18+
Загадка о двух ферзях

Бесплатный фрагмент - Загадка о двух ферзях

Объем:
264 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-2601-9

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 1

Это было весьма загадочное преступление: товарищ министра (заместитель министра) путей сообщения, тайный советник, граф Платон Ильич Сокольский был убит неизвестной дамой в собственном салон-вагоне. Всех потрясло хладнокровие преступницы и ее дерзость: за тонкой перегородкой купе, в котором высокопоставленный сластолюбец уединился со своей гостьей, постоянно находились полторы дюжины чиновников его департамента (правда, никто из них не слышал крика своего патрона или каких-либо подозрительных звуков). Да и на платформе перед тремя зеркальными министерскими вагонами спецпоезда постоянно фланировали жандармы и полицейские чины…

Высокопоставленный сановник, вполне мирно до этого занимавший свой пост на протяжении почти девяти лет, стал объектом охоты революционных террористов после того, как дал согласие на жестокое усмирение бастующих деповских рабочих в Самаре. За минувший год боевики трижды неудачно стреляли в него. Во время одного из покушений дерзкому террористу удалось под видом министерского курьера проникнуть в здание Министерства путей сообщения на набережной Фонтанки и подкараулить графа, выходящего из служебного кабинета. Шесть выстрелов в упор не оставили бы шансов никому. Но именно в этот раз случилось необъяснимое. Славящийся безотказным боем шестизарядный французский револьвер системы Лефоше (обычно использовался офицерами из отдельного корпуса жандармов) в руке 21-летнего убийцы неожиданно дал осечку. Это дало повод избежавшему верной смерти счастливчику во всеуслышание заявить, что его, дескать, хранит сам Господь, и в благодарность за чудесное спасение богатый вельможа тут же пожертвовал крупную сумму на благотворительность.

Последующие события, казалось, подтверждали его слова.

Погубить графа не смог даже динамит — судьба не благоволила злоумышленникам. Вначале они подкупили служанку и уговорили ее пронести «адскую машинку» в шляпной коробке в дом жертвы. Когда эта затея провалилась, его сиятельство едва не взорвали на прогулке. Это случилось в центре Петербурга на Невском, на глазах у сотен свидетелей. Из кондитерской лавки выскочил чернявый молодец и швырнул бомбу в движущуюся карету вельможи. Грохнул взрыв, тяжелый графский экипаж опрокинулся на бок. Все заволокло густым едким дымом. Пользуясь всеобщей сумятицей, бомбист спокойно сел в поджидающую его за углом пролетку и благополучно скрылся.

Но граф снова остался невредим. А от осколков взорвавшейся бомбы пострадал кучер его экипажа, один из охранников, пожилой слуга и двое случайных прохожих, среди которых был гостиничный мальчишка-посыльный.

Однако Платон Ильич вовсе не чувствовал себя везунчиком. Чудесным образом пережив череду покушений, чиновник жил, как в осажденной врагами крепости. Даже у себя в департаменте и дома несчастный не чувствовал себя в безопасности. Не доверяя охранникам, приставленным к нему полицией, князь окружил себя телохранителями, специально нанятыми в одном из лучших охранных агентств Европы. Он не выходил из дома, не надев кольчуги под сюртук.

И вот террористы придумали, как подобраться к жертве вплотную…

Был душный августовский вечер. Только начало смеркаться. Следователи из Петербургского полицейского управления уже заканчивали свою работу, когда стало известно, что на место преступления должен пожаловать представитель охранного отделения Департамента полиции при Министерстве внутренних дел. Эта организация в Российской империи ведала политическим сыском.

Мало кто знал, что в охранке есть небольшое мобильное спецподразделение контрразведки, именуемое в официальной переписке «летучим отрядом полковника Игнатова». О нем ходило много слухов, но общеизвестно было только то, что его сотрудники — понятное дело, с помощью армейских коллег и жандармов — ищут и находят иностранных шпионов и наиболее опасных революционных террористов.

Прибывший специальный агент (настоящего имени этого офицера не знал никто, за исключением его непосредственного командира и начальника охранного отделения) был одним из лучших сотрудников засекреченного отряда.

Впрочем, следователь, едва услышав необычную фамилию представителя солидного ведомства, заявил товарищам, что однажды уже сталкивался с ним:

— Господа, он англичанин. Точнее, шотландец. Фамилия у него, кажется, шотландская. Я слышал, что наши пинкертоны из охранки таким образом перенимают передовой опыт Скотланд-Ярда. Вот увидите, джентльмен принесет с собой в саквояже целую криминалистическую лабораторию. А что вы хотите — Европа-с! Кстати, обратите внимание на его физиономию. Насколько я помню, временами на ней появлялось совсем лермонтовское мрачное и вместе с тем поэтическое выражение. Как вам известно, у нашего великого поэта тоже были шотландские корни.

Наконец таинственный представитель королевской британской полиции появился в вагоне. Правда, обещанного знатоком саквояжа у него в руках не оказалось. Но это только усилило интригу, ибо можно было предположить, что все необходимое для работы представитель лучшей в мире спецслужбы уместил в потайных карманах.

Это был невысокий, худощавый шатен с гусарскими усиками над пухлой мальчишеской губой. Трудно было судить о его возрасте. С одной стороны, яркий румянец, некоторые припухлости лица и ломающийся голос свидетельствовали, что он совсем юнец, только недавно вышедший из нежного детского возраста. Но с другой — этот волевой подбородок с обаятельной ямочкой, маленький шрам на лбу, уверенная манера держаться свидетельствовали о сильном, независимом нраве своего обладателя, отваге, привычке повелевать людьми и принимать серьезные решения. От такой персоны можно было получить вызов на дуэль за одно только опрометчивое обращение «юноша».

Лицо незнакомца было таким загорелым, словно он недавно вернулся из тропиков. Суммируя первые впечатления, искушенный наблюдатель мог сделать вывод, что перед ним офицер хоть и юный, но уже достаточно опытный и много повидавший.

Среди затянутых в строгие мундиры чиновников этот франт в своем клетчатом костюме добротного английского сукна выглядел не их коллегой, а скорее репортером. Несколько раз по пути на место преступления бдительные полицейские урядники пытались остановить подозрительного субъекта как праздношатающегося. Молодой человек отделывался от них, с небрежным видом доставая из кармана жетон тайной полиции. С ним была спутница — девушка, по виду курсистка.

Перед дверями купе, стесняясь своих чувств, плакал в платок старик лакей — будто пес, скулящий у ног внезапно скончавшегося хозяина.

Пройдя на место преступления, визитер внимательно огляделся. На ковре возле столика лежал труп мужчины. В открытых остекленевших глазах покойника застыло изумление. Смерть явно явилась к нему, когда он меньше всего ее ожидал.

Убитый был грузным, лысеющим барином. Его мясистое лицо обрамляли пышные бакенбарды. Золоченые пуговицы форменного сюртука были расстегнуты, а на белоснежной ткани жилета расплылось большое кровавое пятно вокруг колотой раны в сердце. Окладистая борода покойного тоже была испачкана кровью.

Искусственное освещение в купе еще не зажигали. В лучах заходящего солнца поблескивали звездочки на шитых золотом погонах тайного советника. Среди миниатюрных «фрачников» визитер отметил крестики Святой Анны второй степени с мечами, Святого Станислава второй степени, Владимира второй и третьей степеней и Георгия. С орденами соседствовал золотой значок Императорского православного Палестинского общества 1-й степени. Это благотворительная организация поддерживала православных, совершающих паломничество в Святую землю.

Неожиданно для себя молодой человек заметил маленький синий оттиск на светлой подошве одной из туфель убитого и немного смутился, словно его взгляду открылось нечто неприличное. Это был штамп столичной железнодорожной таможни. Такие ставились на реквизированном у контрабандистов товаре, среди которого нередко попадались очень дорогие и роскошные вещи. Принимая итальянские туфли в подарок от подчиненных таможенников, высокопоставленный чиновник, конечно, не мог предвидеть, что однажды недоступное чужому взгляду клеймо взяточника окажется выставлено на всеобщее обозрение…

Убийство произошло в декорациях фешенебельных апартаментов с обилием бронзы и позолоты, инкрустаций, полированного красного дерева, дорогой диванной обивки. В первую минуту прибывшего офицера ошеломило обилие нестыкующихся между собой деталей: ордена и знак благотворительного общества на груди убитого; чрезмерная роскошь помещения с будуарными круглыми зеркалами в золоченых рамах на обитых зеленым шелком стенах, делающего его похожим на шикарный кабинет в дорогом доме свиданий. Тут же спокойно покуривали судейские, обсуждая планы на вечер, — они почти закончили свою работу. От всего этого чужак еще более сконфузился, но постарался скрыть свое состояние под маской холодной сосредоточенности.

Неудивительно, что вначале он показался присутствующим холодным, замкнутым и заносчивым снобом, от которого не следует ждать ничего хорошего. Но это впечатление оказалось ошибочным. Лицо вошедшего вдруг озарилось улыбкой, сверкнули под усиками белые зубы, и визитер отрекомендовался, по-кавалерийски лихо щелкнув каблуками:

— Поручик Вильмонт, специальный агент охранного отделения, — и учтиво добавил без малейшего британского акцента, стараясь придавать своему голосу солидную командирскую басистость: — Прошу вас, господа, не воспринимать меня как алчного варяга. Я не тот дармоед, что ждет, пока другие ему яичко облупят да в рот положат. Мне рапортовать не к спеху. Так что собранные улики при вас останутся.

Обходительность коллеги, его бравый вид и прозвучавшие в его голосе уважительные нотки понравились полицейским. Один из них тут же с охотой взялся ввести Вильмонта в курс дела. — Согласно предварительной версии сыщиков, картина преступления была такова: сорокавосьмилетний граф недавно познакомился с некой юной обольстительницей. Ради нее важный пассажир даже приказал задержать отправление своего поезда. Предмет его страсти вроде как осчастливил настойчивого поклонника согласием отправиться вместе на отдых в Ливадию.

Увидев эту девушку, уже немолодой бонвиван буквально потерял голову. Ближайшие помощники графа показали следствию, что в последние три месяца их шеф, не считая денег, тратился на букеты, доставляемые прямиком из Амстердама. Для своей пассии он покупал собольи ротонды и ювелирные гарнитуры, выписывал из-за границы разные парижские штучки.

— Да вот вам, пожалуйста! — Полицейский взял со стола изящную позолоченную коробочку, тонко стилизованную под артефакт из древнеегипетской гробницы. Внутри ее на синем бархате покоился флакон духов. Следователь шутливо объявил:

— Очередное жертвоприношение на алтарь кровожадной богини!

Раньше, чем Вильмонт успел прочесть название на пузырьке, полицейский сообщил:

— Это новый аромат знаменитого парижского парфюмера. В России такие купить невозможно, только по каталогу из-за границы надо заказывать. Вот так-с… Даже если я целый год стану откладывать половину жалованья, все равно не смогу купить такие своей супруге. Впрочем, нам подобные расходы и античные страсти ни к чему. Сами видите, чем это заканчивается.

Рассказчик аккуратно поднял с пола пестрый китайский веер.

— Изящная вещица, не правда ли? Он складной и легко умещается в женской сумочке. А случись обыск, никому и в голову не придет, что игрушка с сюрпризом.

Следователь нажал потайную кнопку на рукояти, и из нее выскочило тонкое лезвие ножа-стилета. Кровь на нем уже свернулась.

— Даже револьвера не надо! Колющий удар требует меньших усилий, чем режущий, поэтому даже женская ручка легко пришпилит своего кавалера к дивану.

— Теперь понятно, почему никто ничего не слышал, — сказал Вильмонт, осматривая стилет вслед за коллегой.

— Вот именно! Она его как бабочку булавкой, — с удовольствием проговорил следователь. — Старичок и ахнуть не успел, как длинное шило пробило ему сердце.

— А кто тогда вытащил нож? — поинтересовался Вильмонт.

— Да дурень адъютант, — вступил в разговор полицейский, похожий на англичанина. — Этот тип уже успел с горя вдребезги напиться. И в данный момент дрыхнет на диване в соседнем купе. Так что сейчас его трогать бесполезно… А вообще препоганейшая история вырисовывается, господа. Весьма для нашего брата неудачная. Никто об этой дамочке толком ничего не знает и толком описать ее не может. На перроне лицо ее было закрыто непроницаемой вуалью. Ну, прекрасно сложена, ну, кажется, довольно молода и вообще, видимо, недурна собой. Так ведь из этого, судари мои, супа не сваришь! Одни подчиненные покойного графа утверждают, что она, дескать, молодая актриса, то ли из Нижнего, то ли из Ярославля, только в этом сезоне получившая ангажемент в столице. Другие божатся, что дамочка — профессиональная содержанка, то ли немка из Риги, то ли полячка. Кому верить? Что докладывать по начальству?!

Нервно куря, молодой полицейский небрежно стряхивал пепел в одну из двух чашек китайского фарфора, стоявших на столике. Из них погибший чиновник и его гостья угощались чаем перед тем, как стать убитым и убийцей.

Другой следователь придирчиво осматривал коллекцию бутылок в буфете, выбирая напиток для дегустации. Третий со скучающим видом взял из вазы на столике яблоко кальвиль и принялся грустно его грызть. Такие яблоки продавались лишь в самых дорогих магазинах Петербурга, ибо доставлялись из Франции. Каждое было снабжено гербом и стоило пятнадцать рублей. Примерно столько получал квалифицированный рабочий депо — один из тех, в кого во время забастовки покойный руководитель железнодорожного ведомства так опрометчиво разрешил стрелять, — за месяц почти каторжного труда, проводя по 12 часов в день в шумном задымленном цеху. И так шесть дней в неделю…

— А вообще жаль старика, — обведя взглядом товарищей не только по работе, но и по внеслужебным визитам в злачные места, ухмыльнулся «джентльмен». — Хотел приручить вольную тигрицу. Только не всякому дано быть Мишкой Хлудовым. Да и не в его почтенных летах затевать рискованные амуры.

Вильмонт холодно взглянул на шутника и щелкнул на прощание каблуками:

— Честь имею, господа! Благодарю за содействие.

Он не был ханжой, но и пошлостей не любил.

Смерть любого человека достойна хотя бы минимального почтения. К тому же при жизни покойный был выдающимся государственным мужем и немало сделал для того, чтобы дряхлеющая империя, одной из вечных проблем которой были плохие дороги, превратилась в крупнейшую железнодорожную державу. Да, судя по всему, он был мздоимцем — так какой чиновник в России не принимает подношений!

Упомянутый полицейским московский фабрикант Хлудов действительно был личностью весьма примечательной: мот, хулиган, донжуан и к тому же оригинал. В газетах писали, что он держит дома молодую тигрицу, которую для него отловили в Средней Азии. Эксцентричный миллионер обращался с ней, как с комнатной собачкой: кормил с рук, позволял класть себе голову на колени, когда сидел в кресле с газетой или кальяном. Когда же Хлудов прогуливался со своей питомицей по улицам, держа ее на поводке, то их обычно сопровождала толпа зевак, а встречные лошади всхрапывали, учуяв хищника… Сравнение загадочной убийцы с тигрицей, которая способна напасть на своего дрессировщика в любой момент, показалось Вильмонту интересным.

Так ничего толком и не выяснив, Вильмонт вышел к своей спутнице немного разочарованным. Она ждала его у вагона, так как, по ее словам, больше всего на свете боялась мышей и покойников.

— Ну, Машенька, теперь вся моя надежда на вас, — объявил офицер, и девушка зарделась от удовольствия.

Началось то, что сыщики называют «охотой на рябчика». Когда возможные свидетели преступления неочевидны, сотрудник полиции пытается отыскать среди большого количества потенциальных очевидцев того, кто действительно видел что-то стоящее. Похожим образом охотники вспугивают птиц, притаившихся в зарослях, и стреляют по ним влет. Ибо зачастую нужный человек не горит желанием рассказывать полиции о том, что видел, а, попав в разработку, всячески пытается ускользнуть от прямого ответа. Кто-то боится мести сообщников преступника, а кто-то презирает царских сатрапов и сочувствует революционным «Робин Гудам».

В таких делах прошедший в свое время отличную школу под руководством настоящего мастера своего дела Вильмонт разбирался прекрасно. Несмотря на свою молодость, действовал он очень расторопно, к каждому собеседнику находил особый подход. Пока поручик разговаривал, его помощница стояла рядом с большим откидным блокнотом на изготовку и набрасывала карандашом портрет преступника по тем приметам, которые всплывали при опросе свидетелей. Попутно девушка, — уже для себя, — зарисовывала персонажей, с которыми разговаривал её спутник.

Это была настоящая человеческая карусель! За какие-то полчаса перед парой дознавателей длинной чередой прошла целая вереница людей разной внешности, разного типа, характера и звания. По признанию художницы, от кокард, разноцветных фуражек чиновников военных и гражданских ведомств у нее стало рябить в глазах. А сколь-нибудь ценного источника информации все не удавалось найти.

Вильмонт уже был готов признать безнадежность задуманного им дела, когда на глаза ему случайно попался жалкий тип в куцем мундирчике коллежского регистратора почтово-телеграфного ведомства. Он боком пробирался вдоль состава, явно стремясь скорее проскочить мимо пожаловавшего на место преступления столичного обер-полицмейстера со свитой. Вильмонт поспешил преградить беглецу дорогу. Их пути пересеклись вдали от чужих глаз, в дальнем конце перрона.

— Что вам угодно, милостивый государь? — побледнев, испуганно пролепетал чиновник, сообразив, что ему не отвертеться от решительного вида молодца, в котором сразу почувствовал Власть.

Судя по петлицам, он состоял телеграфистом в министерском поезде. Он был уже в годах — неудачник, застрявший в мелких служащих, и при этом наверняка обремененный большой семьей. Редкие бакенбарды посеребрены сединой, нескольких зубов в углу рта не хватает, дряблая шея подрагивает при каждом слове. Могло показаться, что с его худого маленького лица никогда не сходило опасливо — унылое выражение.

Этот не самый блестящий представитель человечества явно давно смирился с собственной незначительностью; грех было мучить такого, но молодому сыщику словно кто-то нашептывал на ухо: «Спроси его! Спроси! Да не мешкай — неспроста он так удирал. Наверняка что-то знает или видел, а теперь боится, что затаскают по допросам и судам».

— Пожалуйте рассказать мне всю правду о той даме, — откровенно блефуя, потребовал Вильмонт.

— О какой даме? — изумленно уставился на него телеграфист.

От волнения он снял с головы фуражку, и ветер зашевелил редкие волосы по краям его морщинистой рябой лысины.

— Сами знаете о какой!

— Ах о той… — Чиновник как-то сразу весь обмяк, покорно опустил голову и промямлил: — Хорошо, извольте…

Телеграфист стал рассказывать, что случайно столкнулся с интересующей господина офицера дамой в тамбуре вагона. Он спешил — ему надо было успеть в управление дороги, чтобы до отправления поезда подписать командировочный лист и получить положенное путевое довольствие в размере пятидесяти копеек в сутки. Дама же только что вошла. Видимо, пользуясь тем, что в тамбуре никого нет, она откинула вуаль с лица и посмотрелась в зеркальце перед тем, как войти в купе к почитателю своей красоты.

— В этот момент я буквально налетел на нее, — смущенно пояснил телеграфист. — Мы оба сильно сконфузились. Я стал извиняться. А она бросилась мимо меня. Передо мной мелькнул освещенный солнцем нежный розовый профиль.

Телеграфист принялся описывать девушку. Вильмонт взглянул на набросок, проявляющийся под карандашом помощницы, и ахнул. Сомнений быть не могло: он хорошо знал эту юную особу! Но поверить в то, что заместителя и личного друга министра хладнокровно убила эта нежная, добрая девушка, было невозможно…

История их связи началась давно. Когда-то эта женщина круто изменила судьбу блестящего гвардейского офицера. Впрочем, судьба юных влюбленных, которые по воле злой судьбы стали заклятыми врагами, была определена еще до их появления на свет.

Глава 2

Сумерки сгущались. Сквозь темнеющий лес не выбирая дороги бежал окровавленный мужчина в разорванном офицерском мундире. За его спиной среди деревьев мелькали темные силуэты преследователей, лаяли собаки, слышались азартные голоса:

— Вон он, шельма! Вон, я его вижу! Ату его! Окружай, мужики! Слева заходи, Игнат! Василий, Прошка, Ибрагим, отсекайте его от реки. А то снова ускользнет, ловкач! Да не шибко его калечьте, кто первый споймает. Живьем брать голубчика! Ему еще на дыбе повисеть надобно, смоляного кнута со свинцовыми хвостами испробовать.

Время от времени сзади хлопали выстрелы. Но палили не прицельно, только чтобы добычу попугать, а более дабы себе добавить храбрости. Ведь дворовые люди, пущенные грозной хозяйкой поместья по следу беглеца, знали, как он опасен.

Впрочем, были в этой своре и матерые волкодавы. Один из них — бритый наголо кавказец в черкеске с газырями и при кинжале — сумел обойти беглеца и вышел ему наперерез. Ступал он неслышно, потому что с детства был обучен походке крадущегося барса, а вместо сапог носил поршни из буйволиной кожи. Все рассчитал джигит — и то, что ветер дует не от него и что нет у беглеца иного пути, кроме как через прогалину к пограничной речке, за которой заканчиваются владения помещицы.

Одного не учел многоопытный абрек. Судьба свела его уже не с тем худосочным крестьянским пареньком, которого он когда-то мог сбить с ног одним ударом. Теперь против него стоял ровня — ничуть не менее опасный боец, прошедший войну, плен и множество других испытаний. Записавшийся в действующую армию под фамилией купеческого сына, беглый крестьянин состоял в охотниках-пластунах — добровольцах на смертное дело. Мало кому из этих отчаянных парней довелось вернуться на родину. За охотниками из пластунских команд турки охотились специально. Взятых в плен разведчиков башибузуки резали живьем, как баранов, им отрубали головы. Однако беспаспортному бродяге, обман которого мог в любой момент раскрыться, терять было нечего. Поэтому он вызывался на самые рискованные вылазки…

Зато жилось в охотниках намного вольнее и веселее, чем в строевых полках, где царила палочная дисциплина. Командиром над охотниками был поставлен поручик Лешев — такой же бесшабашный искатель приключений, как и его люди. Трижды его разжаловали в рядовые за дуэли, пьяные загулы и прочие «подвиги» и каждый раз снова производили в офицеры за боевые отличия. На черкеске поручика кроме двух солдатских крестов белел офицерский Георгий. С таким ротным «вольные стрелки» особого подразделения не знали никакой муштры. Зато кормили их отменно. Охотникам — пластунам, часто вступавшим в рукопашные схватки, а иногда по полдня проводившим в секретах, требовалась большая физическая сила и выносливость. Поэтому интенданты отпускали им на котел усиленную порцию мяса, каши не впроед. Каждый получал двойную порцию спирта, да такого, что бил в голову наповал.

В такой среде деревенский паренек быстро превратился в головореза. Его прирожденные таланты к авантюризму и сомнительным похождениям пробудились и расцвели. С такими же оборванцами и удальцами, для которых жизнь, что своя, что чужая, совсем невеликая ценность, он ночью подкрадывался к врагу. Пластунскими приемами они бесшумно брали часового, а если везло, то и офицера и живьем волокли его к своим для допроса. Не раз турки устраивали им засады, вырываться из которых приходилось, орудуя только кулаками и кинжалами. Отнюдь не гренадерского роста и силы, но от природы быстрый мыслью и телом, в таких рейдах молодой солдат стал настоящим зверем, опасным даже для самого искушенного противника.

Вот и теперь он вовремя заметил опасность и затаился. Из кустов беглец некоторое время наблюдал за приближающимся горцем. Еще окончательно не стемнело, а разделяли их какие-то тридцать шагов, так что можно было в малейших деталях рассмотреть врага.

Хоть кавказец постарел и отпустил бороду, бывший крепостной узнал личного палача хозяйки по особой отметине — рваному уху. В руках горец держал старинное, богато украшенное кремневое ружье, которое получил в наследство. Враг был так близко, что бывшему солдату был виден крупный серебряный перстень с золотой поперечной насечкой на большом пальце правой руки горца. У кремневых ружей были такие маленькие и тугие курки, что без кольца их было очень трудно взвести.

Похожий на старого горного тура, такой же темный и осторожный, кавказец часто останавливался и прислушивался. Хрустнет ли валежник под чужой стопой, прокричит ли потревоженная кем-то лесная птица — он тут же бесшумно поворачивался на звук и всматривался в сумрачную чащу. Постоит, послушает, удерживая дыхание, и вновь сделает несколько шагов. Однако своей смерти горец так и не почувствовал…

Подпустив противника почти вплотную, недавний фронтовой разведчик несколько раз выстрелил в него из револьвера. Раненый джигит скривился от боли, пошатнулся и выронил ружье. Не издав ни звука, он выхватил кинжал и бросился на обхитрившего его парня. Грянули еще два выстрела, и черкес повалился в высокую траву.

— Ну вот и посчитались, Рваное Ухо! — удовлетворенно прошептал победитель.

На его спине до сих пор остались рубцы в память о первом побеге. Тогда его поймали, и барыня велела своим конюхам нещадно избить поганого щенка. Но особо усердствовал Рваное Ухо. Тогда беглец едва выжил, но зато в следующий раз удрал так, чтобы пущенная по его следу стая ловчих уже не смогла настигнуть. Было это семь лет назад…


…А справа появились еще семеро. Беглец несколько раз выстрелил в них из револьвера. В ответ прилетело две пули. Отчаянно лаяли собаки, предвкушая добычу. Это были особые псы — крупные, широкогрудые, с могучими шеями и мощными челюстями. Их специально натаскивали на поиск беглых господских крестьян. Один из псов кинулся на беглеца.

— Ату его, драчун! — прокричал кто-то из дворовых, впрочем, оставаясь на месте.

Беглец вскинул руку с револьвером и снова нажал на спуск. Пораженная пулей в шею, псина с визгом отлетела в густой папоротник. Некоторое время оттуда доносилось жалобное поскуливание, рычание и сопение, а потом стихло.

После этого охотники уже не спешили спускать остальных собак, боясь потерять еще одно ценное животное, за которое придется отвечать перед хозяйкой. Ведь каждая такая специально выведенная и натренированная гончая стоила прорву денег… На породистую забаву увлеченные охотой господа тратились не задумываясь; иногда за собак отдавали небольшие деревни.

— Эй, Митька, бросай баловать! Все равно тебе не уйти! — раздался чей-то знакомый голос. — А барыня справедлива, авось простит. Ты только покайся перед ней.

— Знаем мы ее справедливый суд — хомут на шею да в пруд! — весело крикнул охотникам тот, кого назвали Митькой, набивая барабан револьвера патронами. — А вы, землячки, прежде чем хвастать, сперва возьмите меня. Я же вам по старой дружбе свинцовых пилюль для кишок заготовил — а то, чую, вы со страху животами маетесь.

Словесная перепалка продолжалась еще с минуту. Потом погоня возобновилась.

Когда беглец достиг реки, уже окончательно стемнело. Спеша скорее переправиться на другой берег, он, не разведав безопасного спуска, сразу полез к воде. Была надежда, что это та самая тропа, по которой он мальчишкой часто ходил рыбачить. Но с тех пор прошли годы, все изменилось, и ноги уже не чувствовали натоптанных земляных ступенек. В какой-то момент земля ушла из-под ног Митьки, все замелькало перед глазами, а затем и вовсе исчезло.


Он очнулся от того, что в лицо ему выплеснули ведро ледяной воды. Была уже глубокая ночь, но в окнах огромного барского дома горел свет. Митьку окружали дворовые с факелами. Удачный итог ночной охоты переполошил всех.

Связанный по рукам и ногам, весь в крови, пойманный молодой человек лежал на земле, а рядом стояли довольные охотники, ожидая заслуженной награды от хозяйки. Сама барыня в окружении чад и домочадцев восседала на крыльце своего дома в вынесенном для нее кресле. Она была толстой, старой и удивительно безобразной. Ее морщинистое злое лицо покрывали многочисленные мушки, скрывающие бородавки, а над верхней губой сквозь толстый слой пудры упорно пробивались черные усики. Вообще барыня была изрядно мужиковата — в том числе и деспотичным своим характером. Несмотря на старость, она была чрезвычайно темпераментна и нередко собственноручно порола провинившихся мужиков, получая от этого удовольствие.

— Очухался! — злорадно усмехнулась барыня, увидав, что беглец зашевелился и разлепил глаза. — Зловреден стал. Настоящий разбойник! Ибрагимку, верного пса, загубил. И собаку…

В голосе старухи звучало сожаление о потерянном полезном имуществе и опасливое восхищение. Она крутила в руках офицерский эполет, сорванный ее людьми с плеча пленника.

Так как захваченный смутьян не спешил выказывать почтение барыне, здоровенный детина с плечами кузнеца подошел к нему и беззлобно ткнул Митьку в лицо кулачищем:

— Проси милости у благодетельницы нашей, Варвары Игнатьевны!

Из ноздрей связанного потекла кровь. Задрав голову, он произнес:

— Мне просить нечего, я свободный человек!

Это заявление страшно возмутило помещицу.

— Ты мой раб! — взвизгнула она, вскакивая с кресла и потрясая кулаками. — Да как ты посмел, смерд чумазый, назваться благородным именем! За такое с тебя шкуру снять мало. Живьем закопать, раскаленное олово в горло лить — все недостаточно!

Помещица обвела злыми глазами безмолвную толпу крепостных. На лицах крестьян был написан страх. Подозрительно сузив веки, она зашипела:

— Я знаю, что некоторые из вас считают его чуть ли не героем. Этаким баловнем судьбы, хитрецом, сумевшим обвести меня вокруг пальца. Но я вам покажу свой крутобой. Чтобы другим неповадно было…

Хозяйка имения и сама уже не надеялась вновь увидеть беглого крепостного. Но однажды, заехав в гости к своему соседу, уездному предводителю дворянства графу Богуславскому, она встретила там человека, который как две капли воды был похож на ее сбежавшего холопа. Правда, объявить об этом вслух старуха не посмела, ибо молодой офицер был представлен ей как драгунский майор Басаргин, долгое время находившийся в плену у турок, но чудом спасшийся из неволи и вернувшийся в Россию. К тому же при знакомстве майор не выказал и тени страха или смущения. Напротив, за обедом он живо расспрашивал помещицу о жизни в деревне. При этом глядел на уродливую собеседницу откровенно язвительно. А на прощание уже возле кареты дерзко назвал барыню «тетушкой», подмигнул и интимным баритоном осведомился: нет ли у нее хорошеньких дочерей на выданье или хотя бы воспитанниц, чтобы он мог нанести визит. Этим наглец окончательно смутил старуху.

Несколько дней после этого барыня сомневалась, опасаясь конфуза. Да и страшно было вызвать гнев приезжего, о котором в губернской газете писали как об участнике лихих набегов против янычар. Соседка, помещица Мохова, рассказывала Варваре Игнатьевне, что своими бретёрскими выходками и кровожадностью приезжий офицер успел запугать самых отъявленных местных повес и вызвать нешуточный переполох среди дам:

— На балу у Львовских даже почтенные матери семейства удостоились его комплиментов, и никто не посмел приструнить волокиту. Чуть что не так, так он сразу начинает грозить: «Стреляемся насмерть! Через платок!». Кто ж с таким бретером связываться станет!

Слушая подругу, Варвара Игнатьевна соглашалась с ней: такого блестящего злодея надобно умаслить и поскорей выпроводить обратно в столицы под каким-нибудь приличным предлогом, пока он не разбил чьего-ни будь наивного сердца или не убил кого-нибудь на дуэли. А про себя думала: «Уж больно этот хват похож на моего беглого Митьку Крапивина!» И все-таки трудно было поверить в то, что чумазый землепашец, не получивший никакого образования, может так ловко выдавать себя за дворянина, блестящего офицера и непринужденно общаться с аристократами.

После долгих колебаний барыня все же собралась ехать к уездному исправнику, но в последний момент снова передумала, благоразумно рассудив, что если ее подозрение верно, то Митька не зря в этих краях объявился и обязательно навестит невесту, с которой его разлучили семь лет назад. И приказала своим лучшим охотникам на всякий случай организовать засаду. И как в воду глядела! Вот он, голубчик, и попался!

— Не так уж ты и хитер, — самодовольно, но уже без прежней злобы, даже с некоторым снисхождением усмехнулась помещица. — Как сохатый к приготовленной кормушке пришел. Дурашка! Только напрасно ведь башкой рисковал. Девку твою я еще в позапрошлом году замуж за своего стремянного выдала. Осчастливила дуру! И тебя могу… если в ножки мне поклонишься и туфельку поцелуешь.

Подбоченясь, старая барыня кокетливо выставила носок туфли из-под длиннополой юбки. На желтых щеках ее заиграл румянец, дряблая грудь взволнованно вздымалась. Нетерпеливым жестом она приказала подвести молодца к ней. Воспоминание о встрече с дерзким офицером на обеде у соседа-помещика разогревало ее кровь. Пусть все это было обманом, спектаклем, но почему бы не продолжить игру. Давно овдовевшей барыне порядком наскучило алчное раболепие слуг, которые заслуживали не более слов, чем лошадь или собака. А этот и молод, и хорош собой, и несомненно умен. Такой способен развлечь ее надолго.

Мужики подтащили пленника и силой поставили его на колени перед хозяйкой.

— Ну! — сурово потребовала помещица. — Целуй! Вымаливай прощение. К благородству и щедрости моей уповай.

Один из охранников сгреб заскорузлой пятерней волосы на темени Крапивина и силой начал гнуть его голову к земле. Неожиданно собравшийся на дворе народ услышал громкий и веселый голос непокорного земляка:

— Наша барыня Варвара — благородна и щедра. Держит сына в черном теле, плеткой лечит от греха.

Сильнее обидеть барыню было трудно. Владея огромным состоянием и пятью сотнями душ, она при этом была патологически скупа и действительно ничего не посылала единственному сыну, служившему во флоте. Из-за этого он давно прекратил с матерью какие-либо отношения. Старуху это сильно огорчало, но что-то изменить в себе она не желала, во всем обвиняя неблагодарное чадо. В доме если и вспоминали о молодом барине, то лишь для того, чтобы пожалеть его бедную матушку, невинно страдающую от сыновней черствости. Всю накопившуюся обиду помещица вымещала плетью на своей челяди.

Поэтому собравшиеся во дворе господского дома люди похолодели от ужаса, услышав то, о чем часто перешептывались между собой, но не смели даже думать в присутствии барыни и ее приближенных. Все понимали, что насмешка очень дорого обойдется острослову.

В первую секунду помещица опешила от неожиданности. Затем, побагровев лицом, выдавила с ненавистью:

— Закопайте его в землю. Живьем!

— И все-таки мы, Крапивины, не рабы! — прокричал приговоренный без страха, с веселостью успевшего хорошо погулять смертника.

Старуха ушла в дом. Не зная, на ком еще сорвать злобу, она приказала дать кнута также брату и отцу оскорбившего ее мерзавца:

— Все они подлое семя! Дед его Федор Крапивин был неисправимым беглецом — три года числился в бегах, еле поймали. Отец его Фрол тоже два раза убегал. Думала, хоть сын — тщедушный Митька — хозяев почитать станет. Так нет, сколько его ни били, все равно дурь из башки не выбили. Вон в какого мерзавца вырос. Видно, поганая кровь Крапивиных только такие ядовитые всходы дает. Ну ничего, сегодня я положу конец сорняковому роду! Всех с глаз долой — кого в солдаты сдам, а кого продам. Чтобы воспоминания о них не осталось. А этого Митьку надо так наказать, чтобы всем неповадно было. Бейте его, ребятки, до полусмерти, а потом закопайте возле дороги, по которой мужики на сенокос ходят, чтобы каждый знал и помнил мой суд.

Четверо здоровых мужиков из тех, что ловили его в лесу, долго били Крапивина палками и топтали его ногами на виду у всех. Потом палачи притомились и решили пойти отдохнуть. Барыня поставила им за службу бочонок пива и велела своему управляющему отпустить закуски. Окровавленное же тело палачи бросили возле конюшни — Митька давно потерял сознание. Всех деревенских тоже отпустили по дворам, только двоим велели сперва выкопать могилу на краю заболоченной низины возле дороги.

Когда все разошлись, погасли факелы и в доме постепенно смолкли голоса, к конюшне, озираясь, прокралась девушка. С собой она несла кувшин родниковой воды и узелок с бабушкиными снадобьями. Разрезав путы на руках и ногах возлюбленного, девушка положила его голову себе на колени и принялась омывать его раны и смазывать их особым бальзамом. От этих прикосновений — нежных и очень болезненных — Дмитрий и очнулся.

— Неужели это ты, Настенька? — прохрипел он, пытаясь подняться. — Наконец-то! А то я уж, грешным делом, решил, что не суждено нам свидеться… Сейчас, подожди, немного соберусь с силенками, и пойдем. Главное — до реки добраться. А на том берегу меня верный человек с лошадьми дожидается… За тобой ведь я шел, ненаглядная ты моя. Тобою одной, мечтой о нашей встрече в солдатах выжил и в неволе у басурман уцелел. Ради тебя этот офицерский мундир нынче надел.

— Не надо было тебе сюда возвращаться, сокол мой ясный! Что же ты наделал! — заплакала Настя. — Эх, Митя, меня барыня насильно за Гришку Воронина выдала замуж. Венчанная я мужняя жена. Так что не могу я с тобой бежать! Не по — христиански это! Но тебе уйти помогу.

— Значит, ты теперь его любишь?

— Да разве ж я бы сюда пришла, если б так! Но уж, видно, такова наша доля — врозь доживать.

— Ну тогда никуда я без тебя не пойду! — с мрачной решимостью пресек причитания любимой Крапивин. — Ты моя, только моя! Перед Богом, перед чертом, перед небом и землей — только моя!

Дмитрий нежно и одновременно властно притянул к себе Настю и начал страстно ее целовать. И, увидев, как загораются страстью глаза самого желанного мужчины на свете, Настя после короткого сопротивления уступила и с упоением, забыв про все на свете, стала отвечать на его ласки. На грязной соломе под безлунным небом влюбленные тела прильнули друг к другу с той жадностью, с которой путники, пересекшие безводную пустыню, устремляются к воде…

Среди ночи к конюшне вернулись пьяные палачи. Услышав их, Крапивин заставил Настю спрятаться, а сам схватил вилы.

— Ишь ты, какой живучий! — удивились мужики.

На глазах Насти они убили Дмитрия после короткой ожесточенной схватки. Бросив окровавленное тело на телегу, повезли его хоронить.

Когда голоса и скрип колес затихли вдали, Настя вновь вернулась туда, где рассталась с возлюбленным. Упав на землю, убитая горем женщина прорыдала до рассвета. Здесь ее утром и нашла Матрена, ключница хозяйки, белолицая румяная баба.

— Ты что это возле барского дома делаешь? — удивленно спросила экономка.

— Мужа моего Григория Воронина барыня третьего дня с поручением в город отрядила. Так я пришла узнать, когда мне его назад ждать, — нашлась Настя.

— В такую-то рань? — недоверчиво прищурилась на крестьянку домоправительница.

Сама крепостная, Матрена была на особом положении, которого добилась благодаря умению всегда угодить престарелой хозяйке, и была доверенным лицом барыни. В иерархии дворовой аристократии Матрена была главной. Хлопоты по хозяйству прирожденная интриганка умудрялась совмещать с должностью камеристки — личной горничной барыни. Помогая хозяйке утром одеться, поднося ей кофе или раздевая ее вечером перед сном, Матрена обычно пересказывала ей самые последние новости, которые получала от многочисленных доносчиков.

Матрена единственная в доме, кроме немногочисленных наемных слуг-французов, управляющего и телохранителей — кавказцев, получала жалованье за свою работу. К тому же должность экономки и выгодная роль любовницы управляющего приносили ей немалые барыши. Неудивительно, что одевалась Матрена по последней столичной моде, даже лучше хозяйки. В отличие от прочей дворни, ютившейся где попало, она жила в отдельной комнате и, когда в доме не было гостей, питалась за одним столом с хозяйкой.

С пренебрежением разглядывая девушку, одетую в простой сарафан, ключница завидовала ее молодости и красоте. Матрена давно положила глаз на мужа Насти — чернявого, похожего на цыгана Гришку Воронина. Убрав с дороги помеху, сластолюбивая баба рассчитывала скорее уложить красавца в свою постель. И вот представился удобный случай.

У Матрены учащенно забилось сердце в груди от предчувствия удачи, когда она заметила, что Настя что-то прячет в руках за спиной. Ее подозрение укрепилось. Нет, неспроста бывшая подружка этого злодея Крапивина оказалась здесь в эту ночь.

— Завтра твой Гришка возвернется, — притворившись добродушной, сообщила Матрена. — Так что иди себе с Богом.

Настя благодарно кивнула и попятилась, не решаясь повернуться к собеседнице спиной. Тогда экономка сама демонстративно развернулась, делая вид, что намерена идти по своим делам. Но как только Настя бросилась бежать, интриганка развернулась и внимательно посмотрела вслед девушке. Сомнений быть не могло: Настя уносила с собой зеленый мундир Крапивина…


Прошло девять месяцев. Настя родила мальчика. Пока шли роды, муж ее сидел в сенях — переживал за жену. Несмотря на то что не было меж ними настоящей любви, Григорий был рад наследнику.

Когда повитуха пеленала младенца, в горницу со двора с важным видом вошла Матрена. Оттолкнула повитуху, стала придирчиво рассматривать новорожденного.

— Ты чего это? — спросил Воронин, недолюбливавший прилипчивую бабу.

— Хочу порадоваться твоему празднику, Гришенька. Все-таки не чужие мы с тобой.

— Ближняя собака скорее укусит, — враждебно ответил хозяин дома и выпроводил незваную гостью в сени.

Здесь между ними произошел короткий разговор. Подбоченившись, разряженная в шелка и кружева соблазнительница с укором передразнила отвергающего ее мужчину:

— Эх, Гаврила! Богатому — телята, бедному — ребята. Да кабы еще свои…

— Пошла отсель! А то не погляжу, что барская любимица, так нагайкой по голому крупу отделаю, неделю на животе отлеживаться будешь! — вполголоса, чтобы не потревожить спящую за стенкой жену, пригрозил телохранитель помещицы.

— Лапоть ты простодушный, — усмехнулась экономка на прощание, — дурят тебя, а ты и рад. Ты сперва на дне женкиного сундука пошукай, прежде чем байстрюка своим признавать…

В этот же день вечером, помогая барыне раздеться перед сном, Матрена поведала ей страшную новость: Настька-то, подлая змея, родила не от ее верного стремянного. Совсем не воронинский цыганенок получился. Ребенок сероглазый, ну вылитый Митька Крапивин! Одна ямочка на подбородке чего стоит.

Не забывшая нанесенной ей казненным беглецом обиды, барыня впала в бешенство. Затопала ногами, завопила сбежавшимся слугам:

— Не бывать на моей земле этого отродья!

Посланные в деревню слуги привезли на суд помещицы едва живую после тяжелых родов Настю с младенцем. Причем ребенка доставили спящим, не вынув его из деревянной подвесной люльки, а просто сняв ее с потолочного крючка. И только теперь от громких голосов малыш проснулся и поднял страшный крик, словно понимая, что решается его судьба.

Едва взглянув на выглядывающее из тряпок крохотное лицо, мстительная старуха взвизгнула:

— Крапивинское семя! Утопить, как котенка!

После этих слов мать издала вопль, полный отчаяния и тоски. Вцепившись в колыбель, бедная женщина пыталась вырвать ее из чужих рук. Но ее оттащили в сторону. После недолгой отчаянной борьбы женщина сникла. И вдруг неожиданно вскинула голову, обвела всех безумным взглядом и захохотала.

— В монастырь блудницу, — поморщившись, бросила помещица, — пусть грех свой замаливает, — и обернулась на своего стремянного: — А тебе, Гришка, новую жену найду. Не кручинься.

— Премного благодарен вам, барыня, — поклонился хозяйке Воронов.

Лицо его с остановившимися в дикой злобе черномутными глазами было полно решимости отомстить. В руке обманутый муж держал окровавленный мундир Крапивина, найденный в сундуке жены.

— Дозволь мне самому крапивинского ублюдка утопить, — попросил Воронин.

Барыня было задумалась, но Матрена наклонилась к ней и что-то зашептала на ухо. Старуха слегка кивнула на слова советницы и сделала небрежный жест рукой:

— Хорошо, дозволяю.

По наказу своей хозяйки Григорий должен был кинуть крохотное тельце с высокого берега в речной омут. Подойдя к указанному месту, Воронин оглянулся — не послали ли за ним соглядатаев проверить, как будет выполнено поручение хозяйки. Вокруг не было ни души. Некоторое время Григорий задумчиво глядел на плод чужой любви. Злость, ненависть, обида жгли его изнутри. Неожиданно малыш открыл глаза, агукнул и улыбнулся — и мужчина понял, что не сможет утопить того, кого еще недавно считал собственным сыном. Вместо того чтобы швырнуть живой сверток с кручи в темную глубину, он спустился по тропе вниз, аккуратно пристроил колыбель на воду, несильно оттолкнул от ее берега и перекрестил уносимый течением необычный кораблик.

— Пущай Божья воля сама тобой распорядится… Кому судьба сгореть, тот не утонет.

Глава 3

Богатое дворянское поместье. Молодая барыня рожает. Но ребенок не дышит. Врач беспомощно разводит руками: предыдущие дети тоже не выживали. Несчастная безутешна:

— Я проклята! Что я скажу мужу, когда он вернется из Петербурга? Как посмотрю ему в глаза?

— Елизавета Павловна, голубушка, вашей вины в этом нет. На все воля Божья, — пытается утешить несчастную доктор. — А супруг ваш человек великодушный, к тому же самых передовых взглядов. Но главное, он любит вас. Уверен, слов упрека вы не услышите.

Женщина отворачивается к стенке. Доктор грустно вздыхает и выходит в соседнюю комнату, чтобы дать распоряжение горничной, как ухаживать за роженицей, какие успокоительные ей давать. В это время барыня поднимается с кровати, торопливой слабой рукой пишет на туалетном столике мужу прощальную записку и покидает спальню через маленькую дверь, которая ведет наружу длинным темным коридором через людскую и прочие хозяйственные помещения. Никто из встречной прислуги, даже видя, что хозяйка явно не в себе — страшно бледная, с распущенными волосами и воспаленным взором, неодетая, в одной только сорочке, — не посмел остановить ее. Через парк барыня спешит к реке.

Вот и заросший камышом берег. В одном его месте — мостки, с которых бабы стирают белье и к которым привязана лодка. Женщина скидывает туфли и босыми ногами входит в теплую прозрачную воду. Заморосил дождь, будто природа плакала вместе с женщиной. Ступая по мягкому песчаному дну, Елизавета Павловна идет, пока вода не доходит ей до груди.

— Прости меня, Николя, матушка, сестрицы, простите, — бледными губами лепечет самоубийца и отрешенно закрывает глаза, собираясь утопиться.

И внезапно слышит плач младенца. Не веря своим ушам, женщина оглядывается на крик. Справа от нее возле стены камышей, зацепившись какой-то тряпкой за выглядывающую из воды корягу, покачивается колыбель. И снова кричит младенец…


Все изумились до крайней степени, когда барыня вернулась в дом с младенцем в руках.

— Господь услышал мои молитвы и подарил мне сына! — объявила счастливая женщина.

Крепостная повитуха и камеристка поклялись на кресте, что никогда не заговорят о подмене, и были одарены большими деньгами за преданность. Доктора же и уговаривать не пришлось. Добрая душа и дамский угодник, он был рад помочь своей любимой — и прежде, увы, такой несчастной — пациентке.

— Мальчик здоров и, судя по глазкам, вырастет смышленым, — объявил он, осмотрев малыша. — А то, что он не ваш по крови, так мы, как современные люди, не должны предавать значение подобным предрассудкам. Кто воспитал, тот и родитель.

Счастливая мать назвала сына Сергеем.

Глава 4

Посмотреть на диковинное зрелище захотел чуть ли не весь Петербург. Летное поле Комендантского аэродрома было запружено народом, так что полиции пришлось расчищать место, чтобы три «Фармана» могли подняться в небо. Неделю назад петербургские газеты анонсировали торжественное открытие Императорского Всероссийского аэроклуба, недавно учрежденного особым указом государя. В честь этого события инструкторы первой в стране школы летчиков должны были выполнить показательные полеты на закупленных за границей самолетах.

Мероприятие почтил своим присутствием сам председатель Совета министров Павел Игнатьевич Стольцев. Осчастливив репортеров и фотографов, глава правительства подошел к одному из аэропланов и вступил в беседу с его пилотом. Последовавшие за этим разговором события удивили всех. Отвечая на вопросы премьера, авиатор вдруг предложил ему лично совершить полет.

— Уверяю вас, ваше превосходительство, — заявил штабс-капитан Минасевич, любовно поглаживая огромный круглый штурвал своей машины, — после этого вы поймете, что России нет смысла расходовать миллионы рублей, участвуя в «линкорной гонке». Будущее не за огромными дредноутами, а за воздушными аппаратами.

Полеты считались делом чрезвычайно рискованным. Авиакатастрофы происходили с удручающей частотой. Страховые компании отказывались заключать договоры с потенциальными клиентами, если им становилось известно, что последние увлекаются столь опасным спортом. Неудивительно, что свита, а особенно приставленные к главе правительства сотрудники охраны не пришли в восторг от предложения летчика. Премьер и сам с сомнением разглядывал хрупкую конструкцию летательной машины. Но авиатор казался совершенно уверенным в безопасности полета: весь в коже, в массивном летном шлеме на голове французского производства и значком выпускника известной в Европе воздухоплавательной школы, он, казалось, излучал спокойствие.

Минасевич, выпускник Технологического института и Морской академии (вдобавок к военным электротехнической и воздухоплавательным школам), обучался полетам во Франции у самого Луи Блерио. Он даже участвовал в знаменитой «Битве за Ла-Манш», пытаясь выиграть приз в тысячу фунтов стерлингов. Такая награда ждала смельчака, который должен был перелететь на оснащенном силовой установкой летательном аппарате морской пролив, разделяющей Францию и Англию.

«Битву за Ла-Манш» Минасевич не выиграл: из-за перегрева двигателя ему пришлось посадить самолет на воду. Тем не менее в Шербуре спасенного экипажем шотландского парохода летчика встречали, как героя. Однако не обошлось без курьеза. В газетах с теплой иронией писали, что летчик не смог самостоятельно сойти с трапа корабля на пирс по причине переохлаждения, а главным образом из-за того, что вытащившие его из воды едва живым моряки усиленно лечили гостя спиртным, коего на борту было несколько сотен тысяч галлонов — судно везло во Францию экспортный шотландский виски.

После этого полета Минасевич сделался весьма популярен в Париже. Он первым ввел моду на национальные мотивы в одежде — задолго до Дягилева с его знаменитыми Русскими сезонами. Местные модники подражали экстравагантному стилю Минасевича. Высокий, осанистый, с мужественным загорелым обветренным лицом, он был фантастически хорош и необычен на парижских улицах в папахе из белого барашка, в черном чекмене с серебряными газырями, при кинжале в серебряных ножнах. В Париже Минасевич свел дружбу со многими интересными людьми. Его хорошими друзьями были Клод Моне, Ренуар…

Там же он сошелся с таинственными людьми из русской эмиграции, за которыми присматривала русская контрразведка и французская полиция.


Наблюдающий из толпы за разговором летчика и премьера поручик Вильмонт знал, что лихой штабе-капитан Минасевич связан с группой революционеров, проповедующих кровавый политический террор. Несколько часов назад поручик узнал от своего информатора о готовящемся покушении и сразу бросился на аэродром. Он даже не успел предупредить свое начальство, ведь даже минутное промедление могло обернуться катастрофой. Двух предшественников Стольцева на посту премьер-министра революционеры убили. На него самого охотились, как на зверя. На приговоренного к смерти государственного деятеля было совершено двенадцать покушений. После последнего из них Стольцев всегда носил перчатки, чтобы прикрыть ожоги. Полгода назад злоумышленники подожгли бальную залу в доме киевского генерал-губернатора. Однако премьер оставался в объятой пламенем комнате, пока не пропустил вперед всех дам. Следствием такой утонченной учтивости стало то, что паникующие люди сбили Стольцева с ног, повалили на пол и пробежали по нему. Охраны премьера почему-то в этот момент рядом не оказалось. Когда Стольцева наконец вынесли на улицу, весь его парадный мундир был залит расплавленным золотом. Великолепные орденские звезды, усыпанные алмазами, превратились в кусочки оплавленного металла. Стольцев сильно обгорел, особенно пострадали кисти его рук, которыми он закрывал лицо от огня. Но премьер уцелел и продолжил реформы, которые одни считали прогрессивными, а другие кровавыми.

Каждая неудача подвигала противников Стольцева изобретать все более изощренные способы покончить с ним. Любому профессионалу было ясно, что такая игра с огнем не может быть долгой, ибо каждый промах повышает шансы охотников на успех. Теперь же враги государства могли выиграть. Поэтому ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы Стольцев полетел в небо наедине с тайным агентом революционеров.

Однако, зная о сложном характере премьера, контрразведчик понимал, что ситуация вполне может выйти из-под контроля и тогда случится непоправимое.

— Вы непременно должны отговорить его! — обратился Вильмонт к начальнику личной охраны премьера.

— Хорошо, я попытаюсь… — как-то неуверенно пообещал полковник.

Коротко переговорив со своим подопечным, он вернулся, всем своим видом показывая, что предотвратить приближающуюся катастрофу не в силах.

— Что я могу! — полковник только развел руками. — Надеть на главу правительства наручники и силой вывезти отсюда в закрытом автомобиле? Поверьте, я бы с радостью это сделал для его же блага. Или полетел бы вместе с ним. Но в этом аэроплане только два места.

— Что он вам ответил? — с ужасом глядя, как премьер залезает в самолет с помощью своего будущего убийцы, воскликнул Вильмонт.

Полковник смотрел туда же. На виске его пульсировала синяя жилка. Казалось, что дьявольская машина специально построена так, чтобы облегчить задачу убийцам. Кабина летчика хоть как-то была защищена, а место пассажира было обыкновенной деревянной скамьей без спинки и ручек. Простая табуретка, приколоченная гвоздями к двум деревянным продольным балкам — основанию аэроплана. В полете несчастный безумец ничем не был пристегнут к зыбкой опоре. Внезапный порыв ветра или крутой крен — и решившийся на смертельный номер циркач-любитель мог оказаться в свободном полете, чтобы через несколько секунд впечататься в землю.

С ужасом глядя на то, как доверенный ему человек неловко пробирается по сети тонких проволок-растяжек к своей гильотине, полковник ответил Вильмонту:

— Он сказал мне: «Я не верю, что русский офицер способен на бесчестный поступок».

Французский моторчик фыркнул несколько раз синими облачками дыма — и вдруг взревел. Полетели сорванные горячей волной фуражки, картузы и женские шляпки. «Фарман», похожий на рыночный балаган своей громоздкой проволочно-полотняной конструкцией, начал разбегаться.

Аэроплан неуклюже скакал по неровностям летного поля. Вильмонт провожал его взглядом, чувствуя, как тяжелеет на сердце. У молодого человека перехватило дыхание, когда ему показалось, что сейчас этажерка врежется в деревья, растущие на краю аэродрома. Однако метров за пятьдесят до них аэроплан все-таки смог оторваться от земли. Затем набирающий высоту крылатый аппарат начал удаляться в сторону Финского залива, пока постепенно не исчез из виду.

Когда затих гул авиационного двигателя, начальник охраны премьера едва слышно произнес:

— Я застрелюсь…


Прошло восемнадцать минут. Какова же была радость наблюдателей, когда вдали появилась точка возвращающегося самолета! Сделав торжественный круг над головами тысяч зрителей, «Фарман» мягко коснулся земли велосипедными колесами и, весело подпрыгивая, побежал к тому месту, откуда начал свое воздушное путешествие.

Но Вильмонт только тогда вздохнул с облегчением, когда увидел позади пилота солидную фигуру премьера. Вцепившись обеими руками в проволочные растяжки, Стольцев выглядел бледным, но, кажется, улыбался…

Стоящий рядом с поручиком полковник, казалось, вот-вот начнет приплясывать от счастья, обнимать и расцеловывать всех окружающих. И уж точно, забыв про чины, законы приличия и нелепые, как оказалось, подозрения, бросится на шею обоим авиаторам.

Премьер вылез из самолета потрясенный, но довольный. Он принялся рассказывать журналистам о своих впечатлениях. Вильмонт же не спускал глаз с Минасевича. Восторженные почитатели уже повесили на шею летчика лавровый венок; дамы дарили ему шикарные букеты; толпящиеся перед летчиком фоторепортеры, пытаясь найти самый выигрышный ракурс, мешали друг другу и переругивались. Но авиатора словно не задевала суета, творившаяся вокруг него. Он отвечал на комплименты красавиц, позировал газетчикам в кабине своего самолета, но казался отстраненным, невовлеченным.

Но вот Минасевич увидел кого-то в толпе и резко помрачнел. Вильмонт проследил глазами за его взглядом и заметил ту, о встрече с которой давно мечтал. Среди женщин, старающихся приблизиться к авиатору, мелькнул знакомый Вильмонту силуэт. Юная особа в скромном, но элегантном наряде тоже вручила летчику букетик, что-то быстро сказала, улыбнулась, придерживая на ветру широкополую соломенную шляпу, и отошла. Штабс-капитан с понурым видом приказал своему механику срочно подготовить машину к новому полету.

Вильмонт бросился вслед за девушкой. Он почти нагнал ее в толпе и уже готов был осторожно схватить за плечико жакета, но тут перед преследователем вырос здоровенный детина в белой косоворотке. Из-под лакового козырька его картуза на сыщика уставились наглые васильковые глаза. Лоточник затянул нараспев:

— Папиросок не желаете, господин хороший? Знатные папиросы! Какие изволите-с — фабрик «Саатчи и Мангуби» или «Лаферм»? А может, от Жукова прикажите-с?

Вильмонт попытался обойти «коммерсанта», но тот снова преградил поручику дорогу, продолжая тараторить:

— Рекомендую-с также попробовать «Жемчужину Крыма» и «Золотую марку». Отличный аромат-с, восхитительный букет!

— Я спешу. Дай пройти! — сердито шикнул на табачника молодой человек.

Но лоточник и ухом не повел. Раздражение прохожего лишь раззадорило его:

— Кавалерам, желающим иметь успех у женского полу, а не носиться за ним задрав штаны, — настоящие американские сигары — двугривенный штучка.

Понизив голос и склонившись к самому лицу сыщика, лоточник проговорил:

— Обратите внимание на сорт «Счастливый». В некоторые коробки на фабрике вкладывают ассигнации.

— Мне незачем! — Вильмонт отпихнул от себя прилипчивого коробейника.

Он видел, как вдалеке интересующая его соломенная шляпка садится в коляску, запряженную красавцем вороным. Конь нетерпеливо всхрапывал, кусал поводья, гарцевал в легкой упряжи, как боевой скакун, предчувствующий атаку. «Не лошадь, а демон! — подумал Вильмонт. — Если бы требовалось подыскать подходящего коня для всадника апокалипсиса, то лучшей кандидатуры не нашлось бы…»

— Не курящий, што ли? — хохотнул торговец и нахально в полный голос посетовал: — Напрасно! Знаменитый профессор Левинсон в газете пишет, что цигарка утром натощак с кофеем и стаканом воды способствует послаблению у людей, страдающих запорами, а также облегчает муки срамной плоти при дурных болезнях.

В это время чудо-конь умчал коляску, в которой скрылась шляпка с лентами, — да так стремительно, что догнать ее можно было разве что на аэроплане. Проводив ее глазами, разочарованный сыщик неспешно повернулся к задержавшему его зубоскалу. Он окинул богатырскую фигуру внимательным взглядом, мысленно составляя описание явного сообщника скрывшейся дамы для филерской картотеки. А чубатый скоморох продолжал насмехаться:

— Я вам, господин хороший, пожалуй, уступлю за полцены полфунта нюхательного табаку. Специально для слабых грудью и малахольных держим.

— Благодарю, любезный, — жестко улыбнулся насмешнику сыщик, и незаметно для окружающих показал полицейский жетон. — Только дело твое — в самом деле табак!

Лоточник, не переставая скалиться, сунул руку в карман штанов. «Нож или кастет? — мелькнуло в голове Вильмонта. В следующую секунду он сильно ударил лоточника боксёрским хуком справа. «Надо же, «бульдог!»» — отметил сыщик, глядя, как продавец папирос падает на колени, заливаясь кровью из разбитого рта, и роняет маленький бельгийский револьвер известной марки.

Разноцветные пачки папирос разлетелись во все стороны, на них накинулись любители дармовщины. Вильмонт вытащил из кармана наручники.

И тут раздался тысячеголосый стон. Задрав головы, только что чествовавшие героя люди завороженно следили за черным комочком, отделившимся от пролетающего над аэродромом самолета. Поддавшись общему порыву, Вильмонт тоже на мгновение поднял глаза. Этого оказалось достаточно, чтобы табачник проворно вскочил на ноги и нырнул в толпу, в которой мгновенно затерялся.

А произошло необъяснимое. Снова сев в самолет, Минасевич поднялся на шестьсот метров и… выпал из «Фармана». Он камнем рухнул на заросшем бурьяном пустыре позади ангаров. Минуту спустя неуправляемый аэроплан тоже врезался в землю в ста метрах от окровавленного, страшно изувеченного тела пилота, превратившись в груду обломков.

Никто ничего не понял. Был ли это несчастный случай? Маловероятно. Минасевич считался очень опытным пилотом и механиком. Трагедия случилась не на каком-нибудь особенно крутом вираже или при выполнении неизведанной фигуры высшего пилотажа, а во время обычного полета по прямой. Как такое могло произойти, никто не знал. Правда, падкие до сенсаций газетчики потом всячески обсасывали версию неудачной любви и карточных долгов, которые якобы и довели авиатора до самоубийства.

И только немногие знали правду. Минасевич приговорил себя сам, так как, будучи офицером, не смог переступить через присягу, закон чести, и выполнить приказ революционеров.

Глава 5

К большой радости Елизаветы Павловны, ее супруг безоговорочно принял мальчика, не почувствовав подмены. Со временем она и сама забыла, что Сережа не родной ее сын. Потом скончался старый доктор, так что никто теперь не мог уличить женщину. Сердце ее возликовало, когда однажды муж, ласково глядя на малыша, пробующего делать первые шаги по ковру гостиной, проговорил:

— Спасибо тебе, душа моя. Ты подарила мне наследника, и за то я тебе век благодарен буду.

Свободные от службы и столичных развлечений, Карповичи целиком сосредоточились на воспитании долгожданного сына, порой вгоняя в конфуз нанятую гувернантку-француженку. Из-за этого они даже меньше стали общаться с соседями — почти не выезжали и очень редко принимали у себя. Это было не принято, поэтому вскоре Карповичи прослыли гордецами, московскими штучками (родители Елизаветы Павловны проживали в Москве), что в этих местах было хотя и мягким, но порицанием.

Впрочем, возможно, от этого выиграли все. Никто не заметил и не разнес слух о том, что наследник Карповичей совсем не похож на родителей.

Мальчик просто купался в родительской любви. Мать и отец баловали его, не считаясь с расходами. Как это часто бывает в жизни, стесняющиеся своей провинциальности родители мечтали о блестящей карьере сына. С раннего возраста мальчик был окружен самыми лучшими учителями.

Однако, несмотря на утонченное воспитание, Сережа рос сорванцом и непоседой. Вечно с ним что-нибудь случалось: то он упадет с дерева, пытаясь добраться до птичьего гнезда; то чудом останется жив, так и не переплыв бурную речку… Своими выходками Сережа доводил нянек и воспитательниц до икотки. Тем не менее матушка никогда не бранила его за озорство. Журила — да, особенно если мальчик задирал французскую бонну и разодетого, напомаженного и завитого домашнего учителя, специально выписанного родителями из Петербурга.

Этот франт живо интересовал Сережу своим важничаньем, позой «столичная штучка в окружении деревенщин» и манерой при каждом удобном случае небрежно ронять: «Chez nous а Petersbourg» — «У нас в Петербурге». За пристрастие к коричневому цвету в одежде мальчик прозвал учителя Короедом. Коренастый, с растопыренными усиками-щеточками, в коричневом фраке, действительно напоминающем панцирь жука, учитель удивительно соответствовал своему прозвищу.

Если похожая на ленивую породистую корову бонна была объектом вполне невинных шуточек Сережи, то ее заносчивый коллега порой попадал по вине ученика в чрезвычайно неприятные ситуации. Однажды за обедом, намереваясь занять место за столом подле хозяев, этот строгий поклонник этикета, гордящийся столичными манерами, бережно раздвинул фалды своего фрака. И тут раздался характерный звук выходящих из человеческого тела газов. Учитель страшно сконфузился, взбитый хохолок на его красивой головке поник. Правда, хозяева постарались сделать вид, что ничего не слышали. Но в конце обеда, когда учитель выходил из-за стола, история повторилась. Несчастный почти выбежал из столовой.

Почти сразу нашелся виновник жестокой шутки. Сережа придумал, собрал и спрятал под столом устройство для имитации неприличных звуков. Родители заставили шалуна извиниться. Во время объяснения учитель был так рассержен, что топал ножкой в лакированном башмачке, а кремовый бант под его подбородком дрожал от возмущения, как мотылек, который вот-вот улетит. Однако гнев наставника нисколько не напугал мальчишку и не отвратил его от новых шалостей. В конце концов у учителя сдали нервы и он отказался от места.

Озорнику все сходило с рук. Не только маман, но и отец никогда всерьез не наказывал сына — даже тайком гордился его штучками. Иногда, впрочем, терпение хозяина дома заканчивалось, и он вызывал проказника к себе в кабинет.

Для Сережи это было самое интересное место в доме. Здесь все было необычно: бамбуковая мебель, восточные ковры на стенах, поверх которых висели кривые ятаганы. Массивный рабочий стол украшали забавные безделушки: китайские болванчики, чернильный прибор в виде старинной пушки, причудливые морские раковины. Ни дня ни прослужив после окончания университета ни по военной, ни по статской части и вообще редко покидая родовое гнездо, романтичный домосед грезил о далеких путешествиях и приключениях. Покупка редких вещей отчасти позволяла Карповичу утолять свою страсть.

Отец обычно встречал сына, сидя в кресле и покуривая турецкий табак из трубки на длинном черешневом чубуке. На нем был пестрый восточный халат, красная феска с голубой кистью. Закинув ногу на ногу, хозяин удивительной комнаты вальяжно покачивал ногой в туфле с загнутым мыском.

— Послушай, Серж, — обращался мужчина к мальчику, как к ровне. — Сегодня ты пересыпал пороху. Маман очень этим огорчена. Как порядочный человек ты должен дать мне слово чести, что это больше не повторится.

Дав отцу слово, мальчик старался не нарушать его, придумывая в следующий раз что-то новое.

Часто получая в подарок дорогие игрушки, юный барин предпочитал им простые игры на свежем воздухе: в лапту или в разбойников, а зимой — в снежную крепость. Вместе с деревенскими мальчишками Сережка пускал по реке самодельные кораблики из бересты, ставил силки на птиц и зайцев. Обычно проведя полдня в лесу или на берегу реки, он возвращался домой чумазый, в грязной и рваной одежде.

— Не понимаю! В кого наш сын такой бродяга? — удивлялся барин. — Он как приблудный кот, которого, сколько ни корми деликатесами, все равно убегает есть на помойку!

Елизавета Павловна, услышав такое, опускала глаза.

Сами люди достаточно простые, Карповичи со временем смирились с наклонностями своего чада, который с каждым годом все больше напоминал молодого кочевника. Получая прекрасное воспитание, Сережа рос в атмосфере удивительной для юного дворянина свободы от «оков этикета» и сословных ограничений. Его новый воспитатель, нанятый родителями во Франции Шарль Жильбер Росс, воспитывал своего русского ученика по системе, основанной на педагогической теории Жан-Жака Руссо. Росс считал, что доверенный ему юный дворянин должен вырасти «свободным человеком», которого Руссо описал в своем знаменитом трактате «Эмиль, или О воспитании».

В то время как многие его сверстники и шагу не делали без сопровождения нянек и учителей, Сережа мог отправиться верхом в трехдневную «исследовательскую экспедицию», ночуя под открытым небом у костра, или сговориться с деревенскими приятелями о совместной охоте.

Впрочем, некоторые проделки мальчика позволяли родителям надеяться, что из него вырастет достойный человек. В десять лет, начитавшись романов Вальтера Скотта, Сережа решил, что у него, как у каждого уважающего себя рыцаря, должна быть дама сердца. На свою беду, в это время лакей Филимон вознамерился испортить молоденькую горничную Дуняшу — деревенскую девушку, которая только недавно попала в домашнюю прислугу. Сережа застиг его на месте преступления. Потный от возбуждения, похотливый лакей отвратительно сопел и пыхтел, прижав свою жертву к стене. Одной рукой он закрывал девушке рот, другой — мял ее грудь, не забывая объяснять:

— Если не перестанешь трепыхаться, я устрою так, что в твоих вещах найдут любимую брошь хозяйки или серебряный портсигар хозяина. Знаешь, как тут поступают с ворами?

Получив пинок Сережиным башмаком, насильник не сразу понял, что происходит. А когда оглянулся, увидел перед собой разъяренного мальчишку. Объявив Дуняшу дамой сердца, маленький барин немедленно вызвал лакея на поединок. Вместо дуэльных пистолетов он предложил рогатки. Однако Филимон, лишенный какого бы то ни было понятия о чести, предпочел бежать от ответа. Но уже на следующий день он поплатился за свое злодейство, когда неизвестный злоумышленник обстрелял его из рогатки бумажными шариками, смоченными в чернилах. В итоге Филимону пришлось отвечать перед хозяином за испорченную ливрею.

Сережа бежал к Дуняше, чтобы сообщить ей о том, что она отомщена, — и застал девушку в слезах.

— Не печалься, когда я вырасту и стану офицером, обязательно женюсь на тебе, — пообещал мальчик.

Рыдая, девушка рассказала юному барину, что у неё уже есть жених, но он простой деревенский парень, а родители мечтают выдать ее за кого-нибудь из барской прислуги, которая считается аристократией среди низкого сословия.

Новость о женихе сильно опечалила Сережку, но, как и положено настоящему рыцарю, ревность он отринул и уговорил матушку помочь Дуне. Елизавета Павловна пообещала сыну устроить счастье дамы его сердца и несколькими днями позже велела кучеру заложить лошадей, чтобы ехать в деревню. Вернулась она довольная и за обедом поведала домочадцам, что договорилась с отцом и матерью Дуняши о свадьбе с любящим ее парнем. А чтобы родители жениха тоже не противились этому союзу, барыня дала за своей служанкой небольшое приданое.

— А он у нас добрая душа, — сказал Николай Бенедиктович жене, когда позже они уединились в спальне.

Вскоре Дуня вышла замуж. Со временем она стала заведовать буфетом и всегда находила что-нибудь особенно вкусное для забежавшего навестить ее «рыцаря».

Глава 6

Сонечке категорически не нравилась ее жизнь. В том возрасте, когда ее сверстницы начинают выезжать в свет и впервые влюбляться, она оказалась заперта в чужом доме. Когда девушке исполнилось семнадцать, ее родители — не бедные, но и не особенно богатые помещики — выдали дочь за семидесятилетнего соседа, прельстившись его графским титулом и богатством. Молодую девушку, конечно, никто не спросил, желает ли она такой судьбы. И вместо того чтобы танцевать мазурки с блестящими кавалерами, принимать гостей и предаваться прочим развлечениям, девочка сделалась сиделкой при старике муже.

Граф, уставший от светской жизни, не любил покидать имения, и его юная жена оказалась заложницей его нелюдимости. Практически единственным доступным Сонечке развлечением стали книги. Хотя муж постоянно повторял, что чтение вредит молодым девицам, Соня получала от сестер интересующие ее книги. Прогулки по парковым аллеям с томиком в руках стали ее единственной отрадой. Начитавшись романов, Сонечка начинала фантазировать, представляя себя в вымышленном мире, в котором жили храбрые принцы, совершающие бескорыстные подвиги ради своих возлюбленных. Но каким же болезненным было пробуждение от грез! Наверное, из-за частых приступов меланхолии, подорвавших ее силы, ранней весной Сонечка сильно простудилась и слегла с лихорадкой. Болезнь продолжалась больше месяца. Был даже момент, когда доктора всерьез опасались за жизнь своей пациентки. Но к счастью, вскоре дело пошло на поправку.

Болезнь юной жены немного смягчила сердце хозяина дома. Так что тетушка Аврора Васильевна сумела выпросить у графа разрешение свозить племянницу на бал, устраиваемый градоначальником.

Отвыкшая выходить в свет, Сонечка и ждала, и одновременно страшилась той минуты, когда перед ней распахнутся золоченые двери в ярко освещенный бальный зал, заполненный разодетыми дамами и кавалерами.

И вот заветный день настал. Еще с утра послали за парикмахером. За обедом Сонечка почти ничего не ела, чтобы не испортить цвет лица. Битва же за тонкость талии началась еще неделей раньше. Последние дни Сонечка кушала только хлеб и чай. Зато она регулярно принимала мел, пила глотками слабый раствор уксуса и умывалась огуречной водой, чтобы вид иметь аристократически бледный.

Сборы начались за несколько часов до отъезда. Тетушка с важным видом сидела на диване в комнате племянницы и руководила всем. По ее рекомендации служанки наложили под спину Сонечке груды подушек, чтобы кровь оттекала вниз от ее лица. Корсет был стянут максимально туго.

Аврора Васильевна настояла, чтобы племянница надела лучшие свои украшения, подаренные мужем.


Яркий свет тысяч свечей, отраженный в бриллиантах и золотом шитье мундиров, шум разговоров, звяканье шпор и музыка, конечно же музыка — все это вначале ошеломило девушку. Сонечка растерялась. Ей казалось, что все смотрят на нее, и весьма придирчиво.

— Помни мои советы, душенька, — вздохнула Аврора Васильевна и отошла в сторону, оставив девушку одну.

Соня опасалась, что никто не пригласит ее танцевать и ей весь вечер придется простоять в одиночку, но ее опасения оказались пустыми. Как только начинала звучать мелодия, рядом тут же появлялся очередной кавалер. Правда, в основном это были уже немолодые мужчины. Сверстников Сонечки привлекали возможные невесты. Замужней же красавицей интересовались в основном холостяки, вдовцы и солидные отцы семейств. Но после унылой домашней жизни девушка была рада даже компании немолодого подагрика.

Главным танцем вечера была мазурка. Соню обступили кавалеры, желающие составить ей пару, — и сердце молодой женщины радостно затрепетало, когда среди пузатых лысеющих претендентов она увидела симпатичного молодого офицера. Аристократическую бледность его лица только подчеркивал влажный блеск ярких черных глаз, и в сочетании со смоляными кудрями образ получался самый что ни на есть романтический.

Роковой красавец был чуть старше Сони, но показался ей опытным мужчиной. В отличие от пехотных офицеров, которым предписывалось являться на бал в чулках и башмаках, он был в высоких кавалерийских сапогах — ботфортах. Это была привилегия исключительно кирасир, дарованная «железным всадникам» самим царем за исключительную отвагу на войне.

— Сударыня, позвольте вас пригласить, — обратился высокий статный брюнет в эполетах к Сонечке и, видя, что она смущена, покровительственно улыбнулся: — С этой минуты кирасиры 26 полка к вашим услугам. Я ожидаю ваших приказаний!

Конечно, она выбрала его!

Военный оказался чрезвычайно любезным кавалером. В ожидании танца он развлекал новую знакомую приятной беседой, рассказывая, что его кирасирский полк только накануне прибыл в город и офицеры уже получили приглашения от всех местных семейств.

— И говорят, манкировать сей любезностью нельзя, чтобы не обидеть хозяев, — столичный житель с беззлобной иронией подшучивал над провинциальными нравами. — В Петербурге такого нет. Там все так заняты делом или бездельем, что специально назначают приемные дни и часы для общения с приятелями. И неизвестно, какие порядки более варварские.

Кавалер был мастером «бальной беседы». Он непринужденно переходил с одной темы на другую, внимательно следя, чтобы его дама не заскучала.

Но вот зазвучала мазурка, офицер обхватил Сонечку за тонкую талию и необыкновенно ловко помчал ее вперед, то щелкая шпорами, то кружа, то падая на одно колено и заставляя партнершу танцевать вокруг себя… Вскоре они оба смеялись, будто давние друзья. Сонечка была совершенно очарована. Офицер был так красив в ослепительно — белом мундире с золотыми эполетами на плечах… Неудивительно, что он быстро получил обещание следующего танца. Потом еще одного и еще… Они протанцевали весь вечер, за что тетушка потом сделала племяннице выговор:

— Ты вела себя не вполне прилично, отдав все танцы одному.


Тревожное, сладкое чувство не оставляло Сонечку и в последующие дни. Сердцем она предчувствовала, что жизнь ее может измениться резко и безвозвратно. А пока Сонечка мечтала о новой встрече со своим бальным знакомцем, прекрасно понимая, как далеки фантазии от реальной жизни.

Каково же было ее изумление, когда, прогуливаясь по своему парку, она неожиданно повстречала его. Офицер вышел из-за каменной беседки. На нем был длинный темный плащ, в который он завернулся, не желая быть ни замеченным, ни узнанным многочисленными графскими слугами.

Сонечка хотела сразу же убежать, но мягкая искренность его голоса остановила девушку:

— Прошу вас, не уходите! Мне надо поговорить с вами.

— Как вы осмелились явиться сюда и подкарауливать меня! — гневно воскликнула Соня.

— Ругайте меня, проклинайте — ваше право, — смиренно ответил офицер. — Только не уходите. Подарите мне хотя бы минуту счастья снова видеть вас.

И она осталась. Они пробыли вместе целый час. Для Сонечки это было время абсолютного блаженства. Подобного чувства она еще не испытывала и предалась ему с наивной доверчивостью юности, не отдавая себе отчета в том, чем это может кончиться.

Обратно в дом Сонечка не шла, а летела будто на крыльях, не помня себя от счастья. Почти всю ночь она не спала, снова и снова прокручивая в памяти моменты свидания, и заснула только под утро.

Но проснулась она далеко не в радужном настроении. «Неужели это не сон и я действительно была тет-а-тет с посторонним молодым мужчиной! — думала Сонечка. — Господи, если это откроется, я погибла! Общество заклеймит меня, а муж просто выгонит из дому».

Ей стало очень страшно и стыдно. Муж, к которому Сонечка прежде не испытывала ни признательности, ни одного светлого чувства, вдруг вызвал в ней жалость: «Он не виноват в том, что стар и нехорош. А ведь я не видела от него ничего дурного».

Сонечка поклялась себе всячески избегать новых встреч с офицером. Однако сдержать обещание оказалась не в силах. Видеть некогда серый пустынный мир ярким и солнечным, знать, что любима, — да за час такого блаженства можно было легко пожертвовать ощущением безопасности! Поэтому, когда снова подошло время прогулки, Сонечка сразу направилась в условленное место. Но возле каменной беседки никого не оказалось. Однако она не огорчилась: прощаясь, они условились при невозможности встречи оставлять друг другу записки в дупле старого клена.

С этого дня влюбленные стали встречаться почти ежедневно. Прежде казавшийся унылым осенний парк стал необычайно мил Сонечке. Не застав возлюбленного в условленном месте, девушка читала:

«Я влюблен, как безумный… ты превратилась для меня в idee fix. Ты со мной на службе и на квартире, за карточным столом и на дружеской пирушке. Я так часто думаю о тебе, что боюсь сойти с ума. Каждая минута без тебя для меня что капля опаснейшего яда. Несчастный и счастливейший раб твоей красоты».

От таких слов у Сонечки кружилась голова.


Этот роман развивался, как вариация модного сочинения Шодерло де Лакло «Опасные связи»: неожиданная завязка, быстрый взлет и драматический финал. В любом случае это не могло продолжаться долго. Вскоре муж Сонечки что-то заподозрил. Теперь, когда его жена собиралась на прогулку, лакей Иван облекался в ливрею и треугольную шляпу и сопровождал ее, гордо шествуя сзади. Парк стали патрулировать якобы от объявившейся в округе шайки разбойников.

Связь между влюбленными оборвалась. Сонечка сильно горевала о возлюбленном, почти не получая известий о нем. Она еще на что-то надеялась, пока страшное подозрение чуть снова не повергло эту мнительную натуру в тяжелую болезнь: «А может, он забыл обо мне и увлекся теперь другой!» Страдая от ревности и чувства собственного бессилия, Соня жаждала то сбежать от мужа, то отомстить бросившему ее возлюбленному. Порой, ненадолго придя в себя, она удивлялась собственному безумию. А потом садилась за стол и словно в бреду писала записки, которые не могла отправить адресату:

«Ах, милый друг! Наша разлука заставляет кровоточить мое сердце. Не могу выразить на словах, как мне грустно быть вдали от вас! Не знаю, что бы я отдала за возможность хотя бы издали украдкой повидать вас, чтобы знать, что с вами все хорошо… Понимаю, что замужней даме нельзя писать такого другому мужчине, ну да мне теперь все равно, лишь бы вернуть миг упоительного счастья наших мимолетных встреч у старой беседки».

Так продолжалось до тех пор, пока кирасирский полк не отбыл в Петербург на зимние квартиры. Последняя надежда на новую встречу угасла. Сонечка впала в душевное оцепенение. Постепенно женщина смирялась с мыслью, что жизнь ее кончилась.


Наступила зима. И Сонечка узнала, что возлюбленный не забыл о ней, а только искал подходящего случая, чтобы вырваться на неделю из Петербурга и как-нибудь пробраться во владения графа…

Однажды вечером, во время рождественских святочных маскарадов, к графскому дому подъехала веселая компания. Они прикатили не на великолепных тройках, а на простых санях-розвальнях. Хотя в доме на окнах не ставили свечи в знак того, что хозяева желают принять гостей, отказать ряженым было неудобно. Праздничная традиция требовала проявлять радушие.

Ввалившиеся в дом шумной галдящей толпой ряженые закружили молодую хозяйку в игривом хороводе. И вдруг одна из масок ласково шепнула ей на ухо:

— Милая моя, это я! Пришел за тобой.

Услышав голос любимого, Соня едва не лишилась чувств. Одетый медведем ловкач придержал ее и незаметно сунул в руку свернутую трубочкой записку.

Как только маски ушли, Сонечка бросилась в свою комнату и стала читать послание от любимого. Строчки расплывались в ее глазах, полных слез радости. Но содержание письма ошеломило девушку. Это было предложение побега.

«Ради нашего счастья вы должны решиться на отважный поступок, — говорилось в письме. — Я же для вас готов пожертвовать всем… Если вы все еще любите меня, постарайтесь под каким-нибудь предлогом выскользнуть из дому после десяти вечера. Я буду ждать вас на нашем месте. С собой берите только самое необходимое.

Ваш Жорж».

Письмо было написано по-французски и пахло парфюмом любимого. Сонечка прижала листок к лицу и, блаженно прикрыв глаза, вдыхала этот запах. От волнения у нее кружилась голова. Женщина понимала, что, приняв предложение возлюбленного, она сожжет прежнюю благополучную жизнь. Впереди же ее ждала совершеннейшая неизвестность.

Богатое воображение начало рисовать молодой женщине самые пугающие картины, в голове ее появились гадкие мысли. Она заколебалась было, но внезапно поняла: «Если я не сделаю так, как он велит, то никогда себе этого не прощу. Поэтому пусть будь что будет!»

В условленный час она вышла из дома и торопливо направилась в условленное место. Старый парк был пуст и безмолвен. Тихо падали снежинки. Соне казалось, что легкое поскрипывание снега под ее каблучками слышно на много верст вокруг. К счастью, граф уже давно не выставлял охрану в парке. «Сама судьба помогает нам», — радостно подумала Сонечка и ускорила шаг. От этой мысли ей стало не так страшно одной в темной аллее. Она думала о своем суженом и улыбалась, представляя их встречу. Лишь однажды Сонечка обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на свою темницу — светящийся многочисленными окнами графский дом.

Возлюбленный радостно кинулся к ней, подхватил на руки, радостно закружил, затем бережно понес к наемной кибитке. Дорогой, покрывая ее лицо горячими поцелуями, он признался:

— А я опасался, что ты не придешь. Решил, что, если не дождусь тебя, прямо здесь же пущу себе пулю в висок. Но зато теперь я самый счастливый человек на свете. Обещаю с этой минуты и по гроб жизни носить тебя на руках, ненаглядная моя!

Они уехали в Петербург. Оттуда Сонечка сразу написала мужу, прося у него развода. Она также известила родителей о своем решении. Старый граф ответил ей очень резким письмом, грозя судебным преследованием. Не менее суровой была реакция отца Сонечки.

«Я больше не желаю тебя знать, — злым скачущим почерком писал он. — Ты опозорила меня на весь свет, перечеркнула репутацию всей нашей фамилии. Теперь в меня все тычут пальцами, как в прокаженного. Никогда бы не подумал, что моя собственная дочь, которую я боготворил и считал образцом нравственности и благородной стыдливости, поведет себя, как презренная распутная девка! Посему ты недостойна более называться моей дочерью. Не пиши больше к нам. Я настрого запретил матушке сообщаться с тобой и тем более посылать тебе денег. Если твой соблазнитель когда-нибудь бросит тебя, не рассчитывай получить от меня хотя бы ломаный грош».

Отец словно предвидел судьбу дочери. Правда, некоторое время все шло как будто хорошо. Жорж с похищенной чужой женой поселился в Петербурге в меблированных комнатах. Квартира была небольшой, но располагалась почти в центре города и обставлена была уютно и прилично. Также Жорж нанял горничную и кухарку. К ужину подавались дорогие фрукты и вина.

Каждый день Сонечка вместе с многократными объяснениями в любви получала от Жоржа цветы, конфеты и подарки. На первых порах заботливый любовник пытался сберечь остатки репутации юной графини, предпринимая, по его словам, решительные шаги для того, чтобы стать ее законным супругом. Он рассказывал Сонечке, как хлопочет в верхах о том, чтобы его избраннице дозволили получить развод, а ему — жениться на ней.

— Не беспокойся, если потребуется, я до самого государя дойду! Заложу родовое гнездо, лишь бы выкупить тебя у твоего мужа.

Однако бракоразводный процесс затягивался и требовал все больших расходов. Сонечка отдавала Жоржу все деньги, что изредка втайне от отца присылали ей мать и сестры. Но вскоре этот ручеек обмелел. Близкие Сони были людьми небогатыми.


Примерно через полгода Жорж остыл к своей возлюбленной и стал упрекать ее в том, что, покидая графа, она не взяла свои бриллианты, так как его офицерского жалованья не хватает на оплату дорогого жилья.

— А как же имение твоих родителей, о котором ты говорил? — решилась спросить Соня.

— Видишь ли, — сконфузился любовник, — в последнее время у меня появились непредвиденные долги. Даже ради тебя я не могу пренебречь честью.

Сонечка решила, что после роскошной жизни в графском доме ее ожидает нищая жизнь с человеком, не имеющим средств. Но на самом деле все было значительно хуже.

Идеальный образ благородного рыцаря рассыпался на глазах самой мечтательницы. Ее избранник оказался игроком и мотом. Однажды он откровенно сообщил молодой любовнице, что сильно проигрался и они должны съехать с квартиры.

— Но ты не беспокойся, я поселю тебя у своей хорошей знакомой, — добавил Жорж.

«Хорошая знакомая» оказалась… содержательницей публичного дома. Соня еще не знала о том, что Жорж любит проводить там время. Хозяйка борделя владела также и всем зданием, сдавая квартиры внаем; конечно, селились там в основном те, кто в борделе работал.

Увидев, в каком ужасном месте ей предстоит жить, Соня пришла в ужас и стала умолять жениха найти другое место:

— Я согласна жить с тобой в самой скромной лачуге, только чтоб среди приличных людей!

Жорж замялся и виновато сообщил, избегая смотреть подруге в глаза:

— К сожалению, другую квартиру я так быстро найти не смогу. Поживи пока здесь, а я пока поищу что-нибудь поприличнее.

— Как «поживи»? — изумленно всплеснула руками Соня. — Разве ты не будешь со мной?

— Видишь ли, обстоятельства складываются таким образом, что отныне нам придется держать нашу связь в тайне. Иначе меня могут изгнать со службы.

— Но ты же говорил, что пытаешься выхлопотать у начальства разрешение на наш брак! — с горечью воскликнула Соня, начиная понимать, какому лицемеру доверилась.

— Да, знаю, я обещал на тебе жениться, — раздраженно покусывая ус, отозвался Жорж. — Но что такое, в сущности, брак? Предрассудок, пережиток старых домостроевских времен. Нынче взгляды на отношения мужчины и женщины сильно изменились. Всякая разумная современная дама должна это понимать.

Глядя на это ничтожество, молодая женщина боролась с отвращением. «Я погибла, — обреченно думала она. — Никому нет до меня дела в этом чужом, холодном городе. Вернуться домой я не могу. Отныне нигде не будет мне приюта. Самая последняя прачка теперь намного счастливее меня, ибо обладает навыком и привычкой к труду и всегда сможет заработать себе на кусок хлеба. Я же, словно экзотическое насекомое, привезенное ради забавы в наши негостеприимные широты и выброшенное за ненадобностью, — обречена погибнуть от голода и холода».

Не имея в чужом городе других знакомых, Соня переборола презрение к человеку, который так низко обходился с ней. Больше всего она теперь боялась остаться совсем одна.

Жорж изредка навещал ее и обращался с наскучившей любовницей все более пренебрежительно. А потом и вовсе приходить перестал. Молодой, статный, красивый, избалованный многочисленными поклонницами офицер считал себя неотразимым и не собирался связывать себя отношениями с одной женщиной, которая не могла ему предложить ничего, кроме своего действительно роскошного тела. Но ведь даже самый вкусный плод не может вечно вызывать искушение. Жоржа увлекли новые романы. И вообще он считал себя артистической натурой, постоянно нуждающейся в свежих впечатлениях, сильных эмоциях и, конечно, в свободных деньгах.

Соня осталась одна в жалкой каморке в доме терпимости. Чтобы не оказаться на улице и не умереть с голоду, графине пришлось самой зарабатывать себе на жизнь. К счастью, в детстве матушка обучила ее шитью. Соня ремонтировала одежду проституток, но денег, которые она получала за свой труд, едва хватало на самое необходимое.


А вскоре Соня узнала, что бросивший ее любовник намерен жениться на богатой вдовушке. Предательство близкого человека ошеломило ее. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, графиня прибежала к роскошному особняку, в котором должны были проходить свадебные торжества. К ярко расцвеченному фасаду постоянно подъезжали кареты с разодетыми гостями. Внутри гремела музыка. В окнах первого этажа были видны снующие официанты.

Но в дом Соню не пустили. Она давно не была похожа на юную аристократку. Теперь бедняжка была одета хуже прислуги, а от плохого питания выглядела изможденной и больной.

— Тогда будьте любезны, — обратилась она к привратнику, — вызовите жениха. Мне надо с ним срочно поговорить. Прошу вас!

Разодетый, похожий на генерала швейцар, степенно встречающий гостей на входе, недоуменно взглянул на нищенку, смеющую отвлекать его от столь важного дела. Его крупное лицо с огромными бакенбардами и шикарными усищами покраснело от гнева.

— Я вот сейчас квартального позову. Он с тобой в полицейском участке разберется, что ты за птица. Небось беспачпортная прости господи, а туда же намылилась пролезть, что и приличные господа.

Швейцару и в голову не могло прийти, что он разговаривает с графиней. Его грозный вид так испугал Сонечку, что она без оглядки бросилась бежать, отказавшись от мысли повидаться с любовником и рассказать ему о своей беременности.


Через семь месяцев Соня родила девочку и окрестила ее Лизой. Денег теперь требовалось еще больше. Соня даже хотела взять работу прачки — ее всегда было в избытке, — вот только платили за нее плохо. Побывав в одной из городских прачечных, Соня была удручена увиденным. Большое помещение заволакивал пар. Несколько десятков раскрасневшихся женщин неопределенного возраста кипятили вещи в огромных котлах, потом грузили мокрое, тяжелое белье в специальные корзины и несли к реке или пруду. Для стирки на берегу были сооружены мостки, на которых работницы стояли на коленях по нескольку часов кряду. И так круглый год.

Тогда Соня стала искать работу швеи. Но везде, куда она обращалась, ей предлагали такие жалкие гроши за двенадцать часов работы в день, что этого не хватило бы даже на оплату жилья. К тому же работодателей совсем не устраивала Сонина неопытность и нерасторопность. Графиня стала бояться вечеров, наполненных одиночеством и страхом. Без денег, с ребенком, покинутая всеми, не зная, что предпринять, она лежала ничком на кушетке и смотрела в потолок, не чувствуя ничего, кроме отчаянья.

И конечно, именно тогда к ней пожаловала «добрая фея — спасительница». После смерти мужа госпоже Мэри остался доходный дом, на первом этаже которого она открыла бордель. Это заведение приносило ей гораздо большую прибыль, чем сдача квартир. Но чтобы регулярно получать высокие барыши, требовалось чем-то привлечь клиента, сделать так, чтобы его посещения стали регулярными. Поэтому Мэри всегда искала достойный товар.

Сутенерша давно приглядывалась к своей квартирантке: миловидная и юная, прекрасно воспитанная — такая могла принести своей хозяйке целое состояние. Обманувший Соню офицер был постоянным клиентом Мэри и не скрывал от приятельницы подробностей своих любовных авантюр. Так что содержательница дома терпимости в подробностях знала историю романтической дурочки, доверившейся обольстителю. Глупо было не воспользоваться случаем.

Впервые услышав, какую низость ей предлагают, Сонечка сорвалась с места, хотела проклясть развратницу, но губы ее задрожали, горло сдавило. А сутенерша прикинулась, что искренне желает помочь несчастной бедняжке, и принялась расписывать ей достоинства работы.

— Тебя ждет легкая, обеспеченная жизнь, — убеждала Мэри, — к которой ты привыкла. Среди моих клиентов люди сплошь порядочные, образованные. Вот недавно один такой господин взял девочку в отдельный кабинет. А она возьми да засни, пока он по делу какому-то выходил. Так веришь, милочка, он целый час смирно просидел подле нее, пока она спала. И словно дурного ей после не сказал. А ведь мог бы скандал закатить! Так ведь нет, только нежно поцеловал на прощание, щедро расплатился и ушел. И такое великодушие у меня не редкость.

Мэри старалась убедить Соню, что поможет ей стать камелией — содержанкой богатого любовника.

— Да и что ужасного в положении любовницы? — рассуждала она. — Сотни и тысячи девушек, даже из приличных семейств, не заботясь совсем о замужестве, живут на содержании у порядочных и богатых мужчин. Разве не большее счастье быть любовницей состоятельного мужчины, иметь собственных лошадей, дорогие туалеты, бриллианты, пользоваться всеми удовольствиями столичной жизни, чем быть законной женой какого-нибудь бедняка, высчитывать каждый грош, ходить самой на рынок, нянчить ребят?

Соня вспомнила, с каким негодованием и презрением произносили ее подруги по пансиону слово «содержанка».

— То, чем вы занимаетесь, это грязь! — негодующе воскликнула она.

На что Мэри обиженно поджала губы:

— Напрасно вы такое говорите, милочка. Многие воспитанницы называют меня своей благодетельницей. Благодаря мне они познакомились с банкирами, миллионерами, генералами. Вошли в приличное общество. После смерти любовников к ним перешло их состояние. А так бы они упали на самое дно или погибли на улице.

— Прошу вас немедленно уйти! — твердо произнесла дворянка и вежливо указала визитерше на дверь.


После этого разговора прошло две недели. Подошел срок вносить плату за квартиру. Однако у Сони не оказалось денег. Пришедший получать плату сутулый приказчик с одутловатым лицом добродушного пьяницы понимающе вздохнул:

— Оно конечно… Со всяким может случиться.

— Я обязательно достану денег. Клянусь вам! Я ищу работу.

Приказчик снова тяжко вздохнул:

— Э-хэ-хэ… По-христиански-то в такой момент человеку надо перевернуться дать. А не топить его.

— Спасибо вам, милая душа! — Соня радостно схватила руку приказчика и пожала ее.

Она решила, что получит отсрочку, но ошиблась.

— Сожалею, сударыня. — Приказчик отступил из прихожей в коридор и отвел глаза в сторону. — Но мне велено сообщить, что если у вас нет средств, то извольте сегодня же съехать с ребеночком.

У ослабевшей от постоянного недоедания женщины не осталось сил сопротивляться ударам судьбы. Теперь у нее просто не было выбора. Она должна была позаботиться о своей малышке.

И она пошла к хозяйке.

— Хорошо, я согласна, — пролепетала Соня, и румянец стыда вспыхнул на ее бледных щеках.

— Вот и прекрасно, — обрадовалась сутенерша и деловито сообщила: — Но сначала ты должна зарегистрироваться в полиции. Таков порядок.

Если бы Соня знала, что ей предстоит, она предпочла бы умереть. После унизительной сцены регистрации в полицейском участке она была подвергнута медицинскому осмотру. Полицейский врач обращался с ней, как с продажной девкой. Доктор бесцеремонно касался самых интимных ее мест и пренебрежительно говорил «ты». Выйдя от врача, Соня запоздало попыталась вернуть свою потерянную свободу:

— Отдайте мне мой паспорт. Я передумала.

— Замолчи! — озлобленно крикнула ей сутенерша и ударила ладонью по щеке. — Мне надоело слушать твой бред. Вначале отработай деньги, которые я заплатила за тебя квартальному и врачу.

Соня попала в самое настоящее рабство к хозяйке. Как обладательнице «желтого билета» ей было запрещено выходить на улицу, иначе ее могли забрать в полицейский участок и посадить в камеру с воровками и бродяжками. Правда, намеревающаяся предложить ее своим лучшим клиентам хозяйка заказала для Сони шикарный гардероб и парфюмерию.

А вскоре появился первый клиент — мускулистый толстошеий купчик в клетчатом английском костюме и ярком галстуке. Кавалер усадил выкупленную на всю ночь у хозяйки девицу в коляску, и они поехали в ресторан, где у него был заказан отдельный кабинет.

Коляска на дутых шинах плавно понеслась по улицам, залитым светом газовых фонарей. Замелькали дома с темными окнами, полусонные сторожа и городовые на постах, запоздавшие и пьяные обыватели, жалкие и печальные уличные проститутки, не сумевшие найти заработка в эту ночь. В дороге купец, похохатывая, сообщил своей спутнице, что хозяйка притона содрала с него значительную сумму:

— За такие деньжищи у меня приказчики три месяца вкалывают. А грузчики на Волге полгода пот проливают. У меня к любому делу деловой подход. Коль взял деньги, изволь отработать.

Коляска остановилась у подъезда шикарного ресторана. Купец повел Соню в кабинет, где им не могли помешать. Официант принес шампанское, разлил его в бокалы и молча удалился, задернув за собой тяжелую портьеру. Залпом осушив свой бокал и заставив Соню выпить тоже, купец шумно отодвинул от себя стол.

— Послушайте, отпустите меня, — взмолилась Соня. — Я обещаю, что верну ваши деньги. Я напишу маменьке, и она вышлет мне необходимую сумму.

Но мужлан только расхохотался. Отчаяние и страх Сони только подстегивали его аппетит. Самец желал употребить эту смазливую девчонку всеми известными ему способами.

Откинув назад сбившиеся на лоб и мокрые от пота волосы, он молча двинулся к Соне. Взгляд его широко раскрытых глаз сделался безумным. Стройная фигура девушки, ее беззащитность и свежесть страшно возбудили его. Он видел в ней свою законную добычу.

Подойдя вплотную к Соне, купец властно обнял ее и без всяких ласк и поцелуев повалил на бархатный диван. Соня с омерзением почувствовала на своих щеках и шее горячее неприятное дыхание и, задохнувшись, замерла. Закрыв глаза, она покорно позволяла похотливому самцу делать с собой все, что ему угодно. Среди тишины, царившей в комнате, глухо и хрипло звучало его учащенное дыхание, отвратительно поскрипывали пружины дивана. Соне казалось, что ее тело одновременно ощупывают десятки жадных рук. Происходящее напоминало торопливую возню. Мужчина достаточно ловко избавил свою партнершу от жакета и корсета и, попутно ощупывая открывшиеся прелести, деловито занялся юбками. Это было так вульгарно, что Соня едва сдерживала слезы. Она даже закусила губу, отчего ее партнер, видимо, решил, что дама сгорает от нетерпения, и стал действовать еще быстрее. Волосатая мускулистая мужская рука слишком нетерпеливо рванул тонкий атлас дорогого кружевного белья. Раздался треск ткани.

Купец врубился в нежное тело Сони и начал работать с крестьянской основательностью и мощью. Как пахарь — угрюмо и сосредоточенно.


Но вот все наконец закончилось. Рядом храпел успевший осушить бутылку водки купец. Голая женщина сползла с дивана, стараясь не смотреть на мужчину, наконец выпустившего ее из своих потных объятий. Его волосатое крепкое тело было ей до крайности омерзительно. Быстро одевшись, Соня выбежала из кабинета. В прокуренном общем зале ее встретили бесцеремонные насмешливые мужские взгляды. Посетители раздевали растрепанную беглянку глазами, а их дамы смотрели на нее с нескрываемым презрением.

Оказавшись на улице, Соня бросилась вдоль по набережной. Оглянувшись, она увидела выбегающего из здания ресторана вслед за ней купца.

— Куда ты! — злобно заорал пьяный мужик. — Ты еще не отработала уплаченных за тебя денег.

Купец бросился вслед за беглянкой. Когда Соне показалось, что преследователь вот-вот настигнет ее, она бросилась к ограде речного канала и перевалилась через нее. Серая свинцовая вода обожгла ее ледяным холодом и оглушила, парализовав все чувства. Последняя мысль Сонечки была о дочке, которая теперь останется сиротой и наверняка тоже погибнет в этом холодном, враждебном мире…

Глава 7

Жизнь Сережки круто переменилась фактически за один день. Его отец имел кое-какие связи в столице и мечтал в будущем устроить сына в один из лучших полков империи.

— Я договорился, — однажды за обедом сообщил Николай Бенедиктович, — тебя зачислят в подготовительный пансион Николаевского кавалерийского училища гвардейских подпрапорщиков. Если ты, мой мальчик, станешь стараться, то сможешь поступить в гвардию.

Елизавета Павловна пришла в ужас от мысли, что ей предстоит долгая разлука с обожаемым сыном:

— Разве нельзя подготовить Сереженьку к экзаменам в полк дома? Мальчик уже свободно разговаривает на трех европейских языках, музицирует, великолепно танцует.

Николай Бенедиктович снисходительно объяснил жене, что по указу государя порядок приема молодых дворян в гвардию теперь ужесточился.

— Прошли добрые времена матушки-государыни Екатерины, когда можно было с рождения записать младенца мужского пола в престижный полк, чтобы к моменту приезда в столицу отрок уже выслужил положенный для получения офицерского патента стаж. Нынче юноша обязательно должен пройти первоначальную военную подготовку в качестве юнкера.

Сережу перспектива оказаться вдали от родителей тоже немного страшила. Но одновременно у него захватывало дух, когда он представлял себя в кадетской форме. От таких слов, как «командир», «эскадрон», «маневры», «кавалерия», сердце мальчика начинало учащенно биться, предчувствуя подвиги и приключения.

Перед отъездом Сережа с упоением перечитывал мемуары одного кирасира из наполеоновской армии, сумевшего уцелеть на поле Ватерлоо в знаменитой атаке французской кавалерии на позиции англичан. Воображение рисовало мечтающему о славе подростку, как волны всадников в блестящих на солнце доспехах разбиваются об ощетинившиеся штыками каре британских пехотинцев. Целые шеренги мчащихся на врага конников падают под залпами картечи. Выбитые из седла люди остаются умирать в высокой траве. Повсюду с громким ржанием носятся лошади, потерявшие своих наездников. Однако все новые массы всадников под развевающимися на ветру знаменами и звуки боевых труб устремляются на противника… Это была прекрасная эпоха, когда в двадцать лет можно было с одинаковой вероятностью принять славную смерть или стать генералом! Юный романтик мечтал именно о такой судьбе.


В конце лета родители отвезли Сережу в Петербург. Училище располагалось в казармах лейб-гвардии Измайловского полка. Приготовительный же пансион находился в отдельном корпусе. В него могли поступать только дети потомственных дворян.

С первого дня Сереже пришлось привыкать к суровым армейским порядкам. Офицеры-воспитатели не делали скидок на возраст своих подчиненных, когда дело касалось дисциплины. Порядки в пансионе мало отличались от тех, которые были приняты в кадетском училище. В шесть утра по сигналу горна неженок, только вчера отобранных у мамок и нянек, будили и выводили на утреннюю гимнастику. По возвращении в казарму они должны были быстро переодеться в повседневную форму, безукоризненно застелить свою кровать и строем с песней следовать в столовую.

После завтрака начинались занятия, которые продолжались до обеда. Количество изучаемых дисциплин ошеломляло. Но это было только начало — после зачисления «подготовишек» в училище нагрузка возрастала вдвое. Помимо общеобразовательных наук будущим офицерам преподавалась тактика, военная топография, фортификация, специальный математически курс, посвященный артиллерийской баллистике, черчение. А еще были уроки живописи, танцев, гимнастики, фехтования. Это была поистине «рыцарская» подготовка.


Четыре раза в неделю мальчишки занимались верховой ездой в манеже. Сперва их учили ездить на лошадях без стремян и уздечки. Это делалось для того, чтобы новобранцы скорее освоили умение держаться на коне, сжимая его бока бедрами. Это называлось «держать шлюс». Новичок должен был стать всадником, и баста. Для первоначального обучения юнцов подбирались лошади спокойные и идеально выдрессированные.

Основы джигитовки — высшего кавалерийского мастерства — преподавал отставной офицер знаменитого Нижегородского драгунского полка, так называемой кавказской гвардии. В полк традиционно вступали кавказские аристократы, но сюда же ссылались и проштрафившиеся офицеры, разжалованные в рядовые. Это в училище не афишировалось, дабы не смущать юных воспитанников. Но зато никто не мог лучше обучить кадетов искусству кавалерийского боя, чем бывшие «штрафники». Только этим объяснялось пребывание офицера с подмоченной репутацией в стенах привилегированного учебного заведения.

Полк, в котором учитель джигитовки служил на Кавказе, был ориентирован на то, чтобы предоставить возможность разжалованным офицерам быстро отличиться. В ходе крайне опасных рейдов против воинственных горцев легко было погибнуть или получить романтическую повязку поперек лица, скрывающую выбитый глаз. Но можно было также заслужить орден и вернуть себе офицерский чин, чтобы вновь оказаться в Петербурге в ореоле героя. К Нижегородскому драгунскому полку часто по доброй воле прикомандировывались молодые аристократы, жаждущие подвигов и орденов.

Во время частых стычек с черкесами нижегородцы перенимали их боевое искусство. Самые храбрые и способные со временем даже удостаивались сдержанной похвалы от своих врагов: «Ты, урус, настоящий джигит. Я тэбя уважаю».

Именно таким «джигитом» и был ротмистр Сипягин, обучающий мальчишек обращению с конем и шашкой. Скуластое лицо Сипягина пересекал розовый сабельный шрам. Хоть был он худощавым и сутулым, от этого сурового человека веяло безжалостной силой. Как и многие его коллеги по преподавательскому корпусу, ротмистр Сипягин умел дать изнеженным барчукам настоящее мужское воспитание, не задев при этом их чувства собственного достоинства. Ибо офицер, потерявший самоуважение, не сможет ужиться в обществе, где честь является основной ценностью.

Методы ротмистра Сипягина часто приводили к мелким несчастным случаям. Например, вот мальчик, сброшенный лошадью, потирает ушибленное место; учитель подходит к пострадавшему и ехидно спрашивает:

— Никак ушибся, сынок?

— Все в порядке, — был стандартный ответ.

Ротмистр предлагал мальчишке немедленно повторить упражнение. Но если приготовишка раскисал, начинал жаловаться или не дай бог плакать, мужчина не упускал возможность поглумиться над неженкой:

— Ступайте к маменьке, она поцелует вашу розовую попку, и все сразу заживет. И советую вам не возвращаться. Военное дело не для вас.


В конце занятия ротмистр обычно демонстрировал воспитанникам такие чудеса кавалерийской акробатики, что у юных зрителей дух захватывало, а глаза загорались от восхищения и желания немедленно повторить увиденное. Учителю приходилось постоянно осаживать самых отчаянных «жеребят», первым среди которых всегда выступал Сережа.


Даже досуг приготовишек воспитывал в них качества, необходимые будущим офицерам. Начальством приветствовались внеклассные командные игры, учебные поединки на эспадронах, плавание, танцы и занятия в слесарных мастерских.


Блестяще сдав экзамен по окончании подготовительного курса, Сергей был зачислен в училище кадетом. И тут ему пришлось делать важный выбор: служить по уставу или следовать неофициальным традициям поведения. Тот, кто выбирал первый вариант, был избавлен от суровых испытаний. Учащиеся старших классов не могли заставить его выполнять свои поручения. Такие курсанты назывались «красными». Однако товарищи их, как правило, бойкотировали. С ними поддерживали только чисто служебные отношения. Самым неприятным для кадета, выбравшего облегченный вариант службы, было то, что после окончания училища его не принимал в свою среду ни один гвардейский полк, ведь в каждом из них служили бывшие воспитанники, не утратившие связи с училищем.

Естественно, что большинство кадетов выбирали трудный путь службы «по традиции» и сразу поступали в полное распоряжение старшекурсников, которые называли первогодков «сугубыми зверями». Старшекурсники, или «корнеты», постоянно устраивали «зверям» всяческие испытания, выявляя слабых духом и телом.

Уже на третий день пребывания в училище вечером группу новичков, в том числе и Сережу, вызвали в спальню старшего эскадрона. Там им предложили вначале рассказать о себе. Потом начались испытания. Кадетов заставляли бесконечно приседать, пока мышцы их ног не сводило судорогой. По словам экзекуторов, это упражнение было полезно будущим кавалеристам, так как способствовало развитию «шлюса» и «шенкелей».

Затем надо было продемонстрировать врожденную отвагу, добровольно согласившись выдержать ровно шесть звонких пощечин от проверяющего, не закрывая лица и не моргая. Это называлось «не моргнуть под пулей».

После такого «боевого крещения» новички возвращались в свои спальни с горящими щеками и болящими ногами. Тем не менее большинство с удовольствием вспоминало старую гусарскую поговорку:

Свищет пуля — не моргни. Если в деле — руби смело. Коль в атаку повели, Ты коня не задержи. Богу душу поручи. Коль нужда, так уж умри!..

Участь тех, кто сдавался и отказывался от испытаний, была незавидной. Обычно они становились объектами изощренных издевательств старших учеников. Единственным избавлением от таких мучений было бегство из училища или перевод в категорию «красных» кадетов. Чтобы разом избавить себя от мучений, достаточно было при всей роте объявить о своем переходе в секту отверженных «уставников». Больше такого кадета никто пальцем не трогал.

Но Сережа скорее готов был дать забить себя до смерти, чем согласиться на такой позор. Он стойко переносил все измывательства старшекурсников, зная, что через год, если выдержит, сам станет «корнетом». А пока приходилось мириться с положением почти бесправного «зверя». Для старшекурсников в «школе», словно для белых господ в Североамериканских Соединенных Штатах, имелись отдельные лестницы, на которых «зверям» было категорически запрещено появляться. Учащимся младшего курса не дозволялось заходить по вечерам в кафе, расположенное на территории училища. Даже в уборной, где старшекурсники покуривали втайне от учителей, на полу была борозда, по преданию, проведенная шпорой самим Лермонтовым, за которую «зверям» нельзя было заходить. По выражению одного из выпускников училища: «Представители двух человеческих рас и даже двух видов животных не отличаются друг от друга так сильно, как „звери“ и „корнеты“».

Первые, в сущности, были детьми, только что покинувшими приготовительный пансион, вторые же уже чувствовали себя мужчинами и офицерами. Их уже не так строго муштровали, как первогодков. За полгода до выпуска старшекурсники могли снимать квартиру в городе или жить дома, если были петербуржцами.

При любой необходимости «корнет» мог послать первого попавшегося ему на глаза «зверя» сбегать в казарму за любой вещью или заставить маршировать по плацу, бесконечно отжиматься или приседать.

Были и более изощренные забавы. Например, скучающая компания второкурсников могла вызвать к себе «зверя». Когда запыхавшийся новобранец прибегал и вытягивался во фрунт пред «начальством», кто-нибудь из «старичков», гордящийся своей взрослостью, лениво спрашивал у него:

— Молодой, пулей назовите-ка имя моей любимой женщины.

В таких случаях Сергей всегда отвечал правильно, заслуживая снисходительную похвалу «экзаменатора». Хотя девушки у корнетов постоянно менялись, и запоминать их имена было тяжеловато.

Но тут же следовал новый вопрос:

— Молодой, пулей назовите полчок, в который я выйду корнетом.

Сергей снова отвечал, не задумываясь, ибо «зверь» обязан был знать назубок и полки, в которые они намеревались поступить старшекурсники.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.