электронная
108
печатная A5
322
16+
Записки Гаванской шпаны

Бесплатный фрагмент - Записки Гаванской шпаны

Объем:
62 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-3238-7
электронная
от 108
печатная A5
от 322

ДЕТСТВО В МЮЛЛЮПЕЛЬТО

Одна тысяча девятьсот сорок восьмой год. Из сегодняшнего дня эта цифра явлена, как первая половина прошлого века. Кто-то охарактеризует её проще, двумя словами — послевоенное время. Небольшое уже количество живущих, для кого она знакома, могут сказать про этот год, как про время своего детства, далёкого начала жизни.

Память — инструмент хрупкий, ненадёжный, детская память ненадёжна вдвойне. Она и в сознании стоит особняком, а первые лет 5—7 жизни остаются отрывочными, эпизодическими. Как-будто смотрел сцену из старого фильма на восьмимиллиметровой плёнке, без звука и с мутной некачественной картинкой, не представляя, что было до и после. Иногда к обрывку фильма примешивается воображение, скорей всего более позднее, и память отказывается различать детально, как было на самом деле и что наслоилось позже.

Именно с этим 1948-м и связан первый, как кажется, трёх-пятиминутный ролик моего детства. Сейчас невозможно понять, почему именно эта сцена осталась со мной на долгие годы. В ней нет ни потрясений, ни глубоких переживаний, ярких или страшных, но вот поди ты, живёт она в памяти и не стирается. Уже гораздо позже я узнал из рассказов взрослых развёрнутую картину эпизода. Узнал и год, и конкретное место, и другие обстоятельства. Однако, в памяти они так и не были обозначены столь ярко, потому и отделены, как рассказ, полученный извне.

Зимнее морозное утро или день. Светло и всё хорошо видно. Я, трёх-четырёх лет отроду, замотанный и завязанный по самые уши, стою вместе с папой и мамой на краю заснеженной дороги в незнакомом месте. Позади, метрах в десяти, железная дорога, по которой мы только что приехали, впереди справа деревянный дом, который родители называют вокзалом. От него влево почти параллельно железной уходит дорога, метров через 150 под прямым углом сворачивает вправо и скрывается за деревянным домом, стоящим на углу. Прямо ряд ёлок вдоль дороги. Ждём.

Вокруг никаких признаков жизни и тишина при безветрии. Через небольшое время довольно неожиданно из-за угла дома, куда уходит дорога, появляется лошадь, запряжённая в сани, на которых стоит старшая сестра с вожжами в руках, не так давно уехавшая из нашего дома «отрабатывать», как объясняли родители её отъезд. У лошади из обеих ноздрей вылетает густой пар. Раскрасневшаяся на морозе, сестра лихо, стоя, подъезжает к нам и останавливает лошадь. Короткий момент встречи с поцелуями и незначащими возгласами, и меня уже усаживают в сани, закрывая каким-то тряпьём, оставляя открытым только лицо. Сестра разворачивает лошадь с санями, и мы едем куда-то в неизвестность. На этом обрывок киноплёнки памяти резко заканчивается, не давая ответа, а что же было дальше?

С этого жалкого клочка воспоминаний и началось знакомство с Кексгольмским районом, с железнодорожной станцией Мюллюпельто и посёлком Ряйсяля в далёком 1948-м году. Со временем район превратился в Приозерский, посёлок в Мельниково и только станция железной дороги, изменившая на короткий срок название на Коммунары, восстановила исконное название. Коммунарами стал посёлок при станции Мюллюпельто. Но долго ещё инерция народной памяти сохраняла старые названия района и посёлка. И только со сменой поколений они частично стали уходить, пока не ушли в историю совсем. Я остался одним из немногих, кто помнит возглас: «Айда в Ряйсель», слово Ряйсяля звучало несколько сокращённо среди ребят. Да и слово «айда», то есть «пошли», давно исчезло из обихода.

В 1948-году сестра закончила обучение в мединституте и по распределению была направлена на Карельский перешеек, ещё четыре года назад бывший финским. Я не помню, конечно, но хорошо представляю переполох родителей, узнавших, что дочка уезжает в неведомый и чужой Кексгольм, изрядно потрёпанный и пожжённый недавней войной. Однако, дочка, упорный и самостоятельный человек, каким она была по жизни, всё же уехала на три года в непонятный Кексгольм. Когда от неё пришла первая весточка с адресом, родители засобирались в дорогу, чтобы своими глазами посмотреть Ряйсяля, посёлок, куда попала сестра и как устроилась. И если 48-ой год в моей памяти не сохранился, то по мере увеличения прожитых лет я прирос к этому месту на всю оставшуюся жизнь.

В Ряйсяля-Мельниково, впрочем, как и по всему перешейку, основными обитателями были военные. Здание, неоднократно перестроенное, (там сейчас обосновался магазин «Пятёрочка») было центром средоточия военных, местным штабом. На перекрёстках дорог рядом с финскими указателями появились русские, сообщающие, что территория принадлежит ленинградскому военному округу и является заказником, где охота запрещена. Никто не удивлялся, когда по дороге проезжал военный грузовик, тащивший прицепом артиллерийское орудие, бронетранспортёр или танк.

Заселение дважды отвоёванных земель проходило с большим скрипом. Послевоенное, лежавшее в развалинах, нищее государство прилагало возможные усилия по переезду людей, многие из которых жили в землянках на недавно освобождённых, разрушенных и сожжённых деревнях, без надежды на скорое возрождение, но людей пугала чужая земля. Сам вид этих обособленных хуторов, множество вывесок и надписей на незнакомом языке чужими буквами, непривычный бытовой скарб, оставленный финнами, отпугивал.

Пусть медленно, но неуклонно гражданское население всё же прибавлялось. Постепенно заселялись близлежащие к центру хутора вдоль дорог, работали уже все необходимые для жизни учреждения: сохранившийся магазин с финской вывеской, убранной позже, почтовое отделение в здании финского банка. За кирхой работала школа в трёх деревянных домах, куда детвора, всё добавляющаяся и добавляющаяся, бегала через кладбище с чёрными каменными плитами и надписями на них незнакомыми буквами, мимо гранитного памятника, на фасаде которого был большой барельеф с коленопреклонённым обнажённым юношей и знаменем.

Разумеется, мне, городскому пацану-дачнику, сложно было глубоко окунуться в жизнь посёлка, понять его существование и развитие, повседневное бытие прибывающих переселенцев. Но некоторые детали и сравнения были понятны даже детскому разуму и поражали. Крайняя нищета и полуголодное существование этих бедолаг, приезжавших отовсюду с оборванными детьми и поклажей в одну небольшую котомку, измождённый вид безвременно постаревших женщин в старых фуфайках дорисовывали в воображении их беды, постигшие в родных краях.

Вспоминается наша соседка, тётя Надя Шведенкова, поселившаяся неподалёку, приехавшая из Псковской области с четырьмя детьми, один из которых был моим ровесником. Она искренне радовалась нормальной крыше над головой, тяжёлой работе с утра до вечера в совхозном полеводстве и, главное, безопасной жизни под мирным небом без бомбёжек и обстрелов, отобравших у неё и мужа, и довоенный дом, заставивших перебраться на чужбину.

Первая больница уже советского периода сохранилась до сих пор в финской деревне Иваска. Сейчас это место все знают под прозаическим названием «Вторая ферма». Давно уже нет и фермы, а название живёт. К сожалению, лет десять назад сгорело двухэтажное деревянное здание, где на первом этаже располагалась амбулатория, а на втором проживал врач, то есть моя сестра. В памяти остался большой холл первого этажа, откуда вели две лестницы на второй. Ступеньки этих лестниц были высокие, ребёнку неподвластные. Я забирался по ним на четырёх конечностях лет до семи. На втором этаже был вход на просторную лоджию со стороны реки. Летом меня укладывали туда спать в кроватку с большим пологом, защищавшим от комаров.

Через пару-тройку лет отец приобрёл небольшой дом у реки по другую сторону моста через Вуоксу. Сейчас и этот дом перестал существовать. На его месте построен уже другой дом. Старый финский мост тоже ушёл в былое, рядом сооружён новый мост и спрямлён крутой поворот дороги. Неизменно только течёт река с «плоским» камнем, как в детстве мы называли скалу, плавно уходящую в воду. Да почти посредине стоит в воде огромный валун с вертикально сколотой стороной.

Полвека и больше назад восприятие Кексгольмского (Приозерского) района было иным. Расстояния и время их преодоления было неизмеримо продолжительней, нежели сейчас. Одноколейная на всём протяжении железная дорога, по которой ходил пригородный поезд из нескольких вагонов и маленького паровоза, называемого в народе «кукушкой», занимала где-то пять часов. Остановок было меньше, отсутствовали все безымянные платформы, да и само слово «платформа» не было в ходу, из вагонов по трём ступенькам выходили прямо на землю. Однако время стоянки на каждой станции затягивалось, потому что из почтово-багажного вагона шла выгрузка продуктов и почты, а на станции Рауту (Сосново) паровоз отцеплялся от состава и уезжал на заправку водой, что занимало много времени. Небольшие вагоны, обшитые деревом, (откуда и пошло, видимо, понятие вагонка), с узкими вертикальными окнами, были оснащены двухъярусными полками.

Поездка с Финляндского вокзала до станции с чужим для уха названием Мюллюпельто воспринималась как путешествие, к которому готовились заранее. Населённые пункты, располагавшиеся на приличном расстоянии от железной дороги, а к таким без сомнения относился Ряйсяля, считались и вовсе безнадёжной глушью и назывались в народе «медвежьими углами», что было недалеко от истины. Регулярный транспорт в первые несколько лет отсутствовал. Для преодоления последних пятнадцати километров рассчитывать приходилось только на оказию. Поэтому посёлок не считался дачным, и приезжих в нём почти не было. Вся земля дальше Сосново-Рауту не была освоена городскими жителями, весьма немногочисленное количество дачников располагалось вблизи железной дороги, а после Сосново поезд заметно пустел.

Постепенно и медленно признаки цивилизации приходили и в Мельниково. Где-то в 50-х годах пошли маленькие рейсовые автобусы, с одной дверью у кабины водителя, закрывавшейся механическим рычагом, вечно пыльные снаружи и изнутри. За ними в ясную погоду тащился длинный шлейф дорожной пыли. Эта пыль ещё долго скрипела на зубах после поездки. Стационарные остановки не были оборудованы, поэтому водитель останавливался просто на дороге по требованию пассажиров.

Относительная удалённость, труднодоступность и малочисленность автотранспорта имели и свою положительную сторону. Природа не испытывала такой антропогенной нагрузки, какую мы видим сейчас. Леса, поля, озёра и реки со всеми обитателями без вмешательства человека жили и развивались так, как и положено было им испокон веку. Лес, местами непроходимый, занимал львиную долю пространства, укрывал и охранял бесчисленное зверьё, чистые озёра и реки были полны рыбы и других водных обитателей, было много природных родников с холодной водой. В окрестностях посёлка, иногда на достаточном отдалении, родники были обихожены, на них стояли бетонные кольца, наполнявшиеся самотёком и переливающиеся через борта.

Ряйсяля-Мельниково жил довольно автономной своей жизнью, даже хлеб не привозился, а выпекался здесь же на пекарне, переоборудованной из финского хутора, стоявшего в паре километров от центра по Балахановскому шоссе. Тогда оно называлось ещё финским наименованием Эюряпская дорога. Пишу название на слух, так как нигде не встречал его больше. Буханки или булки, как многие называли хлеб, были большие и пышные, килограмма по полтора-два весом. Привозил хлеб в магазин на лошади, запряжённой телегой, на которой стоял деревянный короб, сам пекарь по фамилии Бельченков. На всю жизнь запомнилась фамилия первого поселкового хлебопёка, угощавшего ребятню неказистыми буханками, не шедшими в продажу. Вечно полуголодные дети делили даровой хлеб и моментально его уплетали.

Как я уже говорил, ближние финские хутора были уже заселены, поэтому ребятам в поисках яблок, крыжовника и смородины приходилось осваивать новые пространства подальше от центра посёлка. Многие дома с дальних хуторов стали разбирать и перевозить ближе, оставляя фундаменты из грубо отёсанного гранита, вокруг которых продолжали расти фруктовые деревья и кусты. Яблони постепенно дичали, но ещё сохраняли вкус своих плодов. Исчезала из детских голов и боязнь встречи со страшными диверсантами, вооружёнными финскими ножами, да и взрослые перестали пугать ими.

В своих частых походах по многочисленным лесным дорожкам мы забирались всё дальше и дальше на поиски новых заброшенных хуторов со вкусными сладкими плодами. Не помню причины, но почему-то мы облюбовали балахановскую дорогу. Может быть, потому, что она шла по самым дремучим участкам леса с плантациями черничника, со множеством лесных дорожек и тропинок, с полянами земляники. Именно эта местность осталась в памяти чётче всего. Сейчас частично сохранился участок лесной дорожки вправо от шоссейки, который выводил нас на хутор, где в пятидесятые и в первой половине шестидесятых годов жили Юматовы, большая семья. Братья Петька и Пашка Юматовы, одни из немногих, чьи имена остались в памяти. На пригорке стоял дом и большой каменный сарай, сложенный из валунов. Гораздо позже, когда от строений не осталось и следа, какое-то время именно на месте хутора располагалась летняя дойка, когда коров выводили на выпаса.

Лесная дорога от хутора уходила дальше, местами раздваивалась к многочисленным хуторам на берегу залива Любимовского озера. Этот залив и до сих пор сохранил своё народное название Ветряк. Живописная гладь воды, обрамлённая густым лесом и множеством валунов, где обитали утки и цапли, всегда манила нашу немногочисленную компанию. Сюда мы ходили ловить рыбу и, конечно, купаться. Вода на Ветряке была гораздо теплей, чем в Вуоксе. Облюбовав место на правом берегу не очень широкого залива, больше напоминающего реку, вдоволь накупавшись, мы шли по заброшенным хуторам объедаться яблоками и ягодами. В посёлок возвращались двумя дорогами. Одна из них была дальней, она описывала большой круг, выходя на Выборгское шоссе в районе нынешней фермы. Отсюда уже рукой подать было до посёлка, впоследствии получившего название Студёное, а тогда называвшегося немудрёно — посёлок Мелиорации. В нём тоже было заманчивое место, которое хотелось посетить. Это была протока с бурным течением воды и мощными сооружениями над этим перекатом, которые, уже почти разрушенные, можно разглядеть и сейчас. Они до сих пор сохраняют название «Плотина» или «Финская плотина». Налюбовавшись игрой воды и наслушавшись шума бурного потока, уставшие и удовлетворённые, мы возвращались в Мельниково и разбредались по домам, наметив маршрут на завтра.

Вторая дорога от Ветряка, точней от «юматовского» хутора, была гораздо короче, но по ней не попадалось заброшенных финских хуторов. Это была и не дорога, а лесная тропинка, выходившая через мощный хвойный лес к огромному полю, за которым закрепилось позже название Аэродром. Это поле тянулось от Балахановской дороги до животноводческой фермы, построенной гораздо позже и известной сейчас как Комплекс. На это поле какое-то время садились и взлетали с него самолёты АН-2 или «кукурузники», опылявшие близлежащие поля гербицидами и нанёсшие большой урон фауне. Долгое время это поле ближе к Балахановскому шоссе засевалось кормовыми культурами, а дальше использовалось, как выпаса. Перейдя его поперёк, мы вновь попадали в большой массив леса, вдоль которого по кромке находилось несколько жилых хуторов, объединённых лесными дорогами. Они сохранились и до сих пор. Одна шла вдоль кромки леса и соединяла Выборгское шоссе с Балахановским в километре-полутора от поселкового центра, Вторая под углом уходила от одного из хуторов и, пересекая весь лесной массив, выходила к ипподрому-стадиону и, далее, к главному перекрёстку всех шоссейных направлений в центре Мельниково. Этим путём мы возвращались после обильных водных процедур на Ветряке, когда уже не оставалось сил и желания продолжать путешествие по хуторам. В лесу можно было поживиться черникой и малиной на полянах, заодно подойти по дороге к клубу, чтобы узнать, будет ли вечером кино.

Если афиша сообщала о киносеансе, вечером же разновеликими компаниями шли в клуб. Старый клуб располагался тогда на территории нынешних мастерских и гаража. Небольшой кинозал, он же танцевальный, вмещал человек 70—80 и обычно забивался целиком. Пацаны усаживались прямо на полу перед первым рядом.

Вся без исключения ребятня до определённого возраста носилась босиком в тёплое время года. Чтобы не выделяться и врастать в компанию, мне тоже приходилось забрасывать в дальний угол башмаки и сандалии и приучать ноги к босому хождению. На это уходила неделя, а потом подошвы становились нечувствительными к неровностям почвы, на тряпки же пацаны не обращали большого внимания, поэтому я не выделялся в компании местных босяков, а моё пребывание без обуви даже добавляло авторитета.

Дети «Второй фермы» жили несколько обособлено. Если у ребят, живших ближе к центру, местом летней концентрации был пляж под горкой у «Белого дома», бывшего богатого поместья «Ряйсялянхови», то «Вторая ферма» сосредотачивалась вокруг моста через Вуоксу и «плоского камня», где проходили все игры и немудрёные детские забавы, а, главное, купание до посинения. Особенным шиком считалось ныряние с перил «головкой», то есть, головой вперёд. Гвалт и девчоночий визг у моста стоял с утра до вечера.

Вторая половина лета отличалась от первой. В лесу, в садах на нежилых хуторах и на полях совхоза постепенно созревали разные вкусности. Взрослые на словах запрещали детям уходить далеко, пугая дикими зверями и диверсантами-финнами, страшными, жестокими, вооружёнными до зубов. Среди пацанов ходили устные рассказы, распространяемые взрослыми, о каких-то ребятах из соседних посёлков, ушедших без дозволения по лесам и хуторам и найденных убитыми. Кто-то верил этим жутким байкам, кто-то сомневался, не видя ничего подобного в своём посёлке. Дикие звери в те годы встречались довольно часто, леса были гораздо обширней и гуще, людей немного, да и ходили в лес они редко и не очень далеко от жилья.

Мне отец объяснял, почему лесные обитатели в таком количестве и так вольготно чувствуют себя. С самого начала войны на этой территории, то есть с 1939-го года, уже больше десяти лет, люди оставили зверей в покое, не охотясь, почти не ловя рыбу в реках и озёрах. Пять лет в населённых пунктах и вдоль дорог шла война, а в глубине лесов царила тишина и покой. Люди «охотились» на себе подобных, а звери спокойно жили и размножались. Потом я пересказывал услышанное от отца своим босоногим сверстникам, умалчивая, разумеется, что все эти умозаключения не являются моими. Однако, никаких страшных диверсантов в лесу мы так ни разу и не встретили, хотя ареал наших походов беспрерывно расширялся.

Ещё одним запретным, а потому и сладким местом для ребят, был посёлок Быково, который тогда называли почему-то «Заготскот». Причиной запрета являлась туберкулёзная больница, организованная в посёлке в несохранившемся здании недалеко от шоссейной дороги. Рассказы взрослых, призванные отвадить нас от «страшной» больницы, где лечились воры, бандиты и убийцы, не вылезающие из тюрем, только подогревали наш естественный интерес и желание посмотреть своими глазами на этих монстров. В конце концов интерес пересилил запрет. Человек десять отчаянных мальчишек, не жалея ног, отправились в пятикилометровый поход. Соблюдая все меры предосторожности, мы шли по дороге, затем свернули в лес и под его покровом приблизились к зданию больницы. Нас ждало глубокое разочарование. По территории больницы ходили и сидели на скамейках обыкновенные мужики в больничных пижамах, ни чем не отличавшиеся от пациентов любой другой клиники. Мы не могли тогда понять, что взрослые беспокоились о нашем здоровье, что туберкулёз — страшное заразное заболевание.

Нужно отвлечься от детских впечатлений и описать те изменения посёлка за десять лет 50-х годов, что сохранила память. Ведь даже внешне от ушедшего времени почти ничего не сохранилось. Да и шоссейные дороги, оставшиеся от финнов, были совсем не похожи на нынешние. Они были вполовину у́же и лишены асфальтового покрытия. Зато километровые столбы представляли собой гранитные, грубо отёсанные, квадратные тумбы высотой более метра, на лицевой стороне которых, обращённой к полотну дороги, находился отшлифованный квадрат с отпечатанной светло-синей краской цифрой, показывающая расстояние до населённого пункта. Да и сами дороги впоследствии были расширены, спрямлены и лишены горок, резких перепадов по высоте. Когда впервые, где-то в середине 50-х, пошли первые рейсовые автобусы, то при переезде от железнодорожной станции до «Второй фермы» детские головы не выдерживали бесконечных горок и поворотов. Я умудрялся стошнить два-три раза в бумажные пакетики, заботливо приготовленные мамой в дорогу.

Посёлок не имел централизованной электрической сети, а местная, проведённая тоже в эти годы, подавала электричество в редкие вечерние часы. Генератор был установлен, если не изменяет память, где-то в районе бывших совхозных мастерских на берегу Вуоксы. И если встать на мосту «Второй фермы», по реке был отчётливо слышен характерный тарахтящий звук двигателя. Можно было прекращать дневные игры и идти домой почитать при свете «лампочки Ильича» книгу и укладываться спать после того, как генератор выключали. Такое препровождение времени с книгой предполагалось, разумеется, только в те дни, когда афиша не обещала киносеанс в клубе.

Слух о кинофильме распространялся среди ребят мгновенно, и к вечеру уже все знали, что в посёлок привезли новое кино, запасались пятьюдесятью копейками и ватагой шли в клуб по тропинке мимо «учительского дома», бывшей финской усадьбы Тойволанхови, через поле, где сейчас общественное место посадки картошки. Это поле запомнилось ещё и тем, что от шоссейки до парников у реки на нём сажали в открытый грунт огурцы. Их плети к концу лета устилали землю сплошным ковром, в котором и лежали соблазнительные плоды. При походах в кино пацаны, конечно же, не упускали возможность набить карманы огурцами и похрустеть ими во время киносеанса.

Вторая половина 50-х запомнилась ещё одним событием, блеснувшим в размеренной рабочей жизни посёлка. Кажется, это был 1956 год. К этому времени военные уже покинули посёлок, здание штаба перешло в ведение совхоза, второй этаж его был заселён гражданскими людьми. Дом стоял на перекрёстке дорог, и сохранился ещё дорожный указатель на финском языке, где были названия населённых пунктов, куда ведут эти дороги. Сразу за перекрёстком находилась площадь, обрамлённая соснами, за ними дома, по большей части общественные. Почта (бывший финский банк), единственный тогда продовольственный магазин. На следующем углу — промтоварный магазин, за ним двухэтажный добротный финский дом, где располагалась администрация посёлка: сельсовет и контора совхоза «Мельниково» (сейчас обложенная силикатным серым кирпичом).

Приехав на каникулы и первый раз придя в центр, я увидел несколько преображённую площадь. Две трети сосен на площади было спилено и их стволы уже без кроны и сучьев лежали на земле. Пни были выкорчеваны, площадь стала больше и пустынней. Отсутствовало круговое движение вокруг яйцеобразной клумбы, да и транспорта было мало: четыре небольших грузовика, по-моему, ГАЗ-51, да машины военных — вот и весь транспорт, если не считать лошадей, запряжённых в телеги или финские двухколёсные брички.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 322