электронная
29
печатная A5
278
12+
Заморе

Бесплатный фрагмент - Заморе

Сборник сказок

Объем:
82 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4493-2449-8
электронная
от 29
печатная A5
от 278

…Давно ли — недавно ли, в прошедшем али в будущем, — а было селение малое, от силы с десяток домов. Стояло оно у истока морского. Жили люди в нем добрые да приветливые, к гостям радушные, в беде да горести единые. Не шумели там вокруг домов зеленые деревья — лишь по ночам доносился шум волн издалека, где море набирало свои просторы. У истока всегда шуршал высокий камыш, а из прекрасных цветов, что росли за ним, все девушки по весне плели себе гирлянды и надевали на шею, как ожерелья. И гости, ежегодно приплывавшие в те края на своих больших кораблях, говорили, что нет на всем белом свете никого краше них.

Ближе всех к воде стоял самый маленький из всего селения дом. Жили в нем дед с внуком. Они слушали каждую ночь, как шумит море вдали, и как оно порой бушует, издавая ревущие, грозные звуки, за которыми часто приходили похолодание и проливные дожди. Тогда все дерево, из которого срублены дома жителей, впитывало влагу и насыщалось ею, как губка морская — и с неохотой отдавало воду под лаской жарких солнечных лучей. После дождей скудная земля, сушимая солнцем, быстро покрывалась мелкой зеленью и цветами, над которыми иногда проносились жужжащие стрекозы, прятавшиеся до того в камышах.

У деда была старая телега с иссохшимися колесами, скрипевшими при езде, и кобыла о трех ногах, а еще — корова, вымя которой давно уже высохло, и из него не получалось выжать ни единой капли молока. И только куры — целых два десятка, несли яйца, а их вожак-петух будил по утрам маленькую семью.

Иногда, после шторма, дед запрягал кобылу, хромую на четвертую ногу, в скрипучую телегу, и ехал далеко-далеко — почти к тому месту, где разливалось море. Его маленький внук оставался дома и приглядывал за небольшим хозяйством. Так проходило несколько дней; когда от стороны разлива раздавался громкий скрип, мальчик выбегал со двора встретить деда. Телега старика всегда была полна всякой всячины: были там и деревянные обломки — части кораблей, погибших в море, и прекрасные раковины с горошинами жемчуга внутри, отливавшие на солнце перламутром, и многое из того, что выбрасывает море к берегу после шторма. Почти всю свою добычу дед продавал корабелам, время от времени навещавшим селение. Оставлял только дерево: ведь далеко вокруг царила безлесная пустошь.

Так они и жили: слушали море по ночам, собирали деревянные обломки и вели нехитрое хозяйство. Пролетела весна, закончилось лето; наступила осень. Задули со стороны моря прохладные ветры, и один за другим, в селение стали наведываться мореходы. Они селились шумной толпой в большом гостевом доме, и местные, истосковавшиеся по новостям, слушали их рассказы по вечерам. В один из таких вечеров и дед привел своего внука послушать торговых гостей.

Мальчику исполнилось десять лет, и этот рубеж стал для него началом отсчета новой поры жизни. Первым услышанный им рассказ был про купца, занявшегося не своим делом, за что он впоследствии поплатился. Со временем рассказ оброс подробностями; из века в век его шлифовали человеческие уста, пока он наконец не засиял, как яркая радуга. Та же судьба постигла и другие истории, рассказанные в старом гостевом доме. Позже они превратились в сказки, которые стали передаваться из поколения в поколение.

Угадайте, какая стоит первой среди них? Верно, сказка о купце, что занялся не своим делом. Читая ее, не будем забывать и о мальчике, когда-то слушавшим ее темной ночью, затаив дыхание, как и многие дети до и после него.

Вот она, перед вами.

Сказка о купце и загубленном деле

Все расселись по местам. Огонь весело плясал в большом камине, согревая собравшихся этим вечером вокруг него. Дед, занявший место за центральным столом, усадил внука рядом с собой. Один из корабелов, окинув пристальным взором притихших людей, потер кончик загорелого носа, и начал свой неторопливый рассказ.

«Случилась эта история в Росском государстве — вскоре после того, как красные петухи несколько дней пели в Царском Лесу. А тогдашний царь, к слову, был так погружен в себя, так любил песни, танцы и пляски, что разом оглох и ослеп, когда с Лесом случилась беда. Но прошел день или два, а может, и все пять, — и вот, царю наскучило плясать да веселиться. Прогнал он всех своих шутов прочь, и приказал подготовить все к охоте: очень уж ему захотелось жареной оленины — сил нет! Тут царевы прислужники, да купцы, да бояре, замялись, и говорят:

— Царь наш батюшка, не вели нам головы рубить, да позволь слово сказать.

Призадумался царь: если велит людям молчать — быстрее на охоту поедет, а позволит слово сказать — новость какую услышит полезную. Махнул царь правым рукавом, красными петушками расшитым, и разрешил говорить.

Выступил тут вперед его советник, поклонился, со скрипом спину распрямил, и говорит:

— Царь-батюшка, лес-то уже который день горит: нельзя в нем охотиться.

— Никак нельзя!

— Сгорите, батюшка! — стали поддакивать советнику царедворцы.

— Так что же мне теперь — без охоты оставаться?! — возмутился царь.

— Никак нет, батюшка! — разом заголосили прислужники. Тут советник снова царю поклонился, и говорит:

— Прикажите, царь-батюшка, пожарным в лес отправиться, да пожар затушить.

Подумал-подумал царь, и согласился:

— Приказываю! По царскому велению, по высочайшему разумению: пусть сей же час пожарные в лес отправляются!

Как вымолвил царь слова последние, как взмахнул левым рукавом с черными петушками — так только его и видели. А советник тут же гонца к пожарным отправил: пора, мол, лес тушить, по высочайшему цареву повелению. Обрадовались пожарники сильно: к вечеру всех красных петухов из лесу прогнали, до единого. А ночью полцарства гуляло, и пожарники — круче всех: так нагулялись, что чуть кабак не спалили.

Жил неподалеку от того кабака один купец: не сказать, что сильно богат, но и не сказать, что беден. В ту ночь, когда полцарства гуляло, купец дома остался, но заснуть никак не мог. Как ни упрашивала, как ни советовала ему молодая жена присоединиться к веселящимся, он только вздыхал, да к стенке отворачивался. Наконец, дрогнуло сердце юной его жены, и спросила она у мужа:

— Свет ты мой ясный, расскажи, какая на твоем сердце кручина?

— Ох, верная ты моя, — вздохнул купец, — кабы знать, что на уме у царя нашего-батюшки! Хоть я и купец, а и мне боязно: что батюшка наш завтра придумает? А если ему забавы да пиры наскучат? Скажет: а стану-ка я с купцов со своих по золотому больше трясти, за то что в царстве моем торгуют, да еще и барыш за то имеют! Нет, верная моя, не выдержит сердце мое такого! Может, другим делом каким мне заняться? Точно! Питейные заведения в моду нынче вошли. Завтра же с кумом поговорю. Как считаешь, душа моя?

— Поговоришь, — ласково ему жена сказала, да одеяльце под бочок подоткнула, а потом и сама к его бочку прижалась, — поговоришь, спору нет. Да только утро вечера мудренее! Не забивай головушку себе на сон грядущий, свет мой! Спи, а я рядом буду.

— И то, верная моя: устал я… — пробормотал купец, и тотчас же заснул.

Только жене его молодой не спалось. Ох, не понравилась ей затея мужнина про питейное заведение! Но еще больше она не хотела, чтобы муж с кумом встретился: последний, хоть и был богач, а еще плут, каких поискать. Наконец придумала, как ей быть, и вслед за мужем, сладко заснула.

А на другой день, едва рассвело, встал купец, кафтанчик на плечи накинул — и к куму отправился.

А у того во дворе с самого утра — беготня: с трех питейных заведений слуги туда-сюда бегают, кто к хозяину с отчетами, а кто — за поручениями. Сам он с утра на кухне чай пьет, одной рукой кружку держит, другой — бумажки поставщикам всяким подписывает. Одним словом, трудится спозаранку.

Снял купец шапку, да поздоровался с кумом:

— Доброго тебе утра, кум!

— И тебе не хворать! С чем пожаловал, гость дорогой? Да ты проходи, не стой в дверях!

Тут купец стесняться не стал: присел за стол, горячим чаем подкрепился, да и выложил как на духу, зачем пришел. Понял тут кум, что за чаем такие дела не обсуждаются, и подозвал к столу девку, что как раз на кухню заскочила:

— Поди-ка сюда, милая!

— Чего изволите?

— Принеси-ка нам два кувшину эля, что вчера привезли — того, темного, да закуски подсуети.

— Слушаюсь! — сказала девка, и мигом умчалась.

Скоро перед ними на столе плескался в кувшинах эль, а рядом — закуски разные. Осушили они по кружке, принялись за вторую. Захмелел купец. А кум ему еще подливает, да сам-то не пьянеет: привыкший к таким напиткам, знамо дело — который год питейные заведения держит.

— Ох, кум, что-то хорошо так стало!

— Заморский напиток! — поддакивает кум. — Вроде и на наше пиво смахивает, а технология другая.

— Что, говоришь? Тео… логия?

— Технология, — пояснил кум, — сварено, значит, по-другому, не по-нашенски. Да ты мотай на ус: коли решил питейное заведение открывать, в новое дело вникай. Я по первой поре помогу тебе, а там и сам начнешь разбираться. Да ты пей, да закусывай! Ради тебя, гостя дорогого, на столе и селедочка, и тетерочка, и буженинка!

— Ох, спасибо, кум!

И купец, сам не замечая, все больше прикладывался к кружке, чем притрагивался к закуске. Кум, конечно, своего не терял: к вечеру повернул дело, как ему надо было, а купца пьяного велел спать уложить. А про себя подумал: «Ох, и силен же ты, друг, пить! Ну, хоть не зря дорогущий напиток истратил». И довольно по кафтану себя похлопал, где в кармане чековая бумажка лежала — без малого, на тысячу золотых. А к ней — прочие документы, но те уже у стряпчего хранились, что часто у него в заведениях сидел. Так-то вот.

Тем временем, купцова жена тоже времени не теряла: как мужа со двора проводила, сразу прислужницу свою позвала. Усадила ее в горнице перед собой на лавку, и просит:

— Милая, выручай: надо купца, мужа моего, от затеи глупой спасать. Задумал он у кума помощи просить, чтобы питейное заведение открыть, да ведь тот — человек такой, что и обмануть может.

— Чем же я помочь могу, хозяйка?

— Ступай, милая, за мужем моим да разузнай, до чего он с кумом договорится. За награду не беспокойся: не обижу тебя.

— Не о награде сейчас речь, хозяйка, — отмахнулась прислужница, — сначала узнать все надо.

— Тогда поспеши, — проводила ее купчиха до двери, — а я вестей ждать буду.

Поклонилась прислужница хозяйке, и побежала ее наказ исполнять — только краешек подола красного сарафана мелькнул.

До самого вечера ждала молодая купчиха вестей. Как чуть стемнело — вошла к ней в горницу ее верная прислужница. Сама в одной руке свечу держит, другой огонек от ветерка заслоняет, а глаза так и сияют, как два уголька. Поставила свечку на столе, присела и стала рассказывать:

— Узнала я, хозяйка, что вы просили. Весь день возле кухни провела, где ваш муж с кумом беседу вели, нарочно для этого девкой дворовой притворилась. Кум мужа вашего сначала напоил, а потом стряпчего к себе вызвал: муж ваш чек ему выписал на тысячу золотых монет, да в придачу закладную на все имущество подписал. Теперь, если с питейным заведением ничего у него не получится, кум и деньги к рукам приберет, и весь дом ваш.

— Ох, горе мне, — заплакала купчиха, — как же быть?

— Не все еще потеряно, хозяйка, — зашептала ей прислужница, — есть средство все исправить.

— Да какое же?

— Хранится оно у старой ткачихи, — еще тише зашептала девка, — живет она в конце города, в доме под огромной старой липою. В сундуке у нее, я от старух слышала, волшебные чернила запрятаны. Если сейчас к ней идти — еще успеем.

— Как хорошо, — обрадовалась купцова жена, — так чего мы ждем! — И хотела было переодеться в самое лучшее платье, да прислужница остановила ее:

— В этом платье нельзя вам идти к ткачихе: она роскоши не любит. Ждите тут, я вам простое платье принесу.

Принесла она платье обычное, домотканое да некрашеное, с самой простой вышивкой. Переоделась в него купчиха; девка ее за руку взяла, свечу на столе перед уходом задула, и за собой повела.

Прошли они сперва одну улицу, затем другую, и, свернув на третью, добрались по ней до дома под старой липою. Ночь оказалась звездная, светлая, и все листочки на дереве было видно, как днем. Подивилась купчиха, но не сробела, вслед за прислужницей подошла к двери дома. А та постучала три раза, и, едва дверь сама по себе приоткрылась, промолвила:

— Отворяйся, дверь — не широка и не узка,

     Не высока и не низка — пропускай гостя.

Только сказала — дверь настежь распахнулась. Девка хозяйку внутрь и подтолкнула:

— Идите, не бойтесь: мне к ткачихе ни к чему, а вас она выслушает. А как из дома выйдете — меня кликните: я рядом буду.

И осталась ждать хозяйку под липою. Та же дух перевела, и внутрь дома вошла. Тут же дверь и закрылась. Она и видит: на столе много свечей горит, и оттого светло кругом. Полотен много разных на стенах висит, а у лавки, за другим столом, старушка сидит: вроде и стара, а будто лицо без морщин; вроде из-под убора седые волоски выбиваются, а глаза зеленью горят, как у девушки молодой. Замерла купчиха от удивления, а ткачиха ее пальчиком поманила, да на лавку рядом с собой кивнула: садись, мол. Делать нечего: присела молодая женщина подле нее, собралась с духом, и все, как есть, хозяйке дома рассказала. Покивала ткачиха головой, да вздохнула:

— Есть средство помочь тебе, милая: хранятся в моем сундуке чернила, которыми заново все переписать можно, что бы написано ни было. Но за них отдашь ты мне одну из трех ценностей, о которых попрошу.

— Хорошо, бабушка, — вздохнула купчиха, — какие же это ценности?

— Склонись ближе, милая, — попросила ткачиха, — прошепчу тебе.

Проговорила старушка ей на ухо, что требуется. Без раздумий отдала купцова жена одну из трех ценностей в обмен на чернила. Забрала ткачиха ту ценность, и вручила ей заветный пузырек. Затем до порога проводила, и наказала:

— Смотри же, милая: чернила тебе на один лишь раз даны. В другой раз использовать их нельзя — толку не будет.

— Спасибо, бабушка, — поблагодарила ее женщина, — вовек доброты твоей не забуду.

— И то хорошо, — ответила ей ткачиха, — что помнить будешь. Ну, ступай, — и закрыла за гостьей дверь.

Улыбнулась купчиха, кликнула прислужницу свою, и отправились они домой.

Много ли, мало ли времени прошло, — открыл купец питейное заведение, как и собирался. Сначала все хорошо шло: много народу туда ходило.

Радовался купец, что заведение прибыль приносит, да недолго: спьяну кто-то из посетителей взял, да и опрокинул со стола подсвечник с горящими свечами. Огонь, как заговоренный, с пола на занавески перекинулся да стулья, потом — на стены, а уж потом и потолок стал лизать. Дерево, огнем охваченное, быстро сгорело; один пепел остался, да и тот дождем размыло. Делать нечего: пошел купец к куму, чтобы страховую часть свою за сгоревшее заведение получить.

Кум его уже поджидал: очень ему на руку вышло, что пожар случился, и деньги надеялся побыстрей получить. Достал он бумаги — и глазам не верит: не те! И чек, что купец выписал на постройку, с меньшей суммой, и закладной нет, а только документ на заведение, где его, кума, доля маленькая совсем; а страховая сумма и все прочее, как надо, до последней буквы прописано. Пришлось ему с купцом да со стряпчим в банк идти, где им и выдали по бумаге положенное: купцу — больше, куму — в разы меньше, а стряпчему — и вовсе ничего.

На эти деньги накупил купец товару всякого, снова за торговлю принялся. Жена его, как сказывали, помогать ему стала во всем. А позже и помощницу наняли: ту самую прислужницу, что с хозяйкой к ткачихе ходила. Про последнюю тоже не забыли, и не раз у нее холсты брали на перепродажу. Одним словом, обошлось все.

А кум долго еще недоумевал, что с документами стало, отчего подпись его осталась, а содержание — другое. Не раз и не два у стряпчего об этом допытывался, а тот лишь руками разводил: тоже ему невдомек то было. В конце концов, плюнул на это кум, да и в другой город перебрался. Как уехал, спокойнее без него стало. А рядом с липою, что во дворе ткачихи росла, маленькая липка выросла, пусть и тонкая, но крепкая».

Закончилась история о купце и его неудачном предприятии. Стихли голоса, и лишь изредка то тут, то там раздавались шепотки. Корабел откинулся на спинку стула, и пригубил из своей кружки, устало прикрыв глаза. Кто-то из из слуг уже начал задувать свечи и убирать со столов. Дед мягко тронул внука за плечо, и попросил:

— Пойдем: на сегодня истории закончились. А нам рано вставать.

И вдвоем, полусонные, дед и внук покинули гостиный двор, где корабел-рассказчик, уже никого не замечая, спал, положив голову на сложенные на столе руки.

Волшебное снадобье

Следующим вечером все вновь собрались в гостевом доме. Снова весело пылал огонь в камине, то и дело раздавались шутки, а морские гости уже начали поглядывать на местных девушек. Те смущались, но нет-нет, а бросали на них горящие огоньком, взоры.

Дед снова привел своего внука. На этот раз они сели еще ближе к рассказчику, которым оказался рыжебородый моряк. При виде его огненно-рыжей бороды мальчик не смог удержать удивленного возгласа. В ответ моряк, рассмеявшись, подошел и потрепал его по нерасчесанным волосам:

— Как зовут тебя, мальчик?

— Сакс, — немного смущаясь, ответил ребенок, — но дедушка зовет Сакси.

— Я рад, Сакси, что тебе так понравилась моя рыжая борода, — и все засмеялись, — но, может, ты хочешь услышать этим вечером интересную историю?

Мальчик кивнул, соглашаясь, и моряк занял свое прежнее место. Он поднял вверх руку, как бы привлекая внимание, а затем плавно опустил ее. И вокруг не осталось никого, кто не был бы неготов внимать его рассказу. И тогда в тишине родилась следующая история, красивая и печальная одновременно.

«Однажды жила на свете девушка, имя которой позабылось давным-давно, и оттого ее можно было называть по-разному. И, хотя имени у нее не было, при виде ее с языка скатывалось одно слово: Красавица. Когда она говорила, все оборачивались на мелодичное звучание ее голоса, а шаги ее были легки и неслышны. Мать девушки была простой женщиной, и, пусть не такой красивой как дочь, но миловидной, и считалась мудрой, а в ее погребах всегда было полно припасов на зиму.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 29
печатная A5
от 278