электронная
360
печатная A5
538
16+
Юрга

Бесплатный фрагмент - Юрга

Роман

Объем:
272 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-5627-8
электронная
от 360
печатная A5
от 538

Юрга

Эпиграф

Бедных слёз перед тобой льются, пока злобно

Ты смеешься нищете; каменной душою

Бьешь холопа до крови, что махнул рукою

Вместо правой левою (зверям лишь прилична

Жадность крови; плоть в слуге твоей однолична).

Мала правда, ты копишь денег, но к ним жаден:

Мот почти всегда живет сребролюбьем смраден,

(Сатира Кантемира Антиоха)

От автора

Этот роман — попытка приоткрыть завесу над теми событиями, которые тщательно скрывались на протяжении длительного времени. А порой они умышленно преподносились в искажённом свете.

Действие книги происходит по большей части на территории Башкирии середины восемнадцатого века. Я попытался максимально правдиво и беспристрастно описать весь ход событий, происходящих в этот период, стараясь предельно точно придерживаться хронологической цепочки.

Вступление

В последних числах декабря 1737 года из Мензелинска в направлении Самары выехала карета. В ней, кутаясь в шубы, сидел человек, которому волею провидения было суждено сыграть значительную роль в жизни многих народов. Возможно, что он и сам до конца не понимал, какое место отвела ему история.

Одни будут называть этого человека гением, романтиком, искателем приключений. Другие увидят в нём воплощение зла и жестокости — на его руках кровь загубленных и искалеченных тысяч невинных душ. Знал ли этот человек в самом начале своего пути о том, как его безумные мечты и фантазии повлияют на людей, для которых они обернутся жесточайшей трагедией?

Он в последний раз выехал из построенного им города Оренбурга, больше он сюда никогда не вернётся. Кирилов умрёт от чахотки в Самаре весной будущего года.

А сейчас он направлялся в город, где к тому времени находился главный штаб Башкирской комиссии.

Стойбище

Солнце окрасило горные вершины. Его робкие первые утренние лучи скользнули по вершинам и медленно, будто нехотя, поползли к подножью, затем в долину и устремлялись всё дальше и дальше, прочь от Уральских хребтов.

Раннее утро. На траве, искрясь серебристым блеском, рассыпались капельки росы, а в низинах, словно белая пелена, повис утренний туман. Он медленно поднимается от реки и растекается по степи будто парное молоко, разливающееся по зелёной глади. Но едва воздух прогреется, и туман растает, взору откроется бескрайняя равнина во всём своём великолепии и величии цветов, запахов и звуков — Великая степь.

Табун лошадей, отфыркиваясь, пощипывает траву, с хрустом пережёвывает её. Лошади, обмахиваясь хвостом, вскидывают головы и встряхивают из стороны в сторону гривой. Они всю ночь паслись в зелёных лугах, наслаждаясь сочными молодыми побегами ковыля.

Речушка, с нависшими по крутым берегам зарослями ивняка, касающимися её глади своими длинными ветвями. Она, змейкой извиваясь, пробивает себе путь меж зелёных холмов и равнины, устремляясь вперёд, искрясь на солнце мелкой рябью, гонимой по её глади ветром, словно бы это были золотистые чешуйки. А вдоль высокого её берега, будто белые головки ромашек, рассыпавшиеся по зелёному полю, уютно расположились летние жилища башкир-кочевников.

Вот над жилищами заструился дымок и по степи пополз запах дыма, немного горьковатого и терпкого, — это женщины, поднявшиеся с первыми лучами солнца, принялись хлопотать по хозяйству, разводя огонь в очагах.

Кое-где над степью разносится мычание коров. За ночь вымя животных налилось молоком и теперь они вели себя беспокойно в ожидании утренней дойки.

Степь пробуждается от сна, наполняясь звуками и запахами нового дня.

С наступлением весны башкиры покидают свои зимовья, выезжают на яйляу. Они делают это так, как делали их отцы, деды от поколения к поколению, из лета в лето, от ранней весны и до глубокой осени, подчиняясь вечному круговороту жизни от самого их рождения и до смерти. У одной из тирмэ хлопотала по хозяйству молодая женщина. Всякий раз, как она начинала двигаться, её расшитая маленькими серебряными монетками одежда издавала звон, словно маленькие колокольчики, звенящие переливисто и мелодично. Одета женщина была, как и все башкирки того времени, в традиционное башкирское платье — кульдяк. Оно спадало ей до самых щиколоток, скрывая в волнистых оборках обутые в сплетённые из лыка сабата ноги. Поверх платья была одета верхняя накидка — бишмят. А голову женщины покрывал цветной с вышивкой платок — кушъяулык. Утром в степи, даже несмотря на летние месяцы, бывает очень свежо, и женщина время от времени поёживалась от холода. Она развела огонь в сложенном из камней очаге, водрузила на установленный над очагом железный треножник большой железный казан и наполнила его водой. Затем она бросила в туда нарезанные куски мяса и накрыла его массивной железной крышкой.

Едва женщина управилась со своими делами, из тирмэ вышел мужчина — хозяин стойбища. Он был одет в сапан — длиннополый халат, поверх такой же длиннополой домотканой рубахи, запахнутый на поясе и обхваченный кожаным ремнём с массивной серебряной бляхой. Голову его покрывал головной убор колаксын — длинноухая шапка. Ноги хозяина стойбища были обуты в итек, с заправленными в них штанами. Тем временем женщина процеживала молоко, которое она надоила, поднявшись до того, как пробудились все остальные члены семейства. Молоко было свежим, парным. Через тоненькую тряпицу, натянутую на горлышко глиняного кувшина, оно пенилось, и от него исходил лёгкий едва уловимый сладковатый парок.

Подойдя к невысокому дастархану, у которого свободно могли расположиться несколько человек, установленного тут же возле очага и возвышавшегося над землёй примерно на четыре карыша, она расстелила поверх него белое полотнище самотканой скатерти — ашъяулык, а поверх неё установила поднос, вырезанный из единого куска дерева и украшенного искусной резьбой. По краям подноса она поставила незамысловатые, вылепленные из красной глины, чаши, которые наполнила молоком, в середине — несколько приготовленных из просяной муки лепёшек и большая чаша, доверху наполненная искрящимся на свету мёдом. Появившаяся неизвестно откуда пчела начала кружиться над чашей в попытках опуститься на неё, но женщина, взмахнув рукой, отогнала её. Подойдя к дастархану, мужчина присел на его край и принял из рук жены наполненную молоком чашу. Отломив от лепёшки небольшой кусок, он обмакнул его в мёд и с нескрываемым наслаждением отправил в рот. Не спеша пережёвывая, запивал всё это парным молоком.

Покончив с едой, он отёр губы широкой жилистой, почерневшей от солнца ладонью с узловатыми пальцами и обратился к женщине:

— Гуляйза бисә (бися), я хочу перегнать табун ближе к стойбищу. Заодно пригоню пегую бейя. Она вот-вот должна ожеребиться, — заметил он. Ранней весной к табуну Аиткула — хозяина стойбища, пристала приблудная кобылица. Откуда она появилась, никто не знал. Поначалу Аиткул не очень-то обрадовался, так как присвой он себе чужую лошадь и найдись потом её хозяин, его могли строго наказать. Но, осмотрев кобылицу, Аиткул не обнаружил на её теле ни одной тамги, которой обычно хозяин метил своих животных, говорящей о её принадлежности к другому роду. Ну, а раз так, то он решил, что кобылица может остаться при его табуне. К тому же Аиткул заметил, что она должна вскорости ожеребиться. Пока она паслась со всем табуном, но было бы разумнее пригнать её в стойбище и держать отдельно от остальных лошадей. Несколько дней назад часть своего табуна Аиткул перегнал на новое место за холмом, где было больше свежего и сочного ковыля, и подальше от посторонних глаз.

Немного помолчав и о чём-то подумав, Аиткул продолжил:

— Ак батша хочет отобрать наши табуны. Я встретил вчера в степи человека, который рассказывал, что из Уфы приходили люди и говорили, что мы будем должны платить больше ясака, и ещё они будут забирать у нас коней. Женщина сокрушённо покачала головой.

— Может нам лучше уйти в дальние степи к Яику, туда им не дойти? — Поинтересовалась она у мужа.

Лицо Аиткула стало хмурым.

— Сегодня в степи неспокойно, не так, как было в прежние времена. Прибыльщики, из Москвы требуют всё больше и больше налогов в русскую казну. Он знал, что новое известие о налогах обязательно вызовет у башкир недовольство и приведёт к насилию и смуте.

Откинув полог, на пороге тирмэ показался мальчик- подросток, сын хозяина стойбища Зиянгир. Едва он успел приподнять полог, как тут же следом за ним, поднырнув под руку брата, выбежала девочка лет пяти — дочь Аиткула и Гуляйзы. Быстро и проворно подбежав к матери, она ухватилась одной рукой за подол её платья и внимательно стала наблюдать за всеми, не произнося ни слова.

На вид Зиянгиру было около двенадцати лет. Круглолицый, с крупными веснушками по всему лицу и оттопыренными ушами, которые из-за короткой стрижки топорщились ещё больше. Как и отец, он был одет в длиннополый сапан, подпоясанную длинным кушаком. В одной руке он держал такую же шапку, как у отца, а в другой у него была камсы. На ногах его были ката. Одежда явно великовата, наверное, она досталась ему по наследству от старших мужчин семьи, причём шапка, когда он надел её на голову, постоянно съезжала мальчику на глаза, и он был вынужден время от времени поправлять её, но это ничуть не смущало его. Он деловито заправил камсы за пояс и, подойдя к настилу, так же, как и отец, получил из рук матери чашку свежего парного молока.

— Атай, — сказал Зиянгир, осушив чашу и обратившись к отцу. — Рыжий мерин вчера захромал. Вечером ведя лошадей к водопою, Зиянгир вдруг заметил, что один из коней прихрамывает на одну ногу. Он осмотрел копыто, увидел, что подкова на нём сбита, а само копыто начало расслаиваться.

Аиткул недовольно покачал головой. По его лицу было видно, что эта новость его сильно огорчила.

— Нужно будет отвести его к хромому Токтару, что бы он подковал его. Тогда запряги гнедого.

Наскоро выпив чашку молока и жуя лепёшку, Зиянгир отправился исполнять просьбу отца.

— Скажи Сагиту, — продолжал Аиткул, — нужно поправить загон для овец. Забор прохудился, того и гляди все овцы разбегутся.

Сагит был старший сын Аиткула. В отсутствии отца он оставался за старшего в стойбище. Он был уже женат и жил с женой и маленьким сыном отдельно. Его тирмэ стояла немного поодаль от отцовской, в знак того, что он уже взрослый и в определённом смысле самостоятельный.

Но главой семьи оставался Аиткул. Именно он принимал все важные решения, члены его семьи, включая старшего сына, должны были беспрекословно подчиняться ему и исполнять все его требования. Таков был обычай.

В башкирских семьях царила строгая иерархия и авторитет отца был непреклонен. Только глава семейства мог принимать участие во всех главных йыйынах, куда собирались главы юрт и наиболее влиятельные башкиры: абызы, мурзы, старшины и тарханы. Ещё до восхода солнца Сагит поехал осматривать новые пастбища, лежащие на востоке.

— Думаю, что надо поменять яйляу ближе к соседям, — сказал Аиткул, внимательно посмотрев на жену.

Гуляйза уловила беспокойство в его взгляде и словах.

— Ата, случилось что?

— Не знаю, — ответил он неопределённо.

Вчера, глядя на заходящее солнце, на катящийся к закату огненно-красный диск на фоне багрового неба, Аиткулом овладело беспокойство. Ему показалось, что в воздухе стоит запах гари. Может это донёсся до него дым от костров с соседних стойбищ, а возможно это был запах пожарищ?

Всю ночь он не мог заснуть. Ночь была душной и Аиткул ворочался с боку на бок. Но, что его действительно беспокоило, Аиткул и сам не знал. Он чувствовал, что что-то должно случиться. Бывает у человека такое необъяснимое предчувствие надвигающейся беды.

— Жизнь в степи не такая, какой была в прежние времена, много лихого народа теперь бродит по округе.

Гуляйза не знала, что ответить мужу, она и сама понимала, что многое изменилось. Повсюду стали появляться чужие люди, некоторые ходили с оружием. Селятся на их землях, строят дома, вырубают и жгут леса, ловят в реке рыбу и охотятся на зверя.

Гуляйза тяжело вздохнула и стала готовить в дорогу мужу и сыну еду. Женщина завернула в чистую тряпицу несколько лепёшек из арпы, приготовленный с вечера талкан, кусок козьего сыра, ломтики сушёного мяса, заботливо всё это уложила в узелок. Затем она принесла два кожаных бурдюка — наполненные один кислым молоком, а другой с водой, и всё это подала мужу.- День будет жарким, — заметила Гуляйза, собирая мужа и сына в дорогу.

Аиткул утвердительно кивнул, но, посмотрев на небо, добавил:

— К полудню будет дождь. Пусть Сагит до полудня сводит животных к водопою. Коровы вылизали все камни, нужно бы им дать соли.

Немного поодаль от стойбища, лениво пожёвывая жвачку, паслись верблюды — два двугорбых гиганта. Время от времени они поднимали головы на длинных шеях, внимательно осматривались по сторонам и, на минуту замирая, устремляли свои взоры куда-то вдаль.

Аиткул посмотрел в их сторону и добавил:

— Нужно бы и их напоить водой.

Гуляйза молча покачала головой.

Авдей

Аиткул взял чашу, наполнил её молоком, отломил половину просяной лепёшки и направился к небольшой пристройке, приютившейся возле кошар. Низкое строение с крытой дранью крышей, стены, сколоченные из прутьев и сверху обмазанные глиной вперемешку с соломой. Вход в постройку преграждал кусок грубой видавшей виды, грязной материи, прикрывающий проём. Он не стал проходить внутрь. Подойдя, постучал рукояткой своей плети по низкой крыше и из проёма, низко нагибаясь, будто кланяясь, появился мужчина с чёрными как смоль нечёсаными космами и такого же цвета длинной спутанной от сна бородой. Одет был мужчина в накинутую на голое тело длинную исподнюю рубаху, которая спускалась ему ниже колен, из-под не торчали худые босые ноги. Аиткул протянул ему чашку с молоком и коротко произнёс, указав рукоятью плети вниз:

— Здесь.

Появившийся на пороге нечёсаный мужик был Авдей. Поздней осенью Аиткул нашёл его лежащим посреди степи. Человек лежал лицом вниз, широко раскинув в стороны руками. Поначалу Аиткул подумал, что наткнулся на мертвеца. Теперь такое случалось часто.

Несмотря на холод, из вещей на незнакомце была только исподняя рубаха, да и рубахой то её было назвать трудно — так, выпачканные в грязи лохмотья.

Не сходя с седла, Аиткул несколько раз объехал вокруг распластавшегося на грязной земле человека, внимательно рассматривая его.

— Тауба, тауба, тауба, — несколько раз произнёс он. Готовый уже пришпорить коня и умчаться прочь от этого злополучного места, он заметил, как человек двинулся и тяжело застонал. На какое-то время Аиткул замер в нерешительности, обдумывая, как ему поступить. Остаться и помочь? Либо побыстрее убраться с этого места, где злые люди совершили грех, ограбив и бросив умирать несчастного? Но бросить в поле беспомощного человека будет ещё большим грехом.

Он спешился с коня и подошёл к незнакомцу, перевернул его на спину и осмотрел.

Человек едва дышал, каждый вздох вырывался из его груди с тяжёлым хрипом. На теле были видны следы от побоев и раны с запёкшейся по краям кровью.

— Эй, — позвал его Аиткул. — Ты кто?

Человек, сделав усилие, приподнял тяжёлые веки и посмотрел на Аиткула. Его губы пытались что-то сказать, но из груди вырвался только глухой шипящий звук.

— Ай, ай, ай, — промолвил башкир. — Плохо дело.

Он размышлял, что ему делать дальше. Незнакомец был явно нездешним, скорее всего беглым урусом. Теперь такого народа было много в этих местах. Аиткул понимал, что самым правильным было бы оставить этого человека там, где он его нашёл, и следовать своей дорогой. «Подумаешь, сколько ещё таких людей может встретиться на его пути?».

И, скорее всего, он так и поступил бы, но в этот раз что-то его удержало.

Сквозь едва открытые веки на Аиткула смотрели глаза, полные боли и мольбы.

— Аҡылдан яҙҙым (акылдан яздым)! — Обругал сам себя зло Аиткул. — Совсем на старости лет ума лишился. Он знал, что, поступая так, может навлечь на себя и свою семью неприятности, но понимал он и то, что, бросив этого человека одного в холодной степи, обрекает его на неминуемую гибель.

Обхватив тело руками, Аиткул рывком оторвал его от земли и понёс к лошади. Тело человека было настолько лёгким, что он сделал это без особых усилий. Скорее всего, он уже много дней обходился без пищи и так сильно изголодал, что просто не мог двигаться. Аиткул закинул его на холку лошади, уложив ближе к передней луке седла.

Покончив с этим и закрепив свою «поклажу» так, чтобы она в дороге не свалилась наземь, он вскочил в седло, одной рукой придерживая её, а другой держа поводья, направил шагом свою лошадь в сторону стойбища.

Всю дорогу Аиткул мысленно ругал себя за проявленное, как ему казалось, малодушие.

— Е-ге-ге, — повторял он непрестанно.

Это «е-ге-ге» должно было означать: «старый я дурак, не хорошо помогать беглому человеку».

Русские власти требовали выдавать беглых, всячески при этом угрожая башкирам наказанием. Но люди продолжали укрывать у себя беглецов.

Бежали крепостные крестьяне от своих хозяев на новые земли, скрываясь от жестокого и бесчеловечного обращения. Бежали старообрядцы, спасаясь от смерти, которая грозила им вследствие церковной реформы патриарха Никона и царя Алексея Михайловича — Тишайшего, строя свои скиты в глухих и непроходимых местах, называя их «пустошью». Встречались и беглые солдаты, бегущие от жестокой муштры и нечеловеческих тягот армейской, больше походящей на вечное рабство, службы, от которой служивый мог освободиться лишь посмертно или получив тяжёлое увечье. Попадались и «лихие» люди, скрывающиеся от «дыбы» или «плахи».

Бежали люди с заводов, которые ныне строились русскими колонистами в большом количестве по всему Уралу и Сибири, — они бежали от безысходности и невыносимых условий, в которых приходилось жить и работать на хозяев.

Россия переживала не лучшие времена. Частые неурожаи и, как следствие, обнищание крестьянских хозяйств, ведущее к большим недоимкам, опустошили русскую казну. В то время, как царский двор и близкая ко двору знать утопали в роскоши и нескончаемых развлечениях, требуя ещё больше денег и уже вконец обнищавшего и разорённого народа.

Авдей и был одним из таких горемык.

Добравшись до стойбища, Аиткул спрятал свою «находку» в небольшой пристройке у загона для овец. Тело положили на сложенные прямо на земле овечьи шкуры, обмыли и осмотрели. Кроме ссадин на теле было множество порезов, но, к счастью для бедолаги, они были не смертельные. Он сильно ослаб и оголодал, и был похож на обтянутый кожей скелет, едва мог двигаться. Поначалу ни сам Аиткул, ни его жена не были уверены, что этому человеку удастся выжить, но сердобольный башкир продолжал за ним ухаживать, и Авдей понемногу стал поправляться.

Аиткул использовал приобретённый им в военных походах опыт.

В Северной войне, в которой он участвовал в составе башкирских войск, снаряжённых в помощь белому царю Петру Первому, в одном из боёв Аиткул был тяжело ранен. Пуля на вылет пробила ему плечо, он потерял много крови. Только благодаря ему одному известному средству Аиткулу удалось выжить. Используя снадобья, составленные из целебных трав, он смог восстановить свои силы. Аиткула научил этому его отец, а того, в свою очередь, — его отец. Так, из поколения в поколение в их семье передавались секреты врачевания недугов. Однажды и Аиткул передаст свои знания одному из сыновей. Башкиры с соседних стойбищ, зная о его чудесных способностях, не раз обращались к нему за помощью. Он никому не отказывал. Аиткул не требовал от людей платы, а то, что они давали ему из благодарности за его помощь, он охотно принимал и в этом не было ничего зазорного. Таков был уклад жизни того времени.

Вот и теперь он поил спасённого им мужика отваром из трав, рецепт которого составил сам.

Почти всю зиму Аиткул терпеливо ухаживал за Авдеем. Заученные на русской службе несколько слов помогли ему побольше разузнать об этом человеке.

Авдей рассказал Аиткулу, что был крепостным в Смоленской губернии, служил у барина на конюшне. Однажды пала любимая лошадь барина, за которую он отдал бывшему её владельцу в уплату целую деревню с людьми. Не знает Авдей, как уж там вышло, но, придя в конюшню поутру, он обнаружил бьющееся в предсмертной агонии животное. Вокруг губ выступила белая пена и лошадь, тяжело дыша, время от времени вздрагивала всем телом.

— Видать, её кто-то беленой чёрной опоил, — предположил Авдей. Все попытки спасти животное ни к чему не привели. Узнав это, хозяин пришёл в ярость. Он не стал долго разбираться и решил выместить всю свою злость на Авдее.

— Ты почему, собачье отродье, не доглядел! — Кричал он, нанося тяжёлые и увесистые удары кулаком в лицо Авдею.

Затем хозяин велел выпороть его и посадить на цепь, будто дикое животное. Пороли его смертным боем кошками. Авдей думал, что отдаст Богу душу. «Лучше уж помереть, — рассуждал про себя Авдей, сидя на цепи, — чем всю жизнь так маяться».

Была у Авдея и семья: жена, детишки малые, только они все померли с голоду. Да и правду сказать, жизнь крепостного была совсем несладкой. Барин обращался со своими людьми хуже, чем со скотом. Жили его крестьяне впроголодь и в вечной немилости. Вот тогда и решил Авдей бежать от своего барина.

Бежал он в Польшу, на вольное житьё. Польские шляхтичи зазывали русских крестьян, обещая им вольницу.

По дороге его поймали и снова били смертным боем, привязали к столбу и держали несколько дней без воды и хлеба, а когда он немного оклемался, отдали в солдаты. Записали его в артиллерию возничим. Жизнь солдатская ещё хуже, чем у крепостного крестьянина. Солдат должен, как бессловесное животное, выполнять приказы своего командира.

— Ходил на Каспий супротив тамошнего хана Эшрефа, — рассказывал Авдей. — В том походе много народа осталось в басурманской земле, не выдержав долгого перехода.

Лишённое нормального провианта и воды войско бесславно вернулось в Россию.

— Не солоно хлебавши, как говорится, не за понюшку табака, оставив в землях тех погребёнными тысячи русских людей, — вздыхая закончил он, мысленно переживая всё это вновь.

Вернувшись с похода, Авдей снова задумался о своём будущем и подался в бега. Долго прятался, промышлял, чем придётся, бывало, что не всегда, по совести, по-христиански поступал.

— Но голод не тётка, — как бы оправдываясь, говорил Авдей. — Кашей не накормит.

Подался он было на Волгу к бурлакам. Таскал с артелью расшивы. Затем справил кое-какие бумаги, добрался до Камы, но и там жизнь была несладкая. Однажды в кабаке свела его судьба с такими же горемыками, как он сам, и уговорили его идти в земли дальние за Яик. Мол, в землях этих жизнь вольная и что барину его ни в жизнь там Авдея не сыскать.

— А для начала мы решили «пошалить». Ох и славно мы тогда погуляли. Ходили по усадьбам и монастырям, грабя и озорничая, а где и «красного петуха» пустим. Бывало, что и по дорогам разбойничали. Но однажды наш атаман сказал, что не может он так более, что тяжела ему стала жизнь наша лихая. Ночью мы пришли в одну церковь, вытащили тамошнего настоятеля, дали ему деньги и велели отслужить панихиду по всем невинно убиенным и по всем безвременно усопшим, просили его об отпущении нам грехов.

После этого мы поделили промеж собой по чести все добро наше и разошлись каждый своей дорогой. Я хотел было податься на юг, в вольные степи, но по дороге случилось несчастье.

Видать, не судьба: набрёл на казачий разъезд, я, знамо дело, сопротивлялся, но куда там… Скрутили, как цуцика, и обобрали они меня до портков. Всё забрали. Ладно, хоть исподнюю рубаху оставили. Она была настолько плоха, что решили они не брать её.

Авдея связали и отправили в Мензелинск, город близ Казани.

Там его держали в колодках с другими ворами, беглыми и бунтовщиками. Есть не давали. Вот он и оголодал сверх меры.

— Много народу померло там, от голода и пыток тамошних мучителей, — говорил Авдей. — На волю был только один путь: либо плаха, либо костёр. Вот я и думаю: прикинусь-ка я мёртвым, по виду то и не поймёшь, одни кожа да кости, авось, они и не заметят. И вправду, куда там разбираться, когда каждый божий день нас по дюжине, а то и больше, богу душу отдавали. Только штыком кольнули разок — другой. Слышу, один другому говорит: «Кажись, преставился». Свалили в сани с другими покойниками и вывезли за город, а там в ров и кинули. А ночью я вылез из ямы той и убежал.

Авдей рассказал Аиткулу обо всём, что с ним приключилось за последнее время, без всякой утайки. Ему хотелось исповедоваться, облегчить душу. И не важно, что Аиткул басурманского рода и магометанского исповедания. Ему хотелось сбросить с души скопившийся в ней тяжёлый груз своего греховного существования, и перед кем-нибудь покаяться.

Возможно, Авдей чувствовал близость своего конца. Но к концу зимы ситуация поменялась и дела пошли на лад.

Пока Авдей выздоравливал, Аиткул думал, как ему следует поступить с ним.

Можно было продать его Бухарским и Хивинским купцам. Но, что-то внутри Аиткула противилось этому решению.

Идя на поправку, Авдей стал подниматься и ходить. Ходил он поначалу тяжело, но всякий раз, как выпадала такая возможность, старался помочь Аиткулу в делах по хозяйству. Со временем Аиткул стал привыкать к Авдею, да и тот не хотел покидать новое место жительства.

— Что ж, — сказал Аиткул, отвечая на вопрос жены, как он намерен поступить с живущим у них урусом, — видно Аллах послал его нам. Пусть живёт у нас, в хозяйстве лишние руки никогда не помешают.

Авдей разбирается в лошадях, что весьма кстати.

— Могу и кобылу подковать, — говорил Авдей Аиткулу, хитро прищуриваясь одним глазом. — Мне бы только силёнок поднабраться.

Аиткул не всегда понимал, о чём говорит этот бородатый урус, но каждый раз утвердительно кивал головой: мол, я тебя понимаю.

Но Авдея это не слишком то и беспокоило. Теперь у него есть крыша над головой и в животе не пусто. И башкирец не очень-то его обременял тяжёлой работой. «А что на чужбине, так везде люди живут», — рассуждал про себя Авдей.

Не всю же ему жизнь, горемычному, по лесам прятаться. А тут какой- никакой, а кров есть, с голоду не помирает, да и Аиткул, видать, человек добрый, незлобивый, и к нему, Авдею, хорошо относится.

Сыскали ему кое-какую одежду. Платье было маловато для Авдея, на целую голову возвышавшегося над Аиткулом.

— Ну и что из того, — опять думал Авдей. — Не голышом же ходить.

Так и остался Авдей у Аиткула в стойбище и за пастуха, и за конюха. Одним словом, делал мужик любую работу, которую ему поручал Аиткул, а тот его в свою очередь исправно кормил и не обижал. Правда, по первому времени объясняться им приходилось с трудом. Авдей не знал башкирский язык, а Аиткул с трудом изъяснялся по-русски.

— Я татарского языка зело слабо разумею, — говаривал Авдей, объясняя своё плохое знание башкирского языка. Несмотря на это, оба, пусть с трудом, но могли договориться. Помогал язык жестов.

— Лошадь, — сказал Аиткул Авдею, указывая в сторону стойбища. — Вай –вай, — добавил он, прихрамывая при этом на одну ногу.

— А, захромала, — догадался Авдей. — Конь захромал?

— Якшы, — сказал Аиткул, видя, что Авдей понял, о чём он его просит.- Якшы, якшы, — скороговоркой повторил Авдей и затряс утвердительно головой.

— Не беспокойся, — продолжил он, — посмотрю я копыто.

Приняв из рук Аиткула чашку парного молока и кусок лепёшки, Авдей перекрестился, осеняя себя крестом.

— Спаси Господь, — он с жадностью опустошил чашу.

Передал пустую чашу Аиткулу. Молоко растеклось по его усам и бороде, оставляя белые следы. На лице Аиткула появилась улыбка.

Заметив это, Авдей тут же обтёр губы рукавом рубахи.

— Премного благодарствую, — сказал он. — Рахмет. Это ещё больше развеселило Аиткула.

— Якши урус, — сказал он и, расплываясь в улыбке, пошёл прочь.

Рождение Метрополии

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 538