Да я винавата, извени миня, Да я чуствую сваю вину перя Тобой, да я знаю что ты За меня переживаеш, больше Небуду действовать на твои НЕРВЫ, Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ ТЕБЯ НЕРВИРОВАТЬ МАМА Я ПЕРЕСТАНУ РЕЗАТ РУКИ, ШТОБЫ ТЕБЯ НЕ РАСТРАИВАТЬ И Я БУДУ ТЕБЯ СЛУШОТЬСЯ, МАМА ПРОСТИ — ПРОСТИ МИНЯ, ЭТО ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, мне очинь Стыдно перетабой, прости меня Я сделаю все штобы ты миня Простила и небуду тебя доводит Я буду слушатьса тебя как Галину МИХАЙЛОВНУ, ятебя люблю мама Послуший миня пожалуста ты самая Хоршая чудесная и милая веселная и добрая и самая любимоя! мама моя желаютебе только удачи добра прости миня с тань опат моей мамой пожалуста и опшайса самной нармально как раньше пока целую сольнушка мое прости миня.

Только позже я узнал, что маму Света с рождения ни разу не видела и не знала, где она.

***

Одним воскресным утром я пришел в свою смену на группу. До самого «отбоя» мне предстояло «работать» с детьми. Казалось, ничто не могло помешать моему плану.

Ребята постепенно один за другим просыпались, заправляли кровати, умывались. Сидели у телевизора, ждали завтрака. После завтрака мы тщательно отмыли в спальнях полы, полили цветы на окнах, вытерли пыль на полках. И до обеда приготовились немного поиграть в компьютерные игры.

Все расселись по местам: по двое за один комп. Когда на экранах загорелись первые заставки игр, в компьютерный класс ворвалась Любовь Нефедовна. Видимо, день с утра у нее не задался. Я только хотел сказать «Здравствуйте!», но она оборвала меня на полуслове.

— Опять весь день до ночи собираетесь сидеть тут играться? — резко и без приветствий, строго глядя на меня, спросила замдиректора.

Если честно, я бы был только рад, чтобы они просидели в классе до вечера. Я об этом даже иногда мечтал. Но разве кто-нибудь слышал-видел такое, чтобы дети могли усидеть на одном месте целый день? Особенно, если погода отличная. А погода была в тот день отличная. Хотя, я вообще не помню, чтобы для ребят в детском доме погода была плохой, когда речь заходила о прогулке.

— Да ну нет, Любовь Нефедовна. Мы только что отдежурили по спальням, сейчас до обеда они поиграют, затем погуляем. А потом самоподготовка. Вечером опять на улицу.

— Так! Играть ты с ними будешь, когда по будням приходишь как лаборант. А сейчас ты воспитатель. С детьми надо работать!

Дети, повернув на нее головы, молча слушали. Любовь Нефедовна часто и многим воспитателям заявляла, что с ними надо работать. Мне всегда было интересно, что представляют в этот момент ребята. Как они понимают, что с ними «работают»?

— А я с кем работаю? — не удержался я и съязвил.

Сделал я это зря. Любовь Нефедовну «понесло».

— Так! Язвить ты матери своей будешь! А мне план работы покажи, что ты с ними делать собрался сегодня!

— Так ведь… Только что же вам рассказал, — недоуменно ответил я.

— Ежедневный. План. Работы. С детьми.

Ее начало потряхивать от негодования.

— В тетради, как положено. Сказал он…

На протяжении всех последующих лет трудно было понять, что так выводило ее из себя.

— Так вы же мне сказали, что мне не нужно писать планы на полставки, — продолжал я спорить.

Ее это уже не интересовало. Со словами «к обеду чтобы план лежал у меня на столе» она резко нажала кнопку рубильника и выбежала из кабинета. Компьютеры потухли. Дети тоже.

— Да ладно вам, Владимир Васильевич, — подбодрил меня Филиппок. — Не расстраивайтесь. Она скоро сама забудет про свой план.

Но Любовь Нефедовна не забыла. Конца рабочего дня я ждал с нетерпением.

***

Гена Лопухов любил кушать все, что не любят обычные дети. Он любил сало, рыбу, печень, чеснок, яйца. Неизвестно, где и когда он ел чеснок, но чесночный запах преследовал его постоянно. Печень он съедал за всех сразу же, на ужине. А когда у него откуда-то появлялся кусок сала, он непременно прятал его за пазухой и, понемногу откусывая, таскал его так с собой весь день. Невозможно было уговорить его не засовывать сало под майку!

Обычно, когда давали вареные яйца, большинство ребят их тоже не ели. Гена собирал их со всей столовой и где-то прятал. Потом помогал поварам что-то принести-унести за несколько рублей. Он шел в магазин и на эти деньги покупал пакетик майонеза. Хорошо, когда лук зеленый мог найти. Лук он тоже очень любил.

В один из таких «яичных» дней он долго и старательно столовой ложкой нарезал яйца в тарелку, порубил чеснок и зелень, потом все обильно заправил майонезом. Отличный салат получился в тот раз! Мне даже издалека было заметно, как Гена сглатывал слюну в предвкушении. Но есть сразу было нельзя. Нужно было куда-то уединиться, чтобы ребята не доставали. Обычно он «пропадал» в мастерской или в столовой у поваров.

Гена взял тарелку, я отвернулся в окно, чтоб его не смущать. Вдруг кто-то что-то крикнул, я сразу же обернулся: тарелка вдребезги, весь пол в салате, Гена в конвульсиях. Ребята смеются.

Позже, вечером, когда все уладилось, я лишний раз поинтересовался, как он себя чувствует. Генка сказал:

— Салат жалко. Вкусный, наверное, был.

***

Весна — отличное время для рыбалки! Об этом я узнал от своих же первых воспитанников. А также и то, что начинать нужно как можно раньше, с утра. Поэтому приходите-ка, Владимир Васильевич, не к 8.00, а к 7.00. Нет? Ну, так хотя бы к 7.30.

Наш детский дом располагался вблизи реки, идти до берега минут пять, не больше. Но разве будет хороший улов с дамбы? Или с песчаного пляжа? Конечно, нет. Идти нужно было за два-три километра, к небольшому заливу. Вот там рыбы полно, да и лишний раз никто не потревожит. Каждый выходной в конце весны и начале лета мы пропадали там на весь день, забывая про обед и ужин: за ними бегал специальный посыльный. Вообще все было распределено по ролям. Кто-то отвечал за еду, кто-то нес снасти, кто-то копал червей, кто-то насаживал, кто-то ловил, кто-то собирал улов. Вот он — индивидуальный подход.

Ничто так не способствует дружбе, как общее дело. Рыбалка — одно из самых лучших занятий в этом плане. Я сидел на траве вблизи реки, рядом были все мои ребята-рыбаки. Изредка квакали лягушки. Мы все улыбались весеннему солнцу. Помню, я подумал о том, что главное в моей работе — совсем не работа.

***

На лето всех детей из детского дома вывозили в загородный лагерь. Так как сотрудники лагерей отказывались работать с нашими детьми, да и дети их не особо слушались, вместе с ребятами отправляли еще и отряд наших воспитателей. Каждому из нас необходимо было отработать там хотя бы одну смену.

Что такое лагерь? Смотря кому задать этот вопрос. Домашний ребенок ответит, что это сосновый бор, теплая речка, спортивные мероприятия, игры, эстафеты, смешные сценки, дискотеки и новые знакомства. Воспитанник детского дома скажет, что это ночные побеги на соседние турбазы, возможность украсть, выпить или уединиться с девочкой. Воспитатель скажет, что это наказание — двадцать одни сутки вдали от дома, за городом, на закрытой территории с отрядом подростков, постоянно планирующих побег, воровство, пьянку или драку, отсутствие возможности нормально поесть, выспаться и помыться. И все это за копеечную зарплату.

И для всех вместе лагерь — это один и тот же день, который повторяется двадцать один раз и выглядит следующим образом: подъем, зарядка, завтрак, кружки-игры, обед, сончас, полдник, игры, вечернее мероприятие, ужин, дискотека, второй ужин, отбой. Различие в днях — это тема вечернего мероприятия. Инсценировать музыкальный клип или разыграть сказку? Кстати, интересно, сильно ли волновал этот вопрос парнишку вроде Балагана, которого периодически ночью вытаскивали из кровати его подружки Ольги?

Когда смена кончалась, домашних детей увозили, а через пару дней завозили новых. Наши оставались. И еще раз. И еще. И так все лето. Последняя смена без преувеличений была для ребят самой тяжкой. Мало того что одни и те же мероприятия по четвертому кругу, так плюс к этому начинается сезон дождей, а с ним и запрет на купание в речке, холод и сырость в сосновом бору, ощущение заканчивающегося лета, приближающейся учебы, а для кого-то — скорого выпуска в свободную и пугающую взрослую жизнь. Настроения нет ни на что, опустив руки, ребята ходят от дерева к дереву, унылые и скучающие. Я знаю это, потому что всегда приезжал к ним именно на последнюю смену.

Но вскоре наступала осень, разговоры о лагере утихали, ребята потихоньку втягивались в учебный процесс, а выпускники — во взрослую жизнь, все реже и реже посещая детский дом. Кстати, в одно из таких редких посещений девушка Ольга безуспешно пыталась скрыть от всех свой округлившийся живот.

Лето выдалось замечательное!

ГЛАВА 3. КАК ВАМ ТАКОЙ КВЭСТ?

На следующий год моя мама как-то быстро и спонтанно решила уйти с должности секретаря и переехала жить в северные края нашей страны — где провела свою молодость, где когда-то родился и я. До тех пор я частенько забегал к ней в кабинет на чай, пообщаться, что-то обсудить. А теперь остался один. И в своем доме, и в детском.

В то же время я поступил на филологический факультет. Университет находился в соседней области, на время учебных сессий приходилось уезжать туда на пару-тройку недель. И вернувшись в город после первой же сессии, как только я вошел в здание нашего «инкубатора», пожилая вахтерша огорчила меня новостью, что моей восьмой «семейки» больше не существует.

Я прямиком направился в кабинет директора с вопросами.

— Володь, да, группу вашу пришлось расформировать, мы решили там сделать ремонт. Мальчишек раскидали по разным «семейкам», — сообщила мне Валентина Антоновна.

— Но зачем сейчас ремонт? — удивился я. — Середина учебного года, зима… Обычно ведь это все летом бывает.

— А это не твоего ума дело, — сразу же осекла меня она.

— Да, извините… Но с кем я тогда теперь буду работать?

— Пока решаем этот вопрос. Но скорее всего на «индивидуалку» пойдешь. Ну, или по замене на разные группы будем ставить, когда кто-то заболеет, не выйдет.

— Понял.

Хотя ничего я в тот момент еще не понял.

***

Многие, наверное, знают, что такое квэсты. Я про те самые игры, где вашу компанию закрывают в комнате, и вы должны за определенное время разгадать головоломки, а потом целыми и невредимыми оттуда выбраться. Участвовать в этом для меня всегда было как-то скучновато. Знаете ли, нет реалистичности. В окружении своих сообразительных и скорее всего адекватных друзей вы разгадываете интересные загадки. Ясное дело, что по истечении времени дверь откроют, вам скажут — вы проиграли или выиграли, разница невелика. Другое дело квэст, в котором мне пришлось тогда участвовать на протяжении полугода.

В детском доме была следующая практика. Дети, которые «не умещались» ни в обычной школе, ни даже в коррекционной, помещались в группу индивидуальной подготовки, а проще говоря — в «индивидуалку». Это были новенькие дети, которых еще не успели распределить по школам. Товарищи с диагнозами «имбецильность» и «дебильность». Ребята, которые забросили школу и несколько лет жили на помойках и в трубах теплотрасс. Девушки, подрабатывавшие на шоссе. Всех в одну «индивидуалку».

С 8.00 до 13.00, пока остальные были в школе, их собирали в одном маленьком кабинете. В твоем распоряжении несколько парт, стульев, сломанное пианино, ключ от кабинета, десять человек, пять часов. Цель — сдать детей живыми, выжить самому и желательно не сойти с ума. Двери закрываются, время пошло.

Как вам такой квэст?

Когда я закрывался с «индивидуальщиками» в этой комнате, то ощущал себя персонажем одной из моих самых любимых книг — «Над кукушкиным гнездом» Кена Кизи. Книга о том, как обычный дебошир решил «откосить» от судимости в психиатрической клинике. Вот только кем конкретно я там был, до сих пор точно не могу определить. По факту я должен соотнести себя с медперсоналом. Самому мне, конечно же, хотелось бы сравнивать себя с главным героем Рэндлом Макмерфи, воинственным борцом против системы угнетения, хаоса и абсурда. Но на деле, скорее всего, я был всего лишь одним из пациентов.

Блондинистый подросток Коля Турбинов, когда не получалось сбежать, обычно устраивал себе лежанку из стульев и разваливался на задних рядах, периодически выкрикивая несвязные матерные ругательства по поводу того, что ему «все надоело» и вообще «зачем он здесь». Кто-то лупил пальцами по клавишам пианино, оно издавало странные звуки, под которые Настя и Катя, недавно привезенные с очередной «блат-хаты», устраивали дикие танцы.

Игнат Рябинов одновременно пытался то танцевать, то петь, то рассказывать стихи. У Игната была крайняя степень умственной отсталости, по-научному — имбецильность. Если описать более доступным языком, то выглядит это так, будто человеку достался мозг какого-нибудь умного попугайчика, который научился произносить слова, но совершенно не понимает их значения. Поэтому у Игната, например, строчка «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» иногда продолжалась песней «В лесу родилась елочка».

В один из таких типичных дней в кабинет постучалась замдиректора по учебной части. Я открыл дверь и по недовольному взгляду Людмилы Бенедиктовны с огромными черными кругами под глазами понял, что пришла она далеко не с мирным настроем.

— Почему тут так шумно? — сухо спросила она.

— А мы тут репетируем, — решил отшутиться я, надеясь перевести тон общения в более дружелюбный.

— Что репетируете?

— Как это что? Номер на цирковое шоу.

— Так, все шутки шутим. План работы мне свой покажите, Владимир Васильевич.

— Какой еще план? Никто мне ничего не говорил насчет плана, что он нужен. Меня поставили временно, по замене, — начал я оправдываться.

— План всегда должен быть, когда выходите на работу с детьми, — строго заявила Людмила Бенедиктовна.

— Да какой же тут может быть план? План один — выжить, — продолжал отшучиваться я.

— Так, что это еще за хамство? Объяснительную мне напишите, по какой причине у вас отсутствует план работы.

— Интересно, почему мне никто не объясняет, по каким причинам расформировали мою «семейку», а меня, не имеющего образования коррекционного педагога, ставят на «индивидуалку»? — начал я тоже выходить из себя.

— Это еще что такое? — возмутилась Людмила Бенедиктовна, срываясь на крик. — Как ты смеешь так язвить? Лезть не в свои дела? Плана работы нет, объяснительную писать не хочешь! Так, я буду составлять выговор!

В кабинете повисла гробовая тишина. Все ребята смотрели на замолчавшую и трясущуюся от гнева замдиректора. Царивший до этого балаган успокоился и замер, как в последней немой сцене «Ревизора» Гоголя. Через пару минут молчание нарушил удивленный возглас Игната Рябинова:

— Людмил Бенедиктовн, ну ты че-е-е?

Часто, вспоминая этот случай, я думал, что Игнат некоторые слова произносил все-таки вполне осознанно. Просто не мог придать им более грамотную форму. А может, просто не хотел.

***

С Александром Сергеевичем мы начали общаться как раз в тот самый период, когда я был на «индивидуалке». Он работал инструктором по труду, и наши рабочие смены часто пересекались. Это был высокий, крепкий мужчина предпенсионного возраста. Его мастерская — небольшой кабинет с кучей инструментов, оборудованный станками и сплошь заставленный резными поделками из дерева.

Иногда мне можно было даже «сдавать» к нему на занятия некоторых ребят из «индивидуалки». И тогда случалось настоящее чудо: дети и подростки, хоть мальчишки, хоть девчонки, постепенно успокаивались и увлекались процессом выпиливания или выжигания. В такие моменты их было сложно оторвать от работы — они могли даже пропустить обед, продолжая что-то мастерить.

В мастерскую Александра Сергеевича, как правило, тянулись именно такие дети — больные и физически, и психически. В общий коллектив они не вписывались, но зато там всегда находили понимание.

Помню, как он однажды сказал:

— На этой работе нельзя ошибаться. Если ты торопишься, делаешь неправильно, нервничаешь, ребенок тут же, как зеркало, отражает твои ошибки, а это недопустимо. Здесь важно и самого себя привести в норму, и ребенка.

Александр Сергеевич переходил к детям между рабочих столов, от одного станка к другому, и каждому как-то помогал — здесь подправить, там подштриховать, подгладить, подклеить, подрисовать. Я как-то зашел и засмотрелся на этот процесс, а когда он меня заметил, то решил пояснить:

— Ты вот только не подумай, что я за них что-то делаю.

— Да я и не думал.

— А то, бывает, приходят и думают, что я все за них делаю, — Александр Сергеевич подошел ко мне. — Понимаешь, у них же бывает, что из-за каких-то особенностей развития или нездоровья что-то не получается. Они злятся. На себя, на учителей… А вот когда понимают, что я не только им задаю работу, но и сам выполняю что-то своими руками, они с удовольствием занимаются, стремятся научиться. Главное ведь все показывать на своем примере.

Результаты были блестящими — работы, выполненные ребятами под руководством Александра Сергеевича, часто занимали призовые места на различных конкурсах.

***

— Я вот свой первый день рабочий запомнил очень хорошо, — начал как-то рассказывать мне Александр Сергеевич. — Приехал я устраиваться инструктором по труду, в мастерскую. Договорился, что первого февраля прихожу. А тридцатого января, на следующий же день, слышу звонок. Валентина Антоновна, директриса, звонит: «Александр Сергеевич, так и так, у нас ночного воспитателя нет, давай-ка, выйди!» Я отвечаю: «Да я еще как бы ничего не знаю, как себя вести с ними…» А она мне: «Не расстраивайся! Приедешь, там тебя Марина встретит, взрослая воспитанница, со старшей группы, все объяснит. Ты будешь на двух группах!»

Приезжаю, меня встречает молодая девчонка. Идет и по пути дает комментарии: «Вот здесь средняя группа, вон там старшая…» И дальше продолжает так рассказывать с ходу, как будто я работаю там уже лет десять: «Так, вот Иванова нужно поднять в четыре часа, чтоб не обоссался, того в два часа, другому таблетки в пять часов дать».

Я кофе себе набрал, взял ночник, удлинитель. В общем, все, чтоб не спать. Стол выдвинул на середину игровой комнаты, чтоб обе спальни видеть.

Марина говорит:

— Я вам с младшей группой помогу, уложу их, они не проблемные. А здесь следите за Бациллой!

Вот, я даже забыл, как его зовут, может, Вова, а может, и нет: как сказали по кличке — Бацилла, так и запомнил на всю жизнь. Он никчемный человек был, ни к чему не приспособленный: ни к учебе, ни к работе. Его просто терпели до выпуска. Ну настоящая бацилла!

А Бацилла по первому впечатлению оказался общительным парнягой, со всеми перезнакомил. Ребята мой стол окружили сразу, стали расспрашивать, кто я, откуда, чего. И тут раз — прибегает медсестра и стучит в дверь. Я открываю, она спрашивает:

— У вас все на месте?

— Все здесь.

— Я видела, как Бацилла через дорогу переходил!

Ключ у меня, игровая закрыта была. А время — одиннадцатый час… Начал считать: одного нет! И ребята все молчат, как стена. Спрашиваю:

— Где Бацилла?

— Не знаем. Не знаем.

Обыскал все. Нет нигде! Звоню директору, мол, так и так, Бацилла сбежал. А она мне спокойно так отвечает:

— Ну, ты подожди! Может, вернется еще… Он, наверное, за водкой пошел.

Вот это да! Смотрел в окно, выходил на улицу, все закоулки ближайшие проверил. Нет нигде. И тут девочка ко мне подбегает сверху:

— Александр Сергеевич! А он вас разыграл. Он в шкафу прятался!

Я вообще не понял ситуации. Поднимаюсь обратно в игровую, а он сидит в трусах, обернутый одеялом, и смотрит телевизор. Смеется, надо мной прикалывается. Ну, директриса-то сказала, что за водкой мог побежать. Я, не будь дураком, все из шкафов вывалил, обыскал все! И случайно отодвигаю занавеску в спальне мальчиков, а там — простыни скручены на узлах. С третьего этажа он через окно уходил и так же обратно поднялся! Вот спортивный какой! Ладно, обыскал все матрасы, подушки, шкафы перевернул — не нашел.

Ну, ладно. Делать нечего, я выключаю свет и говорю всем спокойной ночи. Сижу, читаю книжечку. Передо мной — дверь в туалет, направо — комната мальчиков, налево — комната девочек. Слежу четко, кофе пью стакан за стаканом. Ну, раз один выглянет — я не сплю, другой — я на месте. А они привыкли, что воспитатели всегда спят, а на меня смотрят — удивляются.

Смотрели-смотрели — я не засыпаю. Ну, и часам к двум ночи, значит, тишина. Обход сделал — девочки спят, мальчики спят. Понюхал всех, водкой ни от кого не пахнет. Сижу дальше, тишина. И только бак в туалете мне покоя не дает. Вода там бежит и бежит, а они еще по старинке были, наверху такие бачки.

Наступает утро. Приходит дневной воспитатель. Делает обход, все в целости-сохранности. Про бачок ей сообщил, чтоб сантехнику передали, починили. Распрощались. Прихожу через день, а мне рассказывают, что все ребята из старшей группы с утра оказались пьяными!

А потом выяснилось. Этот Бацилла по трубе забрался под потолок и бутылку в сливной бачок запрятал! Бутылка заклинила спуск, клапан не срабатывал, и вода постоянно бежала. Утром, сразу как я ушел, они эту бутылку достали и без закуски ее всю натощак и выпили. Пьянющие, вдоль стенки, кое-как, буквально поползли в столовую на завтрак!

***

— Были, конечно, и всякие каверзные ситуации здесь, в мастерской, неприличные, — рассказывал Александр Сергеевич. — Привезли к нам в детский дом как-то двух цыганок. Зиту и Гиту. На следующий же день сразу приехал табор и Гиту забрал. Цыганка такая здоровая приехала, седая, вся в золоте, типа жена барона. Говорит: «Гиту берем, а эту не возьмем. Она порченая!»

То есть обе — сестры были, но вторую не взяли. Уж не знаю, что значит для них «порченая», но, видимо, как я понял потом, и по характеру, и в физическом плане. Она воровала все, что видит! В коридорах срывала занавески даже и продавала на базаре потом! Одежду, которую выдадут ей, она быстренько пойдет, продаст.

И вот история с ней случилась у меня. Как обычно, дети ко мне пришли в мастерскую, занимаются, пилят, строгают, я наблюдаю за ними. И тут дверь распахивается — Зита! До трусов юбка, пьяная, в руках пиво. И говорит:

— Ну че, Александр Сергеевич! Хочешь меня?

Я молча смотрю, думаю: и что дальше? Она села на стул, нога на ногу. Я сижу напротив, она продолжает:

— Че ты напротив меня сел? Под юбку мне заглядывать?

Я опять молчу. Что с дурой пьяной разговаривать? Думаю, как поступить. Она еще к тому же и закурила. А тогда не так строго с этим было, я и сам в мастерской курил. Докурила, в моей пепельнице окурок затушила, вытаскивает презерватив и говорит:

— Ну че, давай со мной на столе?

А дети бросили работу, смотрят на всю эту сцену! Я насмотрелся, терпение лопнуло, схватил ее за руку и вытолкал из мастерской. А за дверью кто-то подслушивал. Естественно, все перевернули, слухи нехорошие пошли. Даже к начальству вызывали разбираться. До того неприятно было… Но хорошо, что дети, которые занимались в мастерской, все подтвердили, как оно было на самом деле.

***

В один день Александр Сергеевич все так и не выходил в свою смену. А в конце дня, когда я сдал «индивидуальщиков» каждого своему воспитателю, на выходе из здания я вдруг увидел открытую дверь мастерской. Я вошел. Помещение изменилось: с полок исчезли поделки, все инструменты лежали аккуратно в ящичках. Александр Сергеевич ходил от станка к станку, собирал остатки и распределял по коробкам.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич! Переезжаете?

— Привет, Володь, привет… Да переезжаю, насовсем.

— Как это? — не сразу понял я.

— Да уволили меня. Ухожу вот.

А через пару минут Александр Сергеевич разговорился:

— Володь, знаешь, что меня всегда возмущало? Ты, наверное, сталкивался с этим или слышал. Но только что-то никто этому тут особого значения не придает. А меня до глубины души возмущает! Всегда, когда какой-то конкурс поделок, городской ли, областной, их поделки, этих детей, везут совершенно другие ребята! Красивые, симпатичные, прилизанные, умные. Да и ладно бы! Но ведь и подписывают чужими именами эти поделки! А этих детей нельзя афишировать, видишь ли. Их стесняются. Их не повезешь никуда — кто-то может на людях наложить в штаны, кто-то упасть в припадок, у кого-то просто лицо не такое. И возят ведь поделки совершенно другие люди!

Я молчал. Я действительно слышал об этом. И не придавал этому значения. Александр Сергеевич что-то буркнул насчет того, что «уже все равно», достал сигарету и закурил прямо в мастерской.

— Я уже несколько раз с руководством ругался, но все без толку. Но ведь те дети получают какие-то подарки, призы за поделки, которые они не сделали. Хвалятся, когда приезжают. А авторам поделок как обидно! Я им и конфет покупал, и чаем с тортом угощал, пытался как-то сгладить ситуацию.

— Так вы снова по этому поводу разругались?

— Ну да! Опять пришел, давай выяснять, почему так и так… А мне вот, показывают бумажки какие-то. Вы, говорит, у нас Александр Сергеевич, многого не понимаете, вы не контепе… не конспе… Тьфу! Не компетентны, говорит. Это потому что образование не педагогическое. А потом так: а вы знали, что без этого мы не имеем права вас на этой должности держать?

Он замолчал и посмотрел на меня.

— А вы что?

— Ну что-что… Я и так понял, к чему все идет. И без того давно уже прижимали: то тут не так, то это не то. Сам им уже заранее заготовленное заявление сунул. И все.

Я не знал, что сказать. Единственный человек из сотрудников, с кем я так хорошо наладил общение, — увольнялся.

— Изделия некоторые бы успеть забрать. Жалко ведь: или выкинут, или украдут, — сказал он, последний раз глубоко затянулся и, выдохнув огромный клуб дыма, затушил сигарету в пепельнице.

Вскоре, как только Александр Сергеевич навсегда покинул здание детского дома, весь материал, станки, инструменты и оставшиеся поделки куда-то быстро растащили. Мастерскую закрыли на навесной замок. Позже я так больше ни разу и не увидел этот кабинет открытым.

***

Приближалась весна, а я все так же продолжал пять дней в неделю терпеливо проходить свой «квэст». Периодически приходилось сталкиваться с Людмилой Бенедиктовной, которая всегда пыталась чем-то задеть, озадачить написанием планов, как-то жестко контролировать мою «работу», из-за чего наладить с ней нормальный диалог было практически невозможно. Хотя даже с «индивидуальщиками», какими бы сложными они ни были, потихоньку начал находить общий язык. Здесь самый первый совет той пожилой вахтерши работал всегда безотказно.

Привыкал.

***

Я жил тогда в частном, старом и ветхом доме. Я страшно стеснялся его и, естественно, никому не сообщал, где живу, и вообще редко кого-то приглашал в гости, даже из знакомых и друзей. Но разве что-то скроешь от детей?

Весеннее воскресное пасхальное утро. И вдруг — звонок! Выглядываю в окно — моя ватага! Лопухов, Киржанов, Золотников, Баранов с Филиппком и два брата Белоножко. Семь мальчишек из бывшей восьмой «семейки», будучи раскиданными по разным группам, решили собраться и навестить меня. И непременно на Пасху!

Вообще этот праздник у наших ребят был, наверное, самым главным и ожидаемым. Даже больше, чем Новый год. Потому что в наших краях, как в немногих по России, Пасху отмечают по-особенному: дети ходят «славить» по домам, почти как на Рождество. Только в Пасху можно было набрать столько сладостей и крашеных яиц, сколько сможешь унести в пакете. И даже больше. Сколько потом за весь год не увидишь! Бывало такое, что пакеты рвались от нагрузки, и, зная это, опытные ребята брали с собой два-три пакета. Некоторые забегали в детский дом, выгружали свои мешки и снова выходили «славить» по второму кругу. А уж радости Генки Лопухова, который всю последующую неделю просто объедался яичными салатами, — вообще не описать.

— Христос Воскрес, Владимир Васильевич! — хором закричали они, когда я наконец открыл дверь.

К этим традициям тогда у меня было уже довольно скептичное отношение, но все же я добродушно ответил:

— Воистину воскрес!

Яйца, конечно же, я не красил. И конфет почти не было. Поэтому начал раздавать ребятам мелочевку, которая скопилась за год. Я знал, что это для многих даже намного нужнее: Генка купит майонез для салатов, Сухарев с Киржановым — сигарет, остальные накупят жвачек.

Некоторые, кто уже получил монетки, по-свойски стали разбредаться по моему небольшому дворику, с большим интересом рассматривая все мое скудное имущество. Старший из братьев Белоножко, Ванька — крепкий деревенский парень — первым делом заинтересовался землей.

— Мало земли, конечно… Что-нибудь растет здесь? — спросил он.

— Мама пару лет назад еще сажала помидоры, огурцы. Теперь она переехала, я один живу. Ничего не сажаю. Зачем мне с этим возиться? Так вон, цветы от нее остались, вырастают летом сами в клумбах, — объяснял я.

Ваньке этого было не понять, смотрел он, недовольно качая головой. Зато Сухарев с Киржановым поддержали:

— Да ладно ты, Ванек, нафига это надо? Зато вот здесь можно мангал поставить, друзей позвать, шашлычок замутить!

— Да! Позовете нас, Владимир Васильевич?

— Только после выпуска! — отшутился я.

На веселой ноте мы стали прощаться, пожимать друг другу руки. Перед самым уходом молчавший все это время Филиппок заявил:

— Владимир Васильевич, ну и чего вы стеснялись? Все у вас тут классно!

— Да брось, Филиппок! Чего тут классного? — смутился я.

— Да все! — ответил он. — Это хотя бы у вас свой дом. Уж точно лучше, чем в нашем «инкубаторе» жить!

***

Летом меня снова ждала лагерная смена. В тот год меня поставили на смешанный отряд, с огромным возрастным «разбегом» — около двадцати ребят от шести до восемнадцати лет. На отряде со мной поставили молодую вожатую Аню, которая совсем никакого отношения к детскому дому не имела: она просто проходила практику от педагогического колледжа. Это была светленькая, хрупкая девчонка, ей было всего шестнадцать лет и к предстоящему «квэсту» на двадцать дней она была совсем не готова.

В отряде у нас был маленький «Бэтман» — мальчишку так называли другие ребята, потому что он быстро бегал, и у него была игрушка этого супергероя, которую ему перед отъездом в лагерь подарила мама. Время от времени, глядя на эту игрушку, мальчишка вспоминал, что его мама часто пьет водку, он начинал злиться и тут же обменивал супергероя на конструктор. А потом сидел в комнате и долго плакал, до тех пор, пока я не схожу в другой отряд, чтобы обменять игрушку обратно. Вожатая Аня все это время сидела рядом с ним, пытаясь успокоить мальчишку. Получалось у нее это плохо: успокаивать потом нужно было и ее.

В лагерь Бэтмана определили как раз на то время, пока его маму лишали родительских прав. А после лагеря мальчика должны были забрать в деревню, в приемную семью. Все двадцать дней он верил и ждал, что этого не случится и его все-таки вернет родная мама. У него была мечта — вырасти и вылечить ее от алкоголизма. Бэтману было шесть лет.

С ним вообще было много хлопот. Например, в один день мы обнаружили у него вшей и, чтобы никто об этом больше не узнал, нам пришлось полночи обрабатывать специальным раствором его голову. Или как бы он быстро ни бегал, все же он часто вовремя не мог добежать до туалета. Он просто забывал, что ему нужно делать это чаще, а когда вспоминал, было уже поздно. Первые дни Ане приходилось подходить к нему, каждые минут пятнадцать об этом напоминать. И уже через неделю проблема исчезла. В шесть лет Бэтман научился сам за собой следить и ухаживать.

Оставшиеся до конца смены дни он ходил с Аней за ручку, сидел всегда только рядом с ней. А когда наступил последний день и пришло время уезжать, мальчишка понял, что Аню он больше не увидит. Присев перед маленьким Бэтманом, она, не сдерживая слезы, слушала, как он уговаривал:

— Давай ты будешь моей мамой?

***

У Валеры Мамаева были родители. Поэтому Валера оказался в лагере в отряде с «домашними» детьми. Это был очень жизнерадостный мальчишка. Правда, выглядел он довольно несуразно — у Валеры была маленькая, узенькая голова с редкими светлыми волосами и непропорционально большое туловище с длинными руками.

Очень любил Валера покушать. А когда он ел, у него отсутствовало чувство насыщения, он мог до последнего сидеть в столовой и доедать за всеми кашу, составляя рядом с собой гору из пустых тарелок.

Многих вещей Валера в жизни совсем не понимал. Не понимал, о чем вокруг него говорят, часто не понимал, что от него хотят, да и чего он хотел сам — не понимал тоже. А в любой непонятной ситуации Валера лез обниматься ко всем встречным. Поэтому обнимался он, как можно было догадаться, беспрестанно.

— Моя хаошая! — обычно восклицал Валера громко и радостно.

И как будто клешнями тут же стискивал в объятиях, например, нашу вожатую. Девушка испуганно визжала, нервно смеялась и пыталась отцепить Валеру. Было ей неловко и не особо приятно. Но и этого Валера не понимал. Каким-то полупьяным взглядом он смотрел на свою жертву, еще сильнее сжимал ее в руках и нежно прижимался головой к плечу. Конечно же, вокруг все смеялись — и дети, и взрослые. Как только вожатой удавалось вырваться из его рук, Валера, видя, какой радостный эффект он производит своими «обнимашками», тут же переключался на кого-нибудь еще.

До конца лагерной смены у нас проходил негласный конкурс — избежать объятий Валеры. И кажется, что если и были немногочисленные претенденты на победу, то в день отъезда не осталось и их. Валера успел попрощаться со всеми. Валера всех очень любил.

Лето прошло, я снова вышел в детский дом. И где-то в один из первых рабочих дней вдруг услышал знакомый возглас:

— Вова возатый!

Валера Мамаев стоял в сторонке и радостно приветствовал меня, махая длинной рукой. Узнал. Хотя многое из его памяти исчезало очень быстро. Но все равно что-то было не так. В последующие дни он так и приветствовал меня, просто показывая пальцем и повторяя: «Вова — возатый!» И все.

Как только Валера оказался у нас в детском доме, обниматься он больше ни с кем не хотел.

ГЛАВА 4. ВРЕМЕННО, ПО ЗАМЕНЕ

В начале следующего учебного года директриса собрала экстренное собрание воспитателей. Обычно это выглядело так. В библиотечном зале располагался огромный круглый стол, во главе которого размещались руководители детского дома — Валентина Антоновна, Людмила Бенедиктовна и Любовь Нефедовна. По периметру стола рассаживались около тридцати женщин уставшего, понурого вида, в основном выше среднего возраста, и два-три человека помоложе. И я — единственный парень и самый молодой педагог. Чувствовал я себя там всегда, конечно, некомфортно, неловко и не к месту. И привыкнуть к этому у меня не получалось.

Поводами для собрания всегда служили одни и те же причины — беспорядки в группах, плохое поведение детей, плохая успеваемость в школе, «ничегонеделанье» педагогов, предстоящая комиссия или проверка чего бы то ни было. Три пожилых начальницы во главе стола наперебой, на повышенных тонах ругали и отчитывали и без того удрученных, с отсутствующим взглядом женщин.

Когда директриса заканчивала собрание, вдоволь накричавшись и выпустив пар, еще более удрученные женщины выходили из библиотечного зала, расходились по своим группам и повторяли метод начальства уже перед своими подчиненными, то есть перед детьми, криками требуя от них послушания, подчинения, чистоты и порядка, хороших оценок. Первые несколько дней все налаживалось и более-менее держалось, а потом постепенно возвращалось «на круги своя».

В тот раз поводом для собрания послужило то, что с самого начала учебного года учителя в школе вдруг резко перестали справляться с нашими детьми. «После лета они пришли неуправляемыми!» — так звучала главная проблема, повторяемая на собрании по кругу. После недолгого коллективного мозгового штурма директриса приняла решение — усилить поддержку школьным учителям и поставить в дежурство по школе наших воспитателей. Каждый день по двое.

Спросили, кто желает первым проявить инициативу. Воспитательницы, до этого шумно и наперебой соглашавшиеся, какая это прекрасная идея, тут же заметно притихли. Любовь Нефедовна, пристально оглядывая педагогов, вроде как бы внезапно поймала меня взглядом, и глаза ее тут же вспыхнули.

— А вот! У нас же Володя есть! Его и пошлем!

По идее, такой проблемы вообще могло бы не быть, так как изначально школа находилась в соседнем здании детского дома, как говорится, в двух шагах. Взаимодействие с местными педагогами было бы намного продуктивнее, контролировать воспитанников было бы намного проще. Но по каким-то неясным причинам школу закрыли и забросили. Выбитые нашими же мальчишками в ней окна заколотили досками, территория заросла бурьяном, и вскоре здание вообще превратилось в призрак: хоть оно и было у всех под носом, но на него вообще мало кто обращал внимание. Отчасти поэтому мальчишки помладше, которые еще не могли позволить себе смело стоять и курить на крыльце детского дома, сбегали для этого именно туда.

Новая же школа располагалась на отшибе города, рядом с нефтебазой, куда детей за пару-тройку рейсов отвозил наш специально выделенный для того школьный автобус, а затем точно так же привозил обратно. Вообще на окраине города к тому времени практически не осталось детей, что вполне естественно. В каждом классе той школы из «домашних» было всего-то человека два-три. И если бы директриса детского дома не выручила свою подругу, директрису школы, тем, что обеспечила наполняемость классов нашими ребятками, школу, скорее всего, тоже бы закрыли.

Складывая в уме одно с другим, я и не заметил, как желтый автобусик, громыхая по ухабам, через полчаса пути доставил нас на место. Я осмотрелся. Посреди дачного сектора как-то неестественно врезалось казенное здание школы, с облупленными стенами со всех сторон и огражденное штыковым заборчиком.

Я вошел на территорию. У парадного входа в ожидании первого урока стояли и дымили пятеро старшеклассников. Чуть подальше в кружочке смирненько, тихо перешептываясь, стояли учителя. При виде меня ребята сразу обрадовались, обменялись со мной рукопожатиями. Среди старших ребят было мало тех, кто не заходил бы ко мне хоть раз в группу, чтобы просто пообщаться.

Учителя сразу как-то заметно оживились. Сделав вид, что только что заметила у воспитанников сигареты, одна из женщин прикрикнула:

— Ребят, а что это мы здесь курим? Вам же сто раз говорили уходить за угол!

И смотрит на меня, как я отреагирую, потому что, видимо, сами ребята до этого не реагировали никак.

Воспитанники переглянулись со мной. Я улыбнулся и кивнул головой учительнице. Затем, махнув рукой ребятам зазывающим жестом, молча пошел в сторону угла. Все направились за мной.

— Василич, а ты че сюда приехал? — уже за углом спросил меня низенький темноволосый парнишка по кличке Моргун.

На тот момент он был лидером среди «старшаков» и, как полагалось, самым непослушным. Я уже давно понял — наладишь контакт с таким, остальные будут слушаться по умолчанию.

— Так вот, дежурить теперь тут буду, следить за вами.

Ребятки хитро переглянулись. Светловолосый Турбинов, до этого полгода просидевший со мной в «индивидуалке», посочувствовал:

— Да уж, запрягли, не повезло тебе…

— Это точно, — подтвердил я.

— Это еще кому не повезло, Колян! — воскликнул Моргун, потом посмотрел на меня и подмигнул. — Теперь и убежать стремно!

Первым делом я решил посетить сразу самых сложных ребят — девятиклассников. Это был кабинетик с расписными и раскорябанными партами, скрипящими стульями, на которых воспитанники сидели развалившись, некоторые — закинув ноги на стол. Но как только меня заметили, нехотя, со вздохом ноги опустили на пол. Я присел за последнюю парту рядом с Замшевым.

— З-з-з-драствуйте, — заикаясь, сказал он мне, тут же пытаясь пояснить. — Я-я-я… П-п-портфель забыл.

— Да понятно все с тобой. Забыл. Сиди ты тихо, — буркнул я ему недовольно.

Я окинул взглядом класс. Стены с отстающими обоями, местами исписанные в том же стиле, что и парты. Старая коричневая доска, испещренная следами от мела, в ложбинке — указка, серая тряпка, белый мел. Да уж, подумал я, обстановка так и располагает «грызть гранит науки».

В класс вошла на удивление молодая учительница. По виду — даже моложе, чем я. Темненькая, худенькая, небольшого роста, скромно одетая. Тихим голоском она поздоровалась с классом, кто-то что-то буркнул в ответ, половина — встали, половина — ничего не заметили, продолжая болтать между собой. Увидев меня, она еще сильнее смутилась и начала вести урок вообще еле слышным голосом. Слова ее пропадали за шуршанием, скрипом, возней и бубнением ребят.

Я встал, прошел в начало кабинета, собираясь что-то сказать, но мне не пришлось. Оказалось достаточным просто напомнить о своем присутствии — устанавливалась тишина. Через минут десять девушка начала говорить намного бодрее, а уж когда на доске появились первые надписи, тогда я окончательно понял, что она преподавала геометрию.

Впрочем, тишина длилась недолго, как только я возвращался на место, все расслаблялись, начинали шептаться. Кто-то просто молча смотрел в окно. Кто-то со скрипом качался на стуле. То и дело один за другим просились выйти в туалет, а после возвращения тянули за собой яркий табачный запах. За ходом урока следили только две «домашние» девчонки на первой парте.

Как только прозвенел звонок, не дожидаясь заветного замечания «звонок звенит для учителя», класс моментально «очистился».

— Да уж, ну и тяжко же вам тут… — перед выходом решил я посочувствовать девушке.

— Ой, я так поняла, вы там воспитатель у них?

— Ну да.

— Вы приходите ко мне почаще, с вами они так хорошо сидят…

— Да разве это хорошо? — посмеялся я. — Сейчас буду разговаривать со всеми, выяснять.

— Поговорите. Обычно хуже… Слова сказать нельзя. А к середине урока почти никого в классе не остается. Отпрашиваются в туалет и не приходят.

***

Потом кто-то заболел из воспитателей, и до лета меня временно поставили работать на первую «семейку», которая состояла из взрослых ребят, от четырнадцати до семнадцати лет. И еще зачем-то к ним определили одного маленького мальчишку с большой отсталостью в развитии. Говорил он крайне редко, совершенно невнятно, и только когда ему срочно что-то становилось нужным или если его кто-то донимал. В остальное время он сидел молча, смотрел в окно, а то и вообще просто в стену.

Его мама не страдала наркоманией или алкоголизмом. Это была довольно успешная на вид женщина, молодая, стройная и ухоженная. И как примерная мама она считала своим долгом каждые выходные навещать своего сына. В детском доме. А иногда она даже забирала его к себе на пару дней. Это в том случае, если ее любовник куда-то уезжал, и мальчик не мог ему надоедать своими невнятными просьбами и пристальными взглядами в стену.

Один из таких счастливых для мальчика дней выпал как раз в мою смену. Взрослые девочки, которые обычно за ним присматривали, сразу же начали помогать ему одеваться и собирать вещи в рюкзак. Молодая мама тем временем решила подойти ко мне.

— Вы у них новый воспитатель? — спросила она.

— Да, но не постоянно. Поставили совсем недавно, временно, по замене.

— Как мой мальчик у вас себя ведет? — продолжала она свой допрос строгим тоном.

— Хорошо, он тихий, его почти незаметно, — спокойно отвечал я.

— Вы следите, чтоб его старшие здесь не обижали, а то он в тот раз мне жаловался.

— Конечно, я слежу, при мне пока что было все нормально.

— А уроки вы с ним учите?

— Он же учится в коррекционной школе. С ним там все учат по специальной программе, насколько я знаю.

— Ну и что. Тогда просто пусть вам что-нибудь читает хотя бы.

— Так, а разве он умеет? — удивился я.

— Нет. Но ведь вы должны научить! — строго заявила мама и, не дождавшись моего ответа, ушла.

***

В первой «семейке» жила Юлька Шутова — смелая, задиристая «девчонка-пацан». И был у нее друг, Максим Сальнов, которого изначально все звали Толстый или просто Сало. Он всегда и во всем ее слушался и подчинялся. И попробуй только скажи что-нибудь против.

— Ты че как баба? — сразу же говорила ему Юля с таким презрением, как будто думала, что считаться «бабой» позорно не только для парня, но и для самой девушки.

Однажды Толстый с другом гулял по железнодорожным путям. И в какой-то момент друг предложил ему перелезть через вагон, под предлогом «Если ты мужик, то перелезешь». Сало, конечно же, считал себя настоящим мужиком и полез без лишних раздумий. Схватился за высоковольтный провод…

В общем, парнишка обгорел весь полностью, а оставшаяся одежда прилипла к расплавленной коже. Но после всего этого он чудом выжил! Довольно редкое явление в таком случае, повезло ему, если не единственному в мире, то одному из очень немногих. Правда, после многочисленных операций и реабилитации Толстым его уже никто не называл.

Но зато и «бабой» больше никогда не дразнили.

После долгих переездов из больницы в больницу Сало вернулся в детский дом, как раз в то время, когда я работал на их первой «семейке». Ему пересадили много участков кожи, выглядеть он стал прилично (если не снимал майку) и даже снова немного пополнел. Юля очень обрадовалась возвращению друга, ведь это означало, что впереди еще много новых похождений. К тому же в их компании появился новый участник — Саша Кутузов. Это был светлый, высокий парень, тихий и молчаливый.

— Можно мы во дворе погуляем? — однажды попросила разрешения у меня Юля.

— Да, можно, — подумав, почему бы и нет, ответил я.

Через какое-то время в очередной раз я выглянул в окно проверить ребят на игровой площадке. Как и следовало ожидать, их там уже не было. Еще через несколько минут в группу забежал маленький мальчишка-посыльный и сообщил, что меня вызывают к директору.

— Владимир Васильевич, скажите, пожалуйста, где у вас находятся Кутузов, Сальнов и Шутова? — строго спросила директриса, сверля меня своим пронизывающим, строгим и одновременно добрым взглядом.

— Они во дворе. Я отпустил их погулять, — неуверенно ответил я.

— А вот у меня совсем другие сведения, — хитро прищурившись, заявила она.

Оказывается, ребята в этот момент тащили в пункт приема металла огромную трубу, найденную в овраге. Когда они проходили мимо одного дома, из него вышла женщина, узнала наших воспитанников и благодушно выдала им тележку. Они покатили на ней трубу, а женщина тем временем дозвонилась нашему директору и обо всем доложила. Наш водитель тут же отправился за ними, но в детский дом компанию привезли уже с пустой тележкой и деньгами в кармане. Трубу они успели сдать.

— Деньги у них надо немедленно забрать, — велела директриса. — Не дай бог, напьются. Всех ко мне в кабинет, срочно.

Трое искателей приключений, понурив головы, стояли в кабинете директора и целый час выслушивали, как их отчитывают за то, что нехорошо обманывать воспитателя, нехорошо лазить по оврагам и искать металл, нехорошо его сдавать, и все в таком же духе. Когда речь зашла о деньгах, директриса велела немедленно отдать их ей. После скромных отговорок Юлька, как предводительница компании, сухо буркнула Кутузу:

— Принеси ей деньги.

Кутуз отправился в группу к своему тайнику, но через некоторое время пришел с еще более грустным видом. Денег нет, их украли. Вернулись в группу мы все вместе и перевернули все, что можно, но нигде не нашли.

— Не верьте им, следите за каждым шагом. Они врут, деньги просто не хотят отдавать, — предупредила директриса и наконец-то отстала от меня и ребят.

Если честно, даже я не поверил в то, что деньги украли. Но вечером, когда все поиски утихли и ребята смирились с тем, что впустую потратили время и силы на транспортировку трубы, ко мне подошел скромный и застенчивый мальчишка, один из воспитанников группы, и тихо сказал:

— А я знаю, где деньги.

— Да? И где же? — спросил я.

— У меня. Я когда лег на кровать, увидел их на полу, рядом со шкафом. Я не знал, что это их деньги. Взял себе, а потом боялся признаться. Они бы и не поверили, сказали бы, что я специально их украл. А я просто не знал.

— Так, давай их сюда.

Он принес мне деньги, я ему посоветовал больше никому ничего не говорить. В сдаче металла я ничего плохого не видел. В детстве я сам жил на окраине города, и мы с друзьями часто собирали медную проволоку в мотки, а потом ее сдавали. На полученные деньги мы покупали себе всякие вкусности, и было у нас такое чувство, будто лимонады, шоколадки и жвачки, купленные на эти деньги, намного вкуснее, чем то же самое, но купленное на деньги родителей. Только вот у ребят из детского дома не было возможности это сравнить.

Поэтому чуть позже я подозвал к своему столу Юльку, Сало и Кутуза.

— У меня для вас есть сюрприз, — сказал я и положил перед ними несколько сотен рублей.

Ребята от радости закричали и наперебой стали все выпытывать.

Я ответил:

— Кое-кто их нашел, но я не буду говорить кто. Я вам их отдам, но вы потратите их сейчас же, при мне. И никому об этом ни слова. Договорились?

Конечно же, договорились! Счастливые и довольные, они сразу же отправились в магазин, накупили кучу всяких лакомств и весь вечер с удовольствием их поедали, что даже не пошли в столовую на ужин. Потом мы еще долго с ними смеялись, вспоминая этот случай, и каждый раз я обещал ребятам, что когда-нибудь обязательно напишу об этом историю, которая войдет в книгу.

Что ж, я выполнил свое обещание.

***

Приблизительно в то же время ко мне домой в один из выходных дней пришли двое ребят. После звонка я открыл дверь и увидел Золотникова с Киржановым, которые были у меня в восьмой «семейке». Теперь они уже выпустились из детского дома, поступили в техникум. В тот год близилось их совершеннолетие, ребята вступали во взрослую жизнь.

— Здрасьте, Владимир Василич, — бойко начал Киржанов.

— З-з-здрав-в-вствуйте, — заикаясь, сказал Золотников, собираясь что-то сказать еще.

— Владимир Васильевич, мы к тебе по делу, — перебил его Киржанов, чтобы быстрее ввести меня в курс. — Ты же права на вождение получал недавно?

— Ну да, получал.

— Зол вот тоже собирается. В автошколе уже отучился. Скоро экзамен, вот справки собирает, все есть, нарколог даже, а вот психиатр что-то не выписывает.

— А что говорит? — спросил я.

— Говорит, пока не может выдать справку почему-то. Говорит, долго ждать придется.

— Ну так и ждите.

— Да мы вот у тебя хотели спросить, может у тебя знакомые есть, кто бы побыстрее за деньги сделал эту справку?

— Ну ты придумал! Зачем там знакомые? — удивился я. — Идешь в порядке очереди, и все выписывают.

— Да? Только так? Ну, ладно… — грустно протянул Киржанов.

Сам Зол все это время стоял молча.

Я решил его спросить:

— А что, машину собрался покупать?

— Н-н-ну, да… — начал Зол.

— Да у него на «книжке» же накопления с алиментов. Вот сейчас восемнадцать исполнится, и он сможет их снимать. Купим с рук недорогую тачку, пока поучиться, поездить.

— Понятно все с вами, — улыбнулся я.

Практика это была не новая и хорошо всем знакомая: большинство воспитанников, у кого имелись накопления, после выпуска именно так и тратили деньги.

Я попрощался с ребятами и пожелал им успехов. И только когда закрыл дверь, вспомнил. Все верно, у Золотникова никак не могла появиться такая справка от психиатра. Именно из-за задержки психического развития ездить за рулем парню было противопоказано.

***

С Санькой Шпагиным мы познакомились очень давно, еще когда он был совсем маленьким мальчишкой и не воспитывался в детском доме. Он был из семьи и отдыхал в «домашних» отрядах, в том же лагере, где я как-то раз лет в шестнадцать, еще до работы в детском доме, был вожатым.

Надо добавить, что в ту смену, когда он оказывался в лагере, абсолютно все забывали, что есть отряды детдомовских детей, что среди них есть множество воров и хулиганов, что они вообще представляют какую-то угрозу. Все лагерное внимание было сосредоточено на маленьком Саньке: он был объектом обсуждения на каждой линейке, на каждом собрании педагогов. Он постоянно убегал, воровал, курил, выпивал и дрался. Его боялись все — и дети, и педагоги, и даже руководство лагеря.

На вид, как обычно это бывает, он выглядел намного старше своих сверстников, видимо в силу того, что ему часто приходилось «пропадать» на улицах и раньше времени повзрослеть. Чем-то он мне напоминал Войну, разве что не был таким здоровым. Шпага был невысокого роста, щупленьким, смуглым мальчишкой.

Когда его маму с папой наконец лишили родительских прав, он оказался в нашем детском доме. Было ему лет четырнадцать. Мы сразу же узнали друг друга, и первое время в мои смены он постоянно торчал у меня в гостях. Чего я, поначалу, если честно, опасался. Но совершенно зря.

К тому времени Шпага как-то резко окреп, возмужал, стал таким коренастым и серьезным парнем. Перестал убегать, выпивать и даже взялся за учебу. Редко встретишь такие конкретные перемены в людях. Шпагу как будто подменили.

С Димкой Дадоновым мы сдружились благодаря Шпаге. С какого-то момента в гости они стали заходить ко мне строго вдвоем, как закадычные друзья.

Дадон чаще всего ходил в борцовской майке, был он низеньким и коренастым парнишкой. Чаще всего «пропадал» он на спортплощадке с турниками и брусьями. И была у Дадона одна из любимых проказ — задеть чем-нибудь руководство детского дома.

Например, когда в коридоре он встречал мрачную и не расположенную к юмору Людмилу Бенедиктовну, он демонстративно поднимал обе руки вверх на уровне головы и разворачивал ладонями от себя, так что жест был похож одновременно на «стоп» и на «сдаюсь». При этом Дадон громко, торжественно и наигранно говорил:

— Здравствуй, Власть!

Людмила Бенедиктовна начинала что-то недовольно бурчать, прогонять Дадона, стараясь обойти его стороной, а он продолжал распыляться:

— Ну-ну, не ругайся, Власть, не сердись! Сходи-ка в столовку, покушай наших щей!

Позже я выяснил, чем было вызвано его такое поведение — якобы, по его словам, благодаря стараниям «Власти», Дадон, при всей его спортивности, состоял на учете в наркологии.

***

Летом мы отправлялись в новый лагерь, за сто с лишним километров от детского дома. Назывался он «Тихие озера». Там вокруг меня с самого начала смены организовались трое взрослых ребят. Это был Филиппок, Шпага и Дадон — моя верная компания друзей-воспитанников. Всю последующую смену они соблюдали мою лагерную традицию — вставали раньше всех, бегали по утрам, занимались на турниках. Днем они помогали мне организовать детей, проследить, кто чем занимается, а в дождливую погоду — сидели у меня в комнате, рассказывали истории и просто «валяли дурака». Дожди в ту смену, признаюсь, шли каждый день.

В общем-то, речь не об этом. Больше всего мне в «Тихих озерах» запомнился первый день. Только я приехал, мои друзья с большим удовольствием устроили мне экскурсию по лагерю.

— Владимир Васильевич, пойдемте, мы вам покажем, где вы будете жить! — повел чуть ли не за руку меня Филиппок.

— Вот, смотрите, — Дадон показал мне сарайчик на отшибе, вместо стекла у которого была фанерка, закрывающая половину окна. — В той смене там две воспиталки жили, у них окно выбили и что-то вынесли. В общем, теперь вы там один будете жить.

— Почему один? — удивился я.

— Так из мужиков-воспитателей или вожатых в лагере больше никого и нет, — пояснил Шпага.

— Да… Мы даже прибрались у вас там! — гордо добавил Филиппок.

Я зашел в унылую лачужку с тремя кроватями.

— Выбирайте любую. Хотя я вам советую вот эту, у стены, — сказал Шпага.

— Почему?

— А эта рядом с окном, а тут стекла, видите, нет. Продует еще.

— Точно, спасибо, — сказал я и присел на пружинистую кровать.

Сразу же раздался какой-то стук, на пол что-то упало. Я заглянул под кровать — топор!

— А это еще что? — спросил я, держа в руках инструмент.

— Как что? — удивился Дадон. — Топор! Еще спасибо скажете: для вас старались, сперли его у дяди Васи.

— Спасибо, конечно. Но зачем?

— Да знаете, тут всякое бывает. У вас вот, кстати, еще и замка теперь нет. Был навесной, но его кто-то стащил, пока пересменка была. Так что… Вы спите вообще крепко?

Дальше мы пошли осматривать территорию. Мальчишки, размахивая руками, показывали, где футбольное поле, где эти самые озера тихие, где столовая, где умывальники с туалетами.

— А это что у вас тут? Дождевая вода? — спросил я, указывая на бойлер с мутной водой.

— В смысле дождевая? Самая что ни на есть питьевая! А то, что ржавчиной отдает, так это для пользы. Наверное. Может, там витаминов много… — смеялся Шпага.

— Да не слушайте его, это здесь вода такая, — пояснял Дадон. — Утром наливаешь — чистая. А к вечеру становится вот такой ржавой. Тут все умывальники к вечеру желтые-желтые. Отмывать без толку, к вечеру все равно такими становятся.

В этот же день, ближе к вечеру, ко мне подбежал Артем Ревякин, который уже повзрослел, но, впрочем, остался все таким же безбашенным и дурным.

— Владимир Васильевич! Если молОчка нужна какая-нибудь, ну там кефир, молоко, ты мне скажи, я тебе вечерком принесу, — сказал он, жуя слова в привычной манере.

— Это откуда ты возьмешь? — удивился я.

— А у меня ключ от склада есть. Я в первую смену поварам помогал картошку чистить и спер у них. Третью смену уже не догадываются! — рассмеялся Ревякин и заговорщицки подмигнул.

Наверное, любой человек с высокими моральными принципами сказал бы, что о кражах нужно немедленно заявить, ключ отобрать и вернуть поварам, а заодно и топор дяде Васе, провести воспитательные беседы и все такое прочее. Но присмотревшись внимательно к полупьяным поварам и грязной посуде, на дядю Васю-слесаря, который отказывался ставить замок и остеклить окно, прислушавшись к историям о ночных приключениях нашей шпаны…

В общем, я сказал ребятам, как они и предсказывали, большое спасибо. И в первую же ночь я спокойненько подпер выбитую оконную раму к входной двери, выпил перед сном принесенного мне со склада кефирчика, положил у изголовья топор и, засыпая, любовался, как колышется на выбитом окне прибитое гвоздями покрывало.

ГЛАВА 5. АРБУЗЫ В ЛИМУЗИНЕ

На должность воспитателя в детский дом, скорее всего, могут устроиться только люди двух типов. Либо это неравнодушный, ответственный, заботливый и любящий детей альтруист, готовый за бесценок посвящать часть своей жизни чужим детям. Либо это просто сумасшедший человек. И кстати, одно другому не мешает.

Мне кажется, что за все время моей работы в детском доме я успел несколько раз сменить одно состояние на другое, туда и обратно. А ведь кто-то эти состояния не менял на протяжении всей работы. Больше всего печалили те, кто пришли работать как первый тип, но спустя несколько лет плавно становились вторым, а вот меняться обратно совсем не собирались.

Среди сотрудников бытовало такое мнение, что у тех, кто остается работать дольше десяти лет, начинаются серьезные проблемы с головой. Я приступал всего лишь к шестому году своей работы в детском доме, который начинался со слов директрисы:

— Так вот, Володя, мы тут посмотрели, как ты в прошлом году работал. Планы ты не писал, в группах бардак был, дети беспризорничали, по оврагам металл собирали. Поставим-ка мы тебя на четвертую группу.

— Звучит как «…в наказание», — решил отшутиться я.

— Скоро сам все поймешь, — сухо ответила Валентина Антоновна.

Четвертая «семейка» практически полностью состояла из ребят, которые учились в коррекционной школе или вообще были на индивидуальном обучении.

Здесь был Ваня Елкин, постоянно устраивавший истерики по поводу необходимости срочной уборки: ему очень нравилось наводить порядок. Саша Агатов — неуравновешенный тип, с непредсказуемым поведением. Задиристый, капризный Яшунин и его друг — скрытный воришка Полководин. Маленький Милов, шустрый и вездесущий, как обезьянка, и его замкнутый и эмоционально неустойчивый друг Вадим. Малообщительные и ершистые сестра и два брата Чичеревых. И уже давно знакомый мне, знаменитый на весь детский дом, все такой же совершенно неадекватный Артем Ревякин.

Все они были разного возраста, но в основном младшего — от десяти до двенадцати лет. В свободное время любимыми занятиями их были ругань и драки между собой, в которых наиболее излюбленным приемом был смачный плевок в противника.

А свободного времени у ребят из коррекционной школы и «индивидуалки» почему-то оказывалось всегда намного больше, чем у обычных.

***

Сашке Агатову было лет четырнадцать, в группе он был самым высоким из мальчишек и одним из самых крепких. По уровню развития он был где-то в третьем классе. Но в школу Сашке ходить было нельзя, с ним занимались индивидуально.

Как-то раз из соседней спальни послышался шум, крики, бессвязные матерные ругательства в адрес чьей-то матери. Я вбежал в комнату, Сашка с бешеными глазами отшугивал Яшунина и Полководина шваброй и орал:

— Отвалите, суки!

Мальчишки задирались, дразнились и смеялись над ним. Заметив меня, эти двое тут же смолкли и отошли в сторону.

— Что случилось? — строго спросил я.

— Мы сидели тут просто, а он вдруг стал харкаться в нас! — начал жаловаться Яшунин.

— Они влут! — заорал Агатов.

— Саша, успокойся, сейчас разберемся со всеми, — сказал я.

Только стал подходить к нему ближе, как Агатов переметнулся на меня и стал замахиваться шваброй. Я недоуменно отступил. Сашка бросил швабру в сторону, пулей влетел на подоконник и открыл окно.

— Я титяс плыгну! Тесно говолю! Ответяю!

Я только рыпнулся в его сторону, он закричал еще громче:

— Не подходи!

И сделал резкое, пугающее движение в открытое окно.

Сашку колотило в истерике, руки тряслись. Я побледнел. К такому я был не готов. Что делать в этой ситуации — я не знал, а меры нужно было принимать здесь и сейчас, моментально. Почти вся группа столпилась за мной.

Я шепнул Аленке Чичеревой:

— Сходи к медсестре, расскажи ей все, может, она придет, успокоит его как-то, лекарства даст. Быстрее!

Аленка тут же убежала.

— Саша, — продолжал я. — Слезь с окна, поговорим нормально. Скажешь мне, кто тебя обидел?

— Отвали-и-и-и! — заорал на меня Агатов и дальше понес что-то ругательное, несвязное.

— Владимир Васильевич, вы не подходите к нему, стойте здесь. Я сейчас Лешку позову, — тихонько сказал мне один из мальчишек.

Не успел я ничего возразить, как он уже скрылся в соседней группе.

Через пару минут вошел Лешка Крухмалев — крепкий взрослый парень, готовящийся вот-вот перехватить эстафету лидерства в детском доме. Зашел он размеренной походкой, делая заспанный, ленивый вид.

Сашка Агатов, застывший на подоконнике, резко изменился во взгляде — глаза стали испуганно и растерянно бегать из угла в угол, не находя себе места. Кричать он сразу перестал.

— Здорово, Василич, — протянул Лешка мне руку. — Че, опять психует?

Он деловито кивнул головой в сторону Агатова.

— Привет, Лешка. Первый раз вообще такое вижу. Не пойму, что с ним. К медикам надо вести.

— Да ладно что ли, какие медики… — Лешка махнул рукой и направился в сторону Сашки.

Как раз в этот момент прибежала Аленка Чичерева.

— Владимир Васильевич! Я медсестре сказала, что Агатов опять психует, на окне сидит. Она сказала, что он задолбал, никуда она не пойдет, пусть психует, ничего не случится.

Лешка посмотрел на меня, рассмеялся и повторил, качая головой:

— Медики…

Он сделал еще несколько решительных шагов в сторону Сашки.

— Эй, слышь! — крикнул он ему. — Ну-ка слезай!

Агатов молчал, но и не слезал. Лешка подошел к нему, схватил за руку, резко сдернул с подоконника. Сашка послушно, совсем не сопротивляясь, поплелся за ним.

Дойдя до меня, Лешка спросил:

— Ну что, Василич, к медикам?

— К медикам… — протянул я, выдохнув.

К вечеру Сашку все-таки отвезли и положили на курсовое лечение в психдиспансер.

***

Посреди всего этого хаоса в отдельной спальне жили две взрослые воспитанницы — Кристина и Алина, которым уже было по шестнадцать лет. Девочки были умны, воспитанны и очень дружны. Я с ними с первых же дней быстро нашел общий язык, нам постоянно было что обсудить. Девчонки часто спрашивали у меня совета, делились своими секретами.

— Представляете, Владимир Васильевич, — обратилась ко мне как-то раз Алина, — мы тут с Кристинкой недавно посмотрели уже в который раз «Титаник» и «Хатико», а ревели, как будто в первый раз увидели! А вы знаете какие-нибудь фильмы, от которых расплакаться можно?

— Ну, я сам, конечно не плачу. Но для вас, думаю, есть еще много таких фильмов, — улыбаясь, ответил я, а сам смутно вспоминал «Форест Гамп» и «Дневник памяти».

— Принесите нам с Кристинкой, пожалуйста!

— Хорошо, поищу что-нибудь. Только вот ребята такое смотреть не станут ведь. Им бы мультики. И то их минут на пятнадцать хватает, а потом снова драться.

— Ой, за это не волнуйтесь. Принесите нам фильмы, — успокоила меня Алина.

На следующие выходные девчонки сидели погруженные в мировые шедевры киноискусства, в завершении каждого обязательно рыдая чуть ли не до истерики. На финальных титрах, рассматривая свои покрасневшие глаза и распухший нос, они уже смеялись друг над другом. Почему-то им очень нравилось, когда фильмы задевали за живое и заставляли плакать.

Но самое удивительное, что все это время остальные ребята сидели за своими столами, на диване или на кроватях, тихо занимаясь какими-то делами: кто читал, кто рисовал, кто что-то мастерил.

— Ну ничего себе! — воскликнул я шепотом, глядя на них. — Не дерутся, не плюются, не орут…

— Ой, Владимир Васильевич, — рассмеялась Кристинка. — Вы приносите почаще такие фильмы, а «мелкие» у нас хоть весь день так будут сидеть.

Эти девчонки преподали мне, наверное, лучший урок по педагогике, которого я никогда бы не получил ни на одной лекции колледжа и университета. Я многое слышал о системах «кнута и пряника», «наказание-поощрение», «стимул-реакция» и других. Во всем этом всегда существует какой-то недостаток: чего-то не хватает, либо, наоборот, там есть что-то лишнее.

Я же для себя сделал вывод, что основа педагогики заключается в четырех вещах и в грамотном балансе между ними — это страх, любовь, уважение и справедливость. Конечно же, слово «страх» воспринимается совсем непедагогично, но здесь это что-то граничащее с уважением, легкая боязнь потерять ваши доверие и любовь, получить наказание (я не имею в виду, что детей нужно запугивать и наказывать физически). Любовь — это не сюсюканье и постоянные умиления, а обоюдное чувство, то есть полюбить нужно друг друга. Соответственно и уважение — это тоже двусторонний процесс, который должен создаваться с помощью вашей справедливости.

При отсутствии одного из компонентов все нарушится. Наказания без любви, а тем более несправедливые — это тирания, и уважения к вам тут быть не может. Любовь без страха (то есть без наказаний) — это дозволенность и распущенность, «на шею сядут», как говорится. Страх и любовь без уважения — ничем не отличаются от того же самого «кнута и пряника». А уважение достигается любовью, страхом и справедливостью.

Как бы то ни было, Кристинку и Алинку все ребята в группе, от мала до велика, одновременно и боялись, и любили, и уважали, а потому во всем и постоянно слушались.

***

Часто, когда не было слезных фильмов или когда их смотреть просто не хотелось, Алинка с Кристинкой рассаживали «мелких» за уроки, давали им какие-нибудь задания, некоторым вручали книги, а сами усаживались ко мне за учительский стол с чашками чая.

Вообще в группах не разрешалось пользоваться электроприборами, но в комнате Алины и Кристины на школьном уголке смело, на самом виду всегда красовался подаренный Алине отцом ноутбук с тихо играющей музыкой, электрический чайник, а в рядом стоящей узорной тарелке — шоколадные конфеты с горкой, которыми девчонок снабжали друзья и «ухажеры» из соседних старших групп.

Все это и перемещалось из их спальни ко мне на стол, и на пару-тройку часов о работе, шуме и гаме, о всех проблемах вообще можно было забыть. Мы пропадали в беседах о кино, книгах и музыке, часто девчонки осмеливались посоветоваться со мной о чем-нибудь насчет мальчишек, а изредка разговор уходил в еще более откровенные темы — об их детстве.

— У меня в жизни все было прекрасно… — начала рассказывать однажды Алина. — Пока мама не вышла замуж за этого… так скажем, «нехорошего человека». Мне одиннадцать лет было всего. Ну, я помню, сказанула матери: «Лучше бы ты осталась с дядей Сашей!» Она мне ка-а-ак влепит по лицу! Ну, и с того момента моя жизнь превратилась в ад. Скандалы не прекращались, я по учебе скатилась. Хотя до пятого класса была отличницей! Мать ко всему придиралась, орала без причины, а когда я хотела с ней поговорить, она мне рот деньгами «затыкала».

— В смысле? — сначала не понял я.

— Ну не в прямом, конечно, Владимир Васильевич! — Алинка рассмеялась, как будто рассказывала совсем не личную откровенную историю, а так, что-то обычное и повседневное. — Затыкала в том плане, что «На вот тебе, дочка, тыщи две-три, сходи купи лучше чего-нибудь». Я, конечно, шла и тратила деньги… Но… Поговорить же с мамой все равно хочется. Ну, а в итоге лет с тринадцати у меня началась «взрослая» жизнь. Связалась с компанией взрослых девчонок: они мне тогда казались такими крутыми. Я начала пить…

— В тринадцать лет? Пить?

— Ну да. А что? Деньги же мать давала. Пить. И много пить… А потом вообще в ход пошли травка, «спайс», амфетамин… Да много чего еще, в общем-то. Потом, когда меня уже в реабилитационный центр определили, я там состояла на всех видах учета, какие только есть. Ну, все эти ПДН, наркологичка и так далее. Но это мне уже четырнадцать к тому моменту было.

— А как здесь потом оказалась?

— Ну, потом суд назначили матери. И вот… Когда мы приехали на суд, в коридоре я увидела маму, брата, отчима. Я к брату только хотела подойти, а меня даже не подпустили. И все, я сразу решила, что не хочу в этой семье больше жить. На заседании тоже твердо настаивала на этом. Судья встала на мою сторону. Так меня и определили в детский дом. Пару лет назад.

— И как я понимаю, многое изменилось? — спросил я, потому что девчонка явно не выглядела такой хулиганкой, о которой я только что услышал.

— Ну да… Честно, жить стало намного легче. Это для меня как спасение прям стало. Пить перестала, завязала с наркотиками, с учетов тоже почти со всех уже сняли, быстро тут нашла общий язык со всеми. Подругу вот лучшую нашла, — Алинка посмотрела на Кристинку, они улыбнулись друг другу и обнялись.

История Кристинки была многим похожа на Алинкину. Папу забрали, когда ей было четыре, мама сошлась с другим мужчиной, постоянные пьянки, гулянки. Воспитанием девочки занималась бабушка. Потом стандартная схема — реабилитационный центр, суд, лишение родительских прав, детский дом.

Кристинка была немного сложнее характером, чем Алина, и к детскому дому привыкала дольше. В один день, помню, пришел с утра на группу, а Кристинки нет. Ночная воспитательница, уставшая и заспанная женщина, надевая зимнее пальто, сонным голосом буркнула:

— Да убегла вчера Кристинка ваша. У Ирины Викторовны из-под носа прям как-то…

Вернулась в итоге Кристина где-то аж через полмесяца. Полдня мы с ней практически не разговаривали, ходила она понурая. Вечером все же разговорились.

— Ну что, рассказывай! — добродушно скомандовал я, хоть и так в общих чертах уже знал, что случилось.

— Да ну че, с нашей этой «воспиткой» поругались, — начала девушка. — Она меня не отпускала погулять. Потом вообще оскорблять начала, телефон отняла, чтоб я ни с кем не смогла созвониться. Я психанула и решила сбежать. «Мелких» собрала, велела им отвлечь «воспитку», а сама на подоконник залезла, окно открыла и прыгнула!

— Ну ты даешь, Кристин! С ума что ли сошла? Третий этаж! — удивился я.

— Так а что, в сугроб же! Ну, я так думала… Сначала ничего не почувствовала и сразу побежала на остановку, села на автобус и уехала домой, к бабушке. Там я спокойно переночевала, а на утро почувствовала сильную боль по всему телу. Ближе к вечеру меня все равно нашли и привезли обратно сюда. А ночью мне стало еще хуже. В общем, меня положили в больницу с ушибом брюшной полости и небольшим сотрясением мозга. Вот вчера только выписали.

— Ну, ты давай, чтоб такого больше не повторялось! — как-то немного наигранно произнес я, погрозив пальцем.

У меня никогда не получалось серьезно делать подобные замечания и наставления. Мне это не шло. А в форме шутки — всегда пожалуйста.

Кристинка рассмеялась:

— Владимир Васильевич, прям как папка!

Это было действительно смешно. Выглядел я тогда не намного старше ее.

***

Братьев и сестер Чичеревых в детском доме было много. В моей группе было только трое. А говорили, что еще раньше выпустились несколько человек. Все они учились в специальной, коррекционной школе.

Виталька был самым младшим из всех. Когда я пришел к ним на группу, он был уже в пятом классе. Учился он, в отличие от своих братьев и сестер, в обычной школе.

Однажды он подошел ко мне с тетрадкой и, запинаясь, кое-как превозмогая стеснение, попросил:

— Вадимир… Васильевч… Можте… Пжалуста… Проверть?

Тетрадка была по русскому языку. Конечно же, как будущий учитель по этому предмету, я со всей ответственностью взялся помочь мальчишке. Я открыл тетрадь на последнем домашнем задании, и в глаза тут же бросились вопиющие ошибки.

Слегка улыбнувшись, я сказал:

— Конечно, помогу, Виталь. Неси учебник.

Мы сели с мальчишкой за воспитательский стол. Я быстро просмотрел задание и понял: все пропущенные буквы из задания Виталя вставил с ошибками. Иногда даже как будто специально.

— Плохи дела, Виталь… — как можно добрее сказал я. — Ошибок у тебя что-то уж очень много.

— Ну… Давайте я исправлю. Где?

— Боюсь, что надо будет переписать все заново. А то будет слишком много исправлений.

Виталя сразу же напрягся, насупился. Переписывать он явно не хотел. С полчаса мы сидели, разбирали каждое слово, где он допустил ошибку. Карандашиком в учебнике он вписывал правильные варианты. Потом понуро пошел за свой стол и стал переписывать.

Через час я подошел к нему. Виталя сидел и молча смотрел в стену, грыз карандаш. Я заглянул в тетрадку. Теперь в словах с пропущенными буквами было все правильно. Ошибки появились в новых словах.

— Виталь, ну как же так получилось-то? Смотри. Ты все правильно переписал там, где мы вставили буквы. Но как же ты обычные слова умудрился переписать с ошибками? Ведь они же полностью прописаны в учебнике! Надо было только списать внимательно!

Мальчишка покраснел и смотрел в одну точку. Казалось, он меня не слышал.

— Ты давай отдохни немного. Сейчас сходим на ужин. И перепишешь снова. Ты, наверное, что-то перепутал тут просто.

Мы сходили на ужин, прошел еще час. Виталя подошел ко мне с тетрадкой. Молча протянул мне ее. После двух перечеркнутых текстов шел третий, чистовой. Я быстро пробежался по нему глазами и закрыл тетрадку. Виталька в ожидании моего вердикта смотрел как-то поверх меня, все в том же ступоре.

— Ну, теперь уже лучше. Молодец. Старался, — сказал я и отдал ему тетрадку.

«Наверное, иногда душевное спокойствие ребенка важнее?» — задал я мысленно сам себе риторический вопрос.

В третьем варианте ошибки были практически во всех словах.

***

— Владимир Васильевич, а что это за мужик на вахте поселился? — спросила у меня как-то раз Аленка Чичерева.

— Не видел, — ответил я. — А в чем дело?

— Да просто он там спит в каморке рядом с вахтой. Говорят, он тут раньше воспитывался!

— Да! — подхватил ее старший брат Андрей. — Его привели к директору другие выпускники, сказали, что нашли рядом с кафешкой какой-то, он там жил рядом на улице и объедки подбирал.

Через некоторое время я узнал, что этим парнем оказался мой первый выпускник — Мишка Переломов. Тот самый взрослый парень, всего на год младше меня, который учился в колледже, когда я пришел работать в его группу. Тот самый, который учил меня есть щи с размякшим хлебом. Долгое время он, видимо, старательно избегал меня. Но еще через несколько дней все-таки получилось разговориться с ним на футбольном поле, пока все бегали и играли.

— Ну, вот так вот, Володь, получилось, — начал он рассказывать. — Технарь закончил, из общаги сразу выперли. Денег на книжке тогда полно было. Мы с одним другом сразу же сняли квартиру. Дорогую. Я ноутбук купил. Тоже очень дорогой. Сидели играли, вкусно ели, пили. Короче, ни в чем себе не отказывали. А потом деньги кончились. Из квартиры пришлось съезжать. Ноутбук тут же заложил по дешевке. Жил сначала где придется, где пустят. Потом и пускать все перестали.

— И как же потом? Где ты жил?

— Ну, сначала у больнички заброшенной, там теплотрасса проходит. А потом на другой конец города перебрался к кафешке. Там хоть со стола кто-нибудь что-нибудь да подаст. В детский дом не хотел сам идти, стремно было. Да и не представлял, как это взять и прийти. И что сказать? Ну, пацаны потом встретили, почти силой притащили. Директор приняла, кровать вон там дали, на вахте. Еду в столовке дают. Говорят только, чтоб помогал. Ну, я и не против, так-то.

— А что с квартирой, Миш? Вам же должны по очереди давать? Сколько времени-то прошло уже?

— Да, стою на очереди. Но говорят, не скоро дадут. Да я и не хочу в ней жить. Боюсь.

— А чего ты боишься?

— Не знаю. Одному страшно как-то, не умею я самостоятельно жить, один. Сопьюсь там, наверное. Лучше уж здесь буду.

— Эх, Мишка… А что же с работой? Ты же на сварщика вроде бы отучился?

— Да, я и работал немного. Но я там что-то не так сделал, на меня кричали, я взял, да и ушел.

— Так новую работу иди, ищи!

— Не, боюсь я.

— Чего ты опять боишься, Миш?

— Не знаю, что-нибудь опять не так сделаю, орать будут, накажут.

— Да пробовать же надо все, нечего бояться! Раз не получится, два, потом получится.

— Так-то да, верно ты все говоришь, — ответил Мишка совершенно незаинтересованным и безразличным тоном.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.