электронная
108
печатная A5
434
16+
Юрга

Бесплатный фрагмент - Юрга

Роман

Объем:
294 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-5627-8
электронная
от 108
печатная A5
от 434
До конца акции
6 дней

Юрга

Бедных слёзы пред тобой льются, пока злобно

Ты смеёшься нищете; каменный душою,

Бьёшь холопа до крови, что махнул рукою

Вместо правой — левою (зверям лишь прилична

Жадность крови; плоть в слуге твоей однолична).

Мало, правда, ты копишь денег, но к ним жаден:

Мот почти всегда живёт сребролюбьем смраден.

Сатира Антиоха Кантемира

Вступление

В последних числах декабря 1737 года из Мензелинска в направлении Самары выехала карета. В ней, кутаясь в шубы, сидел человек, которому волею провидения было суждено сыграть значительную роль в жизни многих народов. Возможно, что он и сам до конца не понимал, какое место отвела ему история.

Знал ли этот человек, какая судьба ждёт его в будущем, в самом начале пути?

Минувшим летом он в последний раз выехал из оренбургского острога — собственного детища, построенного на слиянии двух рек: Ори и Яика. Ивана Кирилловича Кирилова принудили это сделать дела, связанные с Комиссией башкирских дел, созданной тогдашним правительством и утверждённой императрицей Анной Иоанновной в августе 1735 года для решения возникших там неурядиц. Он больше никогда не вернётся в Оренбург. Кирилов умрёт от чахотки в Самаре весной следующего года в кругу семьи и будет похоронен в церкви Николая Чудотворца.

Стойбище

Солнце окрасило горные вершины. Его робкие первые утренние лучи скользнули по их головам, медленно, будто нехотя, поползли к подножью, затем в долину и устремились всё дальше и дальше, прочь от Уральских хребтов. Древние греки называли эти горы Рифейскими или Гипербореей — жилищем повелителя северных ветров Борея, страной, населённой мифическим народом - гипербореями.

Начало лета. Раннее утро. На траве, искрясь серебристым блеском, рассыпались капельки росы, а в низинах, будто белая пелена, повис утренний туман. Он медленно поднимается от реки и растекается по степи, словно парное молоко, разливающееся по зелёной глади. Но едва воздух прогреется, а туман растает, взору откроется бескрайняя равнина во всём своём великолепии, величии цветов, запахов и звуков — Великая степь.

Табун лошадей пасётся невдалеке, временами, кто-то из них вскидывает голову размахивая гривой из стороны в сторону и, будто недовольно, отфыркиваются. Они медленно переходя от места к месту. Лошади всю ночь паслись в зелёных лугах, наслаждаясь сочными молодыми побегами ковыля. Уже к середине лета верхушки ковыля покроются длинными белыми отростками и трава станет жёсткой и колючей.

Речушка с нависшими кое-где по берегам зарослями ивняка, касающимися её глади своими длинными зелёными ветвями, змейкой извиваясь, пробивает себе путь меж холмов и равнины, устремляясь вперёд, искрясь гонимой ветром рябью, словно это серебрящиеся на солнце чешуйки. Тихая и спокойная в летнее время, она становится бурлящей и опасной весной и осенью, в период большого половодья, когда вода затапливает все окрестные низины, превращая их в обширные поймы. Но сейчас она мирно и спокойно несёт свои воды, и вдоль берега, будто белые головки ромашек, рассыпавшиеся по зелёному полю, мирно расположились летние жилища башкир-кочевников.

Вот над жилищами стали подниматься белые струйки, и по степи пополз сладковато-горький запах дыма — это женщины, поднявшиеся с первыми лучами солнца, уже принялись за работу, разжигают огонь в очагах, чтобы приготовить еду.

Кое-где над степью разносится мычание коров. За ночь вымя животных налилось молоком, и сейчас они ведут себя беспокойно в ожидании утренней дойки.

Степь пробуждается, наполняясь звуками и запахами нового дня.

С наступлением весны башкиры покидают свои зимовья, выезжают на яйляу. Они делают это так, как делали их отцы, деды от поколения к поколению, из лета в лето, от ранней весны и до глубокой осени, подчиняясь вечному круговороту жизни от самого их рождения и до смерти.

У одной из тирмэ молодая женщина готовит еду. Одета женщина в платье — кульдяк, которое спадало ей до самых щиколоток, скрывая в волнистых оборках обутые в сплетённые из лыка сабата ноги. Поверх платья накидка — бишмят. На голове у женщины был головной убор — кашмау, который обычно носили замужние женщины, с накинутым поверх него платком, спадающим на плечи и спину. Всякий раз, как женщина начинала двигаться, монетки, которыми был украшен кашмау, издавали мелодичный переливистый звон, будто маленькие колокольчики.

Утро в степи даже в летние месяцы бывает прохладным, и женщина время от времени поёживалась от холода. Она разожгла огонь в сложенном из камней очаге, водрузила на него большой казан и наполнила его водой. Затем она бросила в воду заранее нарезанные на куски мясо и накрыла его массивной железной крышкой.

Едва женщина управилась со своими делами, из тирмэ вышел мужчина — хозяин стойбища. Держа в руке колаксын — длинноухую шапку, он на ходу запахивал сапан — длиннополый халат поверх домотканой рубахи навыпуск, обхватывая его на поясе широким кожаным ремнём с массивной серебряной бляхой. Ноги хозяина стойбища были обуты в итек с высокими голенищами и заправленными в них штанинами

Управившись с казаном, женщина принялась процеживать молоко. Она переливала его из деревянного ведра через тоненькую тряпицу, натянутую на горлышко, в глиняный кувшин. Свежее парное молоко при этом пенилось, и от него исходил лёгкий, едва уловимый сладковатый аромат.

Над очагом был сооружён навес, укрывающий его от дождя и непогоды, сделанный из тёсаных вручную досок, крытый соломой и с деревянным настилом посередине, невысокий, примерно на два карыша. Под навесом обычно обедала семья, усевшись поверх настила. Женщина расстелила на настиле белое полотнище самотканой скатерти — ашъяулык, а поверх поставила поднос, вырезанный из единого куска дерева и украшенный искусной резьбой, положила в него несколько просяных лепёшек, а в середину поставила большую чашу, доверху наполненную искрящимся на свету мёдом. По краям подноса она поставила незамысловатые вылепленные из красной глины небольшие чаши, которые наполнила молоком. Появившаяся неизвестно откуда пчела начала кружиться над чашей в попытках опуститься на неё, но женщина, взмахнув рукой, отогнала её.

Подойдя к настилу, мужчина присел на его край и принял из рук жены наполненную молоком чашу. Отломив от лепёшки небольшой кусок, он обмакнул его в мёд и с нескрываемым наслаждением отправил в рот. Не спеша пережёвывая, запивал всё это парным молоком.

Покончив с едой, он отёр губы широкой жилистой почерневшей от солнца ладонью с узловатыми пальцами и обратился к женщине:

— Гуляйза-бисә (бися), я хочу перегнать табун ближе к стойбищу. Заодно пригоню пегую байя. Она вот-вот должна ожеребиться, — заметил он.

Ранней весной к табуну Аиткула, хозяина стойбища, пристала приблудная кобылица. Откуда она появилась, он не знал. Поначалу он не очень-то обрадовался. Окажись кобылица кого-то из его соседей или родственников, присвой он её, и его могли обвинить в конокрадстве. Но осмотрев кобылицу, Аиткул не обнаружил на её теле ни одной тамги, которой обычно хозяева метили своих животных. А раз так, то он решил, что кобылица может остаться при его табуне. К тому же Аиткул заметил, что она должна вскорости ожеребиться. Пока она паслась со всем табуном, но было бы разумнее пригнать её в стойбище и держать отдельно от табуна.

Несколько дней назад часть своего табуна Аиткул перегнал на новое место за холмом, где было больше свежей и сочной травы.

Немного помолчав и о чём-то подумав, Аиткул продолжил:

— Ак-батша хочет отобрать наши табуны. Я встретил вчера в степи человека, который рассказывал, что из Уфы приходили люди и говорили, что прибыльщики требуют слишком много ясака.

Женщина сокрушённо покачала головой.

— Может, нам лучше уйти в дальние степи к Яику? Туда им не дойти, — поинтересовалась она у мужа.

Лицо Аиткула стало хмурым.

— Сегодня в степи неспокойно, не так, как было в прежние времена.

Он знал, что новое известие о налогах обязательно вызовет у башкир недовольство и приведёт к насилию и смуте.

Откинув полог, на пороге тирмэ показался мальчик-подросток, сын хозяина стойбища, Зиянгир. Едва он успел приподнять полог, как тут же следом за ним, поднырнув под руку брата, выбежала девочка лет пяти — дочь Аиткула и Гуляйзы. Быстро и проворно подбежав к матери, она ухватилась одной рукой за подол её платья и внимательно стала наблюдать за всеми, не произнося ни слова.

На вид Зиянгиру было около двенадцати лет. Круглолицый, с крупными веснушками по всему лицу и оттопыренными ушами, которые из-за короткой стрижки топорщились ещё больше. Как и отец, он был одет в длиннополый сапан, подпоясанный длинным кушаком. В одной руке он держал такую же шапку, как у отца, а в другой у него была камсы. На ногах его были ката. Одежда явно была ему великовата, наверняка она досталась ему по наследству от старших мужчин семьи, причём шапка, когда он надел её на голову, постоянно съезжала мальчику на глаза, и он был вынужден время от времени поправлять её, но это ничуть не смущало его.

Он деловито заправил камсы за пояс и, подойдя к настилу, так же, как и отец, получил из рук матери чашку свежего парного молока.

— Атай, — сказал Зиянгир, осушив чашу и обратившись к отцу, — рыжий мерин вчера захромал.

Вечером ведя лошадей к водопою, Зиянгир вдруг заметил, что один из коней прихрамывает на одну ногу. Он осмотрел копыто, увидел, что подкова на нём сбита, а само копыто начало расслаиваться.

Аиткул недовольно покачал головой. По его лицу было видно, что эта новость его сильно огорчила.

— Нужно будет отвести его к хромому Токтару, чтобы он подковал его, — сказал Аиткул и, помолчав, добавил: — Тогда оседлай гнедого.

Наскоро выпив чашку молока и на ходу дожёвывая лепёшку, Зиянгир отправился исполнять просьбу отца.

— Скажи Сагиту, — продолжал Аиткул, — нужно поправить загон для овец. Забор прохудился, того и гляди все овцы разбегутся.

Сагит был старшим сыном Аиткула. В отсутствие отца он оставался за старшего в стойбище. Он уже был женат и жил с женой и маленьким сыном отдельно. Его тирмэ стояла немного поодаль от отцовской в знак того, что он уже взрослый и в определённом смысле самостоятельный.

Но главой семьи оставался Аиткул. Именно он принимал все важные решения, члены его семьи, включая старшего сына, должны были беспрекословно подчиняться ему и исполнять все его требования. Таков был обычай.

В башкирских семьях царила строгая иерархия и авторитет отца был непреклонен. Только глава семейства мог принимать участие во всех главных йыйынах, куда собирались главы юрт и наиболее влиятельные башкиры: абызы, мурзы, старшины и тарханы.

Ещё до восхода солнца Сагит поехал осматривать новые пастбища, лежащие на востоке.

— Думаю, что надо поменять яйляу ближе к соседям, — сказал Аиткул, внимательно посмотрев на жену.

Гуляйза уловила беспокойство в его взгляде и словах.

— Ата, случилось что?

— Не знаю, — ответил он неопределённо.

Вчера, глядя на заходящее солнце, на катящийся к закату огненно-красный диск на фоне багрового неба, Аиткул забеспокоился. Ему показалось, что в воздухе стоит запах гари. Может, это донёсся до него дым от костров с соседних стойбищ, а возможно, это был запах пожарищ?

Всю ночь он не мог заснуть. Ночь была душной, и Аиткул ворочался с боку на бок. Но что его действительно беспокоило, Аиткул и сам не знал. Он чувствовал, что что-то должно случиться. Бывает у человека такое необъяснимое предчувствие надвигающейся беды.

— Жизнь в степи не такая, какой была в прежние времена, много лихого народа теперь бродит по округе.

Гуляйза не знала, что ответить мужу, она и сама понимала, что многое изменилось. Повсюду стали появляться чужие люди, некоторые ходили с оружием. Селятся на их землях, строят дома, вырубают и жгут леса, ловят в реке рыбу и охотятся на зверя.

Гуляйза тяжело вздохнула и стала готовить в дорогу мужу и сыну еду. Женщина завернула в чистую тряпицу несколько лепёшек из арпы, приготовленный с вечера талкан, кусок козьего сыра, ломтики сушёного мяса, заботливо всё это уложила в узелок. Затем она принесла два кожаных бурдюка, один наполнен кислым молоком, а другой водой, и всё это подала мужу.

— День будет жарким, — заметила Гуляйза, собирая мужа и сына в дорогу.

Аиткул утвердительно кивнул, но, посмотрев на небо, добавил:

— К полудню будет дождь. Пусть Сагит до полудня сводит животных к водопою. Коровы вылизали все камни, нужно бы им дать соли.

Немного поодаль от стойбища, лениво пожёвывая жвачку, паслись верблюды — два двугорбых гиганта. Время от времени они поднимали головы на длинных шеях, внимательно осматривались по сторонам и, на минуту замирая, устремляли свои взоры куда-то вдаль.

Аиткул посмотрел в их сторону и добавил:

— Нужно бы и их напоить водой.

Гуляйза молча покачала головой.

Авдей

Аиткул взял чашу, наполнил её молоком, отломил половину просяной лепёшки и направился к небольшой пристройке, приютившейся возле кошар. Низкое строение с крытой дранью крышей, стены, сколоченные из прутьев и сверху обмазанные глиной вперемешку с соломой. Вход в постройку преграждал кусок грубой видавшей виды грязной материи, прикрывающий проём. Он не стал проходить внутрь. Подойдя, постучал рукояткой своей плети по низкой крыше, и из проёма, низко нагибаясь, будто кланяясь, появился мужчина с чёрными, как смоль, нечёсаными космами и такого же цвета длинной спутанной от сна бородой. Одет мужчина был в накинутую на голое тело длинную исподнюю рубаху, которая спускалась ему ниже колен, а из-под рубахи торчали худые босые ноги.

Аиткул протянул ему чашку с молоком и коротко произнёс, указав рукоятью плети вниз:

— Здесь.

Появившийся на пороге нечёсаный мужик был Авдей.

Поздней осенью Аиткул нашёл его лежащим посреди степи. Человек лежал лицом вниз, широко раскинув в стороны руки. Поначалу Аиткул подумал, что наткнулся на мертвеца. Скорее всего, это был один из тех несчастных, которых теперь часто можно было встретить в здешних краях ограбленными лихими людьми и брошенными на поруку несчастной судьбе.

Несмотря на холод, из вещей на незнакомце были только выпачканные в грязи лохмотья, которые едва прикрывали его тело.

Не сходя с седла, Аиткул несколько раз объехал вокруг распластавшегося в грязи человека, внимательно рассматривая его.

— Тауба, тауба, тауба, — несколько раз произнёс он.

Он уже готов был пришпорить коня и умчаться прочь от этого злополучного места, как заметил, что человек двинулся и тяжело застонал. На какое-то время Аиткул замер в нерешительности, обдумывая, как ему поступить: остаться и помочь или побыстрее убраться с этого места, где злые люди совершили грех, ограбив и бросив умирать несчастного? Но бросить в поле беспомощного человека будет ещё большим грехом.

Он спешился с коня и подошёл к незнакомцу, перевернул его на спину и осмотрел.

Человек едва дышал, каждый вздох вырывался из его груди с тяжёлым хрипом. На теле были видны следы от побоев и раны с запёкшейся по краям кровью.

— Эй, — позвал его Аиткул, — ты кто?

Человек, сделав усилие, приподнял тяжёлые веки и посмотрел на Аиткула. Его губы пытались что-то сказать, но из груди вырвался только глухой шипящий звук.

— Ай, ай, ай, — промолвил Аиткул. — Плохо дело.

Он размышлял, что ему делать дальше. Незнакомец был явно нездешним, скорее всего беглым урусом. Теперь такого народа было много в этих местах.

Аиткул понимал, что самым правильным было бы оставить этого человека там, где он его нашёл, и следовать своей дорогой. «Подумаешь, сколько ещё таких людей может встретиться на его пути?»

И скорее всего, он так и поступил бы, но в этот раз что-то его удержало.

Сквозь едва открытые веки на Аиткула смотрели глаза, полные боли и мольбы.

— Аҡылдан яҙҙым (акылдан яздым)! — обругал сам себя зло Аиткул. — Совсем на старости лет ума лишился.

Он знал, что, поступая так, может навлечь на себя и свою семью неприятности, но понимал он и то, что, бросив этого человека одного в холодной степи, обрекает его на неминуемую гибель.

Обхватив тело руками, Аиткул рывком оторвал его от земли и понёс к лошади. Тело человека было настолько лёгким, что он сделал это без особых усилий. Скорее всего, он уже много дней обходился без пищи и так сильно изголодал, что просто не мог двигаться. Аиткул закинул его на холку лошади, уложив ближе к передней луке седла.

Покончив с этим и закрепив свою «поклажу» так, чтобы она в дороге не свалилась наземь, он вскочил в седло, одной рукой придерживая её, а другой держа поводья, направил шагом свою лошадь в сторону стойбища.

Всю дорогу Аиткул мысленно ругал себя за проявленное, как ему казалось, малодушие.

— Э-ге-ге, — повторял он непрестанно.

Это «э-ге-ге» должно было означать: «Старый я дурак, нехорошо помогать беглому человеку».

Русские власти требовали выдавать беглых, всячески при этом угрожая башкирам наказанием.

Бежали крепостные крестьяне от своих хозяев на новые земли, скрываясь от жестокого и бесчеловечного обращения. Бежали старообрядцы, спасаясь от смерти, которая грозила им вследствие церковной реформы патриарха Никона и царя Алексея Михайловича Тишайшего, строя свои скиты в глухих и непроходимых местах, называя их «пустошью».

Встречались и беглые солдаты, бегущие от жестокой муштры и нечеловеческих тягот армейской, больше походящей на вечное рабство, службы, от которой служивый мог освободиться лишь посмертно или получив тяжёлое увечье.

Попадались и лихие люди, скрывающиеся от дыбы или плахи.

Бежали люди с заводов, которые ныне строились русскими колонистами в большом количестве по всему Уралу и Сибири. Они бежали от безысходности и невыносимых условий, в которых приходилось жить и работать на хозяев.

Россия переживала не лучшие времена. Частые неурожаи и, как следствие, обнищание крестьянских хозяйств, ведущее к большим недоимкам, опустошили русскую казну. В то время, как царский двор и близкая ко двору знать утопали в роскоши и нескончаемых развлечениях, требуя ещё больше денег у уже вконец обнищавшего и разорённого народа.

Авдей и был одним из таких горемык.

Добравшись до стойбища, Аиткул спрятал свою «находку» в небольшой пристройке у загона для овец. Тело положили на сложенные прямо на земле овечьи шкуры, обмыли и осмотрели. Кроме ссадин, на теле было множество порезов, но, к счастью, для бедолаги они были не смертельные. Он сильно ослаб, оголодал и был похож на обтянутый кожей скелет, едва мог двигаться.

Поначалу ни сам Аиткул, ни его жена не были уверены, что этому человеку удастся выжить, но продолжали за ним ухаживать, и Авдей понемногу стал поправляться.

Аиткул использовал приобретённый им в военных походах опыт.

В Северной войне, в которой он участвовал в составе башкирских войск, снаряжённых в помощь белому царю Петру I, в одном из боёв Аиткул был тяжело ранен. Пуля навылет пробила ему плечо, он потерял много крови. Только благодаря ему одному известному средству Аиткулу удалось выжить. Используя снадобья, составленные из целебных трав, он смог восстановить свои силы. Аиткула научил этому его отец, а того, в свою очередь, — его отец. Так, из поколения в поколение, в их семье передавались секреты врачевания недугов. Однажды и Аиткул передаст свои знания одному из сыновей. Башкиры с соседних стойбищ, зная о его чудесных способностях, не раз обращались к нему за помощью. Он никому не отказывал. Аиткул не требовал от людей платы, а то, что они давали ему из благодарности за его помощь, он охотно принимал, и в этом не было ничего зазорного. Таков был уклад жизни того времени.

Вот и теперь он поил спасённого им мужика отваром из трав, рецепт которого составил сам.

Почти всю зиму Аиткул терпеливо ухаживал за Авдеем. Заученные на русской службе несколько слов помогли ему побольше разузнать об этом человеке.

Авдей рассказал Аиткулу, что был крепостным в Смоленской губернии, служил у барина на конюшне. Однажды пала любимая лошадь барина, за которую он отдал бывшему её владельцу в уплату целую деревню с людьми. Не знает Авдей, как уж там вышло, но придя в конюшню поутру, он обнаружил бьющееся в предсмертной агонии животное. Вокруг губ выступила белая пена, и лошадь, тяжело дыша, время от времени вздрагивала всем телом.

— Видать, её кто-то беленой чёрной опоил, — предположил Авдей.

Все попытки спасти животное ни к чему не привели. Узнав это, хозяин пришёл в ярость. Он не стал долго разбираться и решил выместить всю свою злость на Авдее.

— Ты почему, собачье отродье, недоглядел! — кричал он, нанося тяжёлые и увесистые удары кулаком в лицо Авдею.

Затем хозяин велел выпороть его и посадить на цепь, будто дикое животное. Пороли его смертным боем кошками. Авдей думал, что отдаст Богу душу. «Лучше уж помереть, — рассуждал про себя Авдей, сидя на цепи, — чем всю жизнь так маяться».

Была у Авдея и семья: жена, детишки малые, только они все померли с голоду. Да и, правду сказать, жизнь крепостного была совсем несладкой. Барин обращался со своими людьми хуже, чем со скотом. Жили его крестьяне впроголодь и в вечной немилости. Вот тогда и решил Авдей бежать от своего барина.

Бежал он в Польшу на вольное житьё. Польские шляхтичи зазывали русских крестьян, обещая им вольницу.

По дороге его поймали и снова били смертным боем, привязали к столбу и держали несколько дней без воды и хлеба. Хозяин решил продать Авдея в солдаты. Записали его в артиллерию возничим.

Жизнь солдатская ещё хуже, чем у крепостного крестьянина. Солдат должен, как бессловесное животное, выполнять приказы своего командира.

— Ходил на Каспий супротив тамошнего хана Эшрефа, — рассказывал Авдей. — В том походе много народа осталось в басурманской земле, не выдержав долгого перехода.

Лишённое нормального провианта и воды войско бесславно вернулось в Россию.

— Несолоно хлебавши, как говорится, не за понюшку табака, оставив в землях тех погребёнными тысячи русских людей, — вздыхая, закончил он, мысленно переживая всё это вновь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 434
До конца акции
6 дней