электронная
108
печатная A5
332
18+
Ядерный рэп, или Сақтан поездың

Бесплатный фрагмент - Ядерный рэп, или Сақтан поездың

Объем:
174 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-3740-6
электронная
от 108
печатная A5
от 332

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

Новости дня:

1966.02.21 Президент Франции де Голль призывает распустить блок НАТО.

1966.03.10 Франция требует вывода военных баз НАТО со своей территории.

1966.07.01 Франция выводит свои войска из военной организации НАТО.

1966.07.06 50 пленных американских летчиков проведены по улицам Ханоя.

1966.07.31 В Великобритании упразднено Министерство по делам колоний. Часть сотрудников переведена в Министерство по делам Содружеств.

1966.09.27 После убийства молодого чернокожего американца в Сан-Франциско вспыхивают расовые волнения.


Отец мой удивился, когда я ему показал номер «Комсомолки» с большой, на целую полосу, статьей о комсомольских диверсионных группах, действовавших под Москвой осенью 41 года.

— Наш ротный, — обрадовался он, увидев там фамилию какого-то майора, которая соседствовала рядом с Берией и Судоплатовым. — Это что же, теперь об этом можно говорить?

— Как же ты попал в такую компанию? — удивился я.

— Обыкновенно: добровольцы — два шага вперед! Отобрали самых крепких и грамотных. Я был радистом. А чем тебе компания не нравится? Зоя Космодемьянская в одной из таких групп была.

— Я читал, немцы в лес боялись заходить.

— Ага, боялись, такие засады устраивали, любо-дорого… Однажды мы поперлись в лунную ночь через речку, думали, откуда тут немцам быть — лес, зима, мороз. Только зашли на середину, они три мины бросили, лед покрошили и даже стрелять не стали, потому что по их понятиям человек в мокрой одежде по такому морозу не выживет.

— А вы костер развели? — догадался я.

— Какой костер? — возмутился отец моему легкомыслию. — Спичку в лесу зажечь нельзя было. Под елкой залегли в снегу — и просохли. Никто даже чихать не начал, вот удивительное дело, — мечтательно вспомнил он, уже обремененный многими болезнями. — Немцы в лесу нашем лазили так же, как и мы. Помню, отошли как-то утром от ночевки, ну, минут пять, наверное. И один из нас вдруг вспомнил, что ножик оставил, которым банку открывал. Упросил командира одному вернуться. Тот долго не соглашался, но потом разрешил. Ждем десять минут, двадцать, а того нет. Решили все вместе вернуться. Через пять минут вышли на место ночевки — следы борьбы, кровь на снегу. А ведь было тихо, ни стрельбы, ни криков. Но самое страшное, это оказаться раненым в отряде…

— Ну, что, свои добьют, что ли? — спросил я.

— Разное бывало — и свои, и сам, но не в нашей группе, — отмел отец возможные расспросы.

— Но ты же был ранен? — настырно допытывался я.

— Это уже на выходе из рейда, — оправдался он, — меня рация спасла, спину прикрыла, а поясницу осколками посекло.

Следы этого ранения я видел на его спине — ближе к пояснице кожа была покрыта бугорками, которые не брал загар.

— Я в госпитале лежал, когда немца уже от Москвы погнали. А мне это даже в солдатскую книжку не записали. Они встречаются, наверное, — сказал он, глядя на статью.

Желая сделать отцу подарок, от большого ума, я написал в военкомат и довольно скоро получил ответ, что Смоктий Петр Трофимович, 1919 года рождения, в списках бойцов, воевавших под Москвой в специальных комсомольских диверсионных отрядах в октябре-ноябре 1941 года, не числится.

Отец был смущен и подавлен этой новостью, ведь получалось, что он мне все врал. Я-то верил и знал, что все было так, как он мне рассказывал, а он не понимал, почему государство от него отреклось и не хочет подтвердить очевидные факты.

Я вспомнил эту историю, когда узнал, что некоторых солдат, погибших в Чечне, официально считали пропавшими без вести во время самовольной отлучки из воинской части около Свердловска. Потом было еще много разных скандальных эпизодов, ставших достоянием гласности, по поводу участников войн Советского Союза, которые это государство, само приказавшее долго жить, как бы не вело — в Африке, на Ближнем Востоке, в Латинской Америке. Какие еще участники, если войн не было?

Поэтому я не очень удивился, когда на просьбу подтвердить мое участие в ядерных испытаниях на Семипалатинском полигоне получил однозначный ответ, что я там не служил.

Так вот, господа захватчики и агрессоры, прежде чем напасть на Российскую Федерацию, хорошенько проверьте, где ее солдаты. Очень велика вероятность, что они совсем не там, где вы ожидаете их встретить.

А я, как и мой отец, попробую рассказать обо всем, чего не было и не могло быть.

Обо всем по порядку.

Проводы

Новости дня:

1967.01.25 Около 70 китайских студентов, возвращавшихся из Европы в КНР, блокировали мавзолей Ленина на Красной площади в Москве. После подавления беспорядков они были высланы в Китай.

1967.01.26… Хунвэйбины («Красные стражи») начали осаду здания советского посольства в Пекине как ответный шаг на высылку китайских студентов из Москвы.


Когда мой отец, сорокашестилетний мужик, прошедший войну, глядя на меня на проводах, вдруг заплакал, я впервые понял, что буду чувствовать на собственных похоронах: все слова уже сказаны, все объятия и поцелуи совершены, пора заколачивать крышку и уносить…

Всех призывников загнали в дом культуры имени кого-то и на дармовщину запустили фильмы о Великой Октябрьской революции. И вот, сидим мы в холодном темном зале, как непротрезвевшие души в ожидании Харона, перевозящего умерших через Стикс, а на том берегу, на белом саване экрана, вовсю уже резвится Владимир Ильич Ленин, про которого я точно знал, что он-то уж умер.

Харон куда-то запропастился, а в это время нас построили в фойе на фоне фотографий ударников социалистического труда, и команда военкома начала привычный шмон для отжатия водки призывников.

Первую бутылку они отняли довольно безболезненно под вялые протесты «не имеете права», но военных чиновников подвело желание придать этому произволу воспитательный характер, и они завели речь о том, что каждая утаенная от них бутылка может стать источником преступления и пробивает брешь в обороноспособности страны, а поэтому лучше будет, если мы добровольно отдадим подрывной продукт в их надежные руки.

Речь эта, с фальшивым пафосом произнесенная нетрезвым капитаном, задела за живое, и один парень, до которого еще даже очередь не дошла, достал из сумки бутылку «Столичной» и со словами:

— Да, подавитесь вы, бляди! — шарахнул ее об пол.

Повисла напряженная тишина.

— А вот за это мы тебя, — начал было сурово капитан, но все только развеселились.

— Что, в армию заберете? — под общий хохот спросил толстый языкастый парень.

Капитану хватило мозгов не усугублять ситуацию, и дальнейший отбор водки проходил уже в кабинете директора клуба в индивидуальном порядке и с гуманным откатом хозяину бутылки. Ребята выходили оттуда, жуя бутерброды или просто куски колбасы, отрезанные щедрой, но нетвердой мужской рукой.

— А у тебя водки нет? — разочарованно спросил капитан, основательно перерыв мою сумку.

— Не хочу подрывать обороноспособность государства, — браво ответил я.

Капитан посмотрел на меня со смертельной скукой и сказал:

— Запомни первое армейское правило — меньше пиз..ишь, дольше живешь. Зови следующего.

В клубе мы прокуковали с шести утра до пяти часов вечера, потом нас отвезли на станцию и посадили в электричку «Щелково — Москва». Эта станция «Щелково» до сих пор сохранилась такой, как будто на дворе сорок первый год, и немцы уже у самой Москвы. Когда там случается бывать, все время вспоминается картина Дейнеки «Оборона Петрограда», где люди с винтовками решительно шагают по переходу над желдорпутями.

Для киношников на этой станции и придумывать ничего не надо — дорисовать на компьютере тревожный малиновый закат и летящие бомбить Москву юнкерсы, а по переходу пустить переодетых солдатами студентов театральных вузов, только проследить, чтобы на ногах у них не было кроссовок, а на плечах были трехлинейки, а не АКМы. Ведь если верить авторитетным военным историкам, черпающим свои сведения из бездонных сверхсекретных ведомственных архивов, в ту войну АКМы были только у трех человек: у Сталина — золотой, у Жукова — серебряный, и у Берии (две штуки), склепанные в курчатовских шарашках из обломков НЛО, похищенных до кучи с ядерными материалами с секретной базы ЦРУ в Лос-Аламосе.

В Москве мы стройной гурьбой перешли Комсомольскую площадь, с Ярославского вокзала на Казанский, и, спустя три часа, уже ехали в январскую ночь на поезде «Москва — Алма-Ата».

Время от времени возникали споры, куда нас везут, но сержанты сопровождения только улыбались, как Будды, и ничего не говорили. Это было наше первое соприкосновение с военной тайной.

В вагоне быстро установились армейские порядки: в первом и последнем купе назначили дневальных, которые не должны были никого впускать и выпускать из вагона, и наши бывшие товарищи моментально превратились в «держиморд».

— Куда идешь?

— А тебя это колышет?

— Сержант не велел выходить.

— А пошел он.

Но в это время появлялся сержант и начинал демонстрировать нам систему армейского подавления, состоящую пока из глухих угроз — взять на заметку, а по прибытии в часть «посадить на губу» и «устроить райскую жизнь». У одного сержанта это получалось убедительно, у другого — не получалось совсем, видно было, что врать он не умел и не получал удовольствия даже от притворного нашего испуга. Но второго как раз слушались, а первого опасались, но не повиновались.

К вечеру второго дня у всех стало иссякать курево, сигареты кончились даже в буфете вагона-ресторана, и все вынуждено перешли на кубинские сигары, которые в то время считались чем-то вроде махры, такие же дешевые и крепкие. И вот все призывники задымили тонкими сигарами «Romeo y Julita», «Partagas», «Montecristo», а у «плохого» сержанта появился металлический пенал толстенной, с палец, сигары «H. Upmann», который он всем демонстрировал как намек, надо понимать, на кратчайший путь к его сердцу.

Перекуры с сигарами стали долгими, а за окном тянулось бесконечное белое пространство, не обезображенное следами человеческой деятельности, и только появлявшиеся изредка рядом с железной дорогой домики обходчика или обходчицы, судя по детским вещам, деревянно, словно они вырезаны из фанеры, раскачивающимися после стирки на провисших веревках, намекали нам о том, что в СССР люди могут жить везде.

Я был доволен, что нас везут в глушь, очень не хотелось служить даже рядом с каким-нибудь поселком городского типа и испытывать его соблазны, но за Волгой они же тоже были, и мы снова и снова начинали играть в города.

В вагоне откуда-то появились две гитары. Все перепробовали свои силы, но охотно слушали только Серегу, Серого, как его все сразу стали звать. Песен он знал, наверное, миллион, за все время, пока мы ехали, он почти ни разу не повторился, но одну песню его постоянно просили исполнить, несмотря даже на его сопротивление, так она ему, в конце концов, обрыдла.

— Мама ты спи-ишь, а тебя одевают,

В тот самый чужой незнакомый наряд,

И люди чужие над мамой рыдают,

И свечи воскОвые тускло горят, —

тоскливо выводил он, и все затихали, перебирая нехитрые воспоминания или пытаясь заглянуть в свое будущее, показывавшее из рукава пока только три карты, три года непонятной солдатской службы. Шестерка, семерка, а дальше ничего не видно, рябит в глазах от сигарного дыма.

Серый мастерски исполнял любую песню на заказ — хоть Окуджаву, хоть Высоцкого, правда, Высоцкий у него звучал чисто конкретно как лагерный бард, а у Окуджавы появился очень органичный цыганский надрыв, но он пел и какие-то незнакомые песни. Даже в передаче Эдуарда Успенского «В нашу гавань заходили корабли», куда писатель затаскивал песни, рожденные без ведома Главлита, я не слышал ничего подобного. Но странное дело, Серега ничего не слышал о Галиче и Киме, которые были уже популярны в то время. Я пытался напеть ему что-то, чтобы он вспомнил, и ничего, как будто он жил в другое время в другой стране.

В Семипалатинске мы пересели на другой поезд, составленный из вагонов пригородных электричек невиданной тогда комфортности — с мягкими сиденьями. Часа через три проехали станцию со сказочным названием «Половинка».

— Половинка чего? — стали мы приставать к сержантам. — Это значит, скоро приедем?

Они только загадочно улыбались, и все поняли, что у этой веревочки, которая вилась четыре дня, скоро будет конец. Всех вдруг охватило дикое возбуждение, даже нашлась какая-то выпивка, с пробуждающейся солдатской сноровкой приобретенная при пересадке. Выпили все и, прощаясь с прежней жизнью, начали рвать на себе одежду, сначала кто-то для смеху оторвал карман рубахи, потом воротник…

Подъезжая к станции с кладбищенским названием «Конечная», мы уже были готовы к реинкарнации в солдатской оболочке, на многих вместо гражданской одежды висели лохмотья.

Обходя наш оборванный строй, встречающий нас капитан громко пожалел:

— Жалко, вы на один день опоздали. Вам бы вчера в таком виде приехать.

— А почему, товарищ капитан?

— Вчера здесь минус сорок было. В баню, — приказал он

И вот здесь-то, в бане, судьба, пожалевшая и не заморозившая наши полуголые тела, одетые в ошметки, наказала нас за то, что мы, дав волю чувствам не лучшего разбора, бездумно порвали то, что котировалось среди дембелей 66 года выше всего — нейлоновые рубахи. А ведь даже за нейлоновые носки давали одну, а то и две пачки сигарет. Мы как бы вернулись в СССР 61 года, когда всего этого почти не было, и нейлоновые рубахи дарили на свадьбы и юбилеи, как самые дорогие вещи, которые просто так не купишь.

Дембели смотрели на нас, как на придурков, которые совершенно не знают цену настоящим вещам, и нам нечего было возразить, придурки и есть. Сколько курева и чая можно было бы получить за здорово живешь, просто за то, что становится мусором, когда сбрасывается гражданская оболочка, и вместо нее появляется солдатская.

Конечно, можно было свою одежду отослать домой, но течение армейской жизни очень сильно этому препятствовало. Я обещал отцу отправить обратно его драповое пальто, и поэтому, когда перед строем в ШМС, куда нас всех определили, объявили, что желающие отослать гражданские вещи домой могут выйти из строя, я с готовностью остался в казарме, ожидая дальнейших указаний. И дальнейшие указания скоро последовали. Пришел прапорщик, построил нас и повел на улицу. Там нам предложили рукавицы, кирки, ломы, лопаты, носилки, и мы два часа долбили старую кирпичную кладку, намертво схваченную хорошим старым бетоном. Потом дробили добытый кирпич кувалдами, и этим молотым кирпичом драили сортир, чуть не написал — мужской, но в армии тогда других не было.

Так повторилось еще два раза, на четвертое предложение отослать вещи домой я уже выйти из строя мужества не нашел. А мой земляк отправил-таки, с пятого или шестого раза. Отец на меня обиделся, и я, в оправдание, рассказал ему всю эту историю, но она даже мне уже не показалась убедительной. Слабость для своего оправдания требует гораздо больших усилий, чем необходимо для ее преодоления.

Первый развод

Новости дня:

1967.01. На космодроме мыса Канаверал при проведении наземных испытаний ракеты-носителя «Сатурн-1Б» и космического корабля «Аполлон-1» произошёл пожар в кабине корабля. В этот момент в ней находились американские астронавты Вирджил Гриссом, Эдвард Уайт и Роджер Чаффи, которые погибли.

1967.03.31 Верховное командование НАТО переезжает из Франции в Касто, Бельгия.


Первый развод был уже на следующий день после прибытия на полигон. Когда все побежали на улицу строиться, внизу в подъезде с непривычки случилась давка, потому что дневальные, по заведенному порядку, вымыли лестницу, и нижний марш перед выходной дверью успел покрыться ледяной коркой. Потом мы уже знали об этой засаде, но в первый раз шишек набили, хорошо еще, что обошлось без переломов.

Наши казармы были в четырехэтажных зданиях рядом с плацем, большим выметенным асфальтовым полем с монументальной трибуной на краю. Каким-то чудом мы довольно быстро построились лицом к этой трибуне под презрительными взглядами взгромоздившегося на нее начальства.

Светло-фиолетовым морозным утром над плацем поднимался легкий парок от дыхания тысячи солдат. Матово поблескивали медные трубы военного оркестра. Казалось, что сейчас объявят о чем-то роком и значительном, о вероломном нападении Тамерлана, например, и мы прямо с плаца, не вооруженные, не жрамши, под звуки военного марша двинемся навстречу врагу.

Но жизнь оказалась мудрее и проще. Для начала нам объяснили, что мы попали в Школу младших специалистов, военное учебное заведение, которое за несколько месяцев готовит из гражданского раздолбая-солдата, который сможет чего-то, без большого ущерба для Родины, включать, и с которого хоть что-то, в случае ущерба, можно спросить.

Под конец командир части рассказал о вчерашней самоволке троих солдат из разных рот, которые, встретившись у женского общежития и распив спиртные напитки, затеяли драку, в результате которой одному из них проломили голову штакетиной.

Над строем словно пробежал ветерок сомнения, да и позади командира части офицеры тоже что-то стали оживленно обсуждать. Он полуобернулся назад, прислушался к разговорам и скомандовал:

— Отставить! Поясняю: конечно, штакетиной невозможно проломить голову в зимней шапке, но в этой штакетине был гвоздь!

Это объяснение моментально примирило всех спорящих, а новобранцы узнали, что в самоволку уйти здесь просто, выпивку достать можно, где-то здесь рядом есть женское общежитие, и все может кончиться благополучно, если не хватать первую попавшуюся штакетину с гвоздем.

Всюду — жизнь.

В предпоследней войне из-за женщины

Развевающимся ножом

Был один человек покалечен,

Неизвестный ни до, ни потом.


Он ругался, от ран кончаясь,

Но, отталкивая врачей,

Все смотрел, как вдали качались

Пары созревавших щей.

Я попал в роту «засовцев», операторов засекречивающих устройств, превращающих человеческую речь в голубиное воркование. Через три месяца учебы я должен был работать на этом аппарате, напоминающем пишущую машинку, со скоростью 120 знаков в минуту. У меня был потом, на гражданке, начальник, который в армии был сержантом учебной роты, готовившей «засовцев», только в Харькове. Так вот, особо важные бумаге по работе он печатал сам, и все машбюро сбегалось посмотреть, как легко, с какой скоростью и артистизмом он это делает. Он читал страницу и печатал, не глядя на клавиатуру, всеми десятью пальцами. На всю печать он тратил ровно столько времени, сколько нужно было, чтобы прочесть текст. И я мог бы стать таким сверхчеловеком, но фатум, фортуна, жребий, карта, фишка, рука провидения и десница рока, — все вместе поднатужились и перевели уже начинавшую ржаветь стрелку на линии моей судьбы.

После принятия присяги, где-то на пятый день занятий по специальности, во время перерыва я пошел в читальный зал, где были довольно свежие подшивки журналов. Я листал «Советский экран», когда в зал вбежал мой земляк, мой однокашник по техникуму, служивший со мной в одном взводе, Боря Грушевин и стал тянуть меня к выходу.

— Что случилось? — спросил я, испугавшись, что, может быть, из дома пришла какая-нибудь плохая весть.

— Там пришел «покупатель», — не разжимая губ, прошипел он.

— А я здесь при чем?

— Ты же сам говорил, что хочешь остаться здесь, на полигоне.

Я действительно это говорил. Мне не нравилось, что в ШМС все делается по команде и строем. Где-то я это уже видел. У психиатров это навязчивое ощущение называется дежавю. Потом, когда увидел на плацу портреты героев войны, вспомнил, где это было — в пионерском лагере, там тоже вокруг стадиона стояли портреты героев войны, только юных диверсантов и подпольщиков. А потом, когда я уже служил на площадке «Г», к нам в команду вернулся дослуживать один парень из дисбата. «Там то же самое», — сказал он, когда я поделился с ним этим наблюдением. Конечно, это большая роскошь — служить в армии и не ходить строем, но помечтать-то можно, тем более, что я видел, марширует только ШМС, остальные заняты какими-то другими делами, полигон все-таки.

Кроме того, после окончания ШМС нас должны были еще куда-то послать, а здесь я уже начал привыкать, и вечером, когда наши занятия кончались, и мы строились на улице, чтобы идти на ужин, с городского катка, как во Фрязино, доносилась музыка и девичьи голоса.

Когда мы с Грушевиным подошли к дверям нашей учебной аудитории, то увидели человек десять, окруживших высокого богатырского вида старлея.

— Вот он, — сказал кто-то, и я оказался перед офицером-«покупателем». Это был не первый случай переманивания из нашей ШМС в местные службы, но наши ребята шли на это неохотно, опасаясь стариковского гнета, от которого в ШМС были защищены, поэтому капитан, приглашая меня, постарался придать этому моменту некоторую торжественность.

— Вы любите радио? — спросил он меня, как в фильме «Старшая сестра» спрашивает актриса Доронина — «Вы любите театр?».

— Я без ума от него, — ответил я, не удержавшись, так же фальшиво.

— А вы хотели бы работать на метеостанции?

— Да он радиолокационный факультет закончил, — вступились за меня оскорбленные никчемностью предложения товарищи.

— Вы, наверное, представляете себе метеостанцию по старинке, как деревянную будочку с термометром, а наша метеостанция — это подразделение, вооруженное современнейшим оборудованием. Хотели бы вы стать командиром радиолокационной станции? — старлей одним махом разметал ряды моих защитников.

Я посмотрел на своих техникумовских и боевых друзей, и мне показалось, что между нами уже пробежала какая-то отделяющая нас трещинка. Я уже почувствовал себя отдельно от них:

— Согласен, — сказал решительно я, — заявление надо писать?

— Нет, просто назовите свою фамилию.

— Смоктий, рядовой, 3-я рота

— Это я знаю, — небрежно бросил старлей.

— Вить, скажи и за меня, — прошептал Боря Грушевин.

— Товарищ старший лейтенант, а вам не нужен еще один специалист того же профиля, выпускник техникума? — спросил я уже почти панибратски.

— Посмотрим, — уже вполне обыденно сказал капитан. — Фамилия?

— Рядовой Грушевин, — рявкнул Боря, как будто он стоял в строю лейб-гусар, а перед ним был Император Павел.

Старший лейтенант удивленно повел бровью, но, как оказалось потом, подобные аттракционы он любил.

— Зря ты за Грушевина хлопотал, — сказал мне вечером парень, который учился с ним в одной группе.

— А что, большое говно?

— Сам посмотришь, — не стал он вдаваться в подробности.

Настроение от того, что я, выручая товарища, свалял дурака, было скверное, но вдруг мне в голову пришла мысль, что я все равно сделал ход в правильном направлении, ведь не зря же мне вдогонку послан такой, как Боря Грушевин. В природе должно сохраняться равновесие везения и невезения.

Новая жизнь

Новости дня:

1967.03.02 Проходит 9-я церемония вручения «Грэмми». Запись года: Фрэнк Синатра (Frank Sinatra) — «Strangers in the Night» из альбома «Sinatra, a Man and His Music». В числе номинантов были Джон Леннон и Пол Маккартни с песней «Michelle».

1967.03.06 Светлана Аллилуева, дочь Сталина, обратилась в американское посольство в Дели с просьбой предоставить ей политическое убежище.


На следующий день за мной явился каптёрщик третьей команды инженерной группы испытательного полигона Полыгалов, бойкий разговорчивый малый с ухватками современного менеджера. Он моментально выправил аттестат, сказал, что я имею право взять с собой (это был последний шанс спасти отцовское пальто, но я предательски даже не вспомнил про него), и я вышел из казармы ШМС свободным человеком. Я это почувствовал по взглядам, которыми меня провожали земляки.

Проходя мимо солдатского кафе, я угостил Полыгалова чаем с пирожным и затарился двумя пачками сигарет «Стюардесса». Все это время Полыгалов рассказывал мне о том, что такое метеотделение. «Третья команда, а не рота, — уточнил он, — это главное подразделение испытательного полигона, многие солдаты которого работают (меня очень порадовало это слово) в исследовательском центре за пределами военного городка, поэтому у них двойное подчинение — в казарме одни офицеры — старлеи и капитаны, а на работе другие — майоры и полковники. У многих солдат допуск такого уровня, что и не всякий офицер из третьей команды туда попадет».

Казарма третьей команды размещалась в двухэтажном насыпном бараке, но он был более обжитой и уютный, чем кирпичные блоки ШМС, забитые внутри под завязку двухэтажными железными кроватями, застеленными так, как будто на них никто никогда и не ложился. Здесь кровати были похуже, некоторые заметно продавленные, застеленные аккуратно, но без армейского психоза. Оказывается, во время подготовки к взрыву, «работе», как здесь говорят, состав команды сильно меняется, увеличивается или уменьшается за счет командируемых в степь, поэтому количество коек не совпадает с личным составом. В углу казармы был оборудован уголок культуриста с разными самодельными снарядами, изготовленными из свинцовых кирпичей и блинов разных размеров, которые насаживались на гриф тяжелоатлетической штанги. Над всем этим висел плакат, посвященный 20-летию Победы над немецко-фашистскими войсками. Полыгалов приподнял край плаката, и под ним я увидел вырезанные страницы из журнала американских культуристов «Muscle builder», обложки польских, венгерских, югославских журналов со звездами бодибилдинга — «Белым бомбардировщиком» Дэйвом Дрейпером, Гарольдом Пулом, симпатягой Дэном Ларри, «Звездой звезд» Фрэнком Зейном и еще десятком улыбающихся крепышей.

И таких же крепышей я увидел в каптерке старшины Ширкунова, но не на плакатиках, а вживую: все «старики», а их там было человек шесть, еле помещались в не тесном в общем-то помещении из-за своих бицепсов, трицепсов и дельтовидных мышц, отчего казалось, что именно здесь находится международный Центр здорового тела. Это были заслуженные матерые старики 44 и даже 43 года рождения, переслуживавшие уже почти по полгода.

— Вот, привел радиста на метео, — представил меня Полыгалов.

— Откуда будешь? — приветливо спросил меня старшина.

— Из-под Москвы, город Фрязино.

— Вить, в твое отделение бойца привели, — показал на меня старшина вошедшему сержанту, высокому атлету, похожему на Олега Даля. — Вот твой командир, сержант Виктор Собчук, — представил его мне старшина. — Знаешь, он откуда? Фрязино, где-то под Москвой.

— Елки-палки, — изумился мой новый командир, — а я из Щелково.

Тут я чуть не упал.

— Земляки, что ли? — спросил Ширкунов.

— Ближе не бывает, — подтвердил Собчук, — пять километров.

— Наш военкомат в Щелково, я оттуда и призывался, — радостно сказал я, доставая сигареты и протягивая моим новым собратьям по ядерному оружию.

Все посмотрели на старшину. Он вначале замялся:

— Вообще-то в каптерке не положено курить. А, — решился он, увидев мою растерянность, — давай за знакомство, но потом здесь ни-ни, — показал он на пачку.

Все взяли по сигарете, закурили.

— Хе, — продолжал удивляться Собчук, — хрен знает куда уехать, чтоб земляка из Фрязино в отделение получить.


Чтобы попасть на метеостанцию, нужно было выйти из военного городка по специальной записке. От КПП шло три дороги. Налево — в городок Курчатов, похожий на обычный районный центр, где были магазины, женские общежития и офицерский дом культуры, перед которым мы однажды маршировали в какой-то праздник. Прямо в ста метрах находился другой КПП, через который можно было попасть в научно-исследовательскую лабораторную воинскую часть, где проводились таинственные опыты, о которых никто друг другу ничего не рассказывал. Я только однажды побывал там. После ахового солдатского ремонта мы соскабливали безопасными лезвиями краску со стекол на окнах и скоблили осколками стекла заляпанный красным лаком паркет в комнате, где посередине, за толстой грубо покрашенной, с потеками, кубовой краской решеткой мертво серела какая-то металлическая громада, похожая на вырванную из шахты кабину лифта с множеством разноцветных лампочек на фасаде.

— Это электронно-вычислительная машина, — со значением произнес тогда старший лейтенант Белоглазов, давая понять, что мы находимся у алтаря новой веры в животворящую созидательную мощь ядерного оружия.

Если же, выйдя из КПП, взять сразу вправо и пройти метров четыреста между глухими бетонными заборами нашего городка и научной части, то окажешься лицом к лицу с открытой степью, исполосованной следами машин, вывернувших из-под неглубокого снежного покрова песок и суглинистую пыль. Эти четыреста метров я вполне прочувствовал, когда мы с Володей Гилевым ночью перли на себе теннисный стол, украденный у стройбатовцев. Операция лихая и дерзкая, нам даже пришлось прислонить его к бетонному забору и спрятаться за ним, когда посередине этого проезда нам повстречалась патрульная машина. Лист фанеры, брошенный кем-то у забора патруль не заинтересовал, а то хороши бы мы были. Здесь до метеостанции уже совсем близко, только свернуть за угол прямо под…

— Это еще что за табор? — остановил нас молодой лейтенант, когда мы свернули у караульной вышки.

Он командовал сменой часовых, которые по уставу, из рукава в рукав, передавали друг другу караульный тулуп.

Сержант Собчук козырнул лейтенанту и доложил, что метеотделение следует на метеостанцию для несения службы.

— Они всегда здесь ходят, — поддержал Собчука разводящий сержант, — вон оно, метео, — показал он вдоль забора научно-исследовательской части, где ровно посередине, метрах в ста пятидесяти от угла, и находилась огороженная колючей проволокой территория метеостанции с еще незнакомыми мне постройками.

— Так вот этот бардак надо заканчивать. Давайте, радиус пятьдесят метров, в обход вышки — шагом марш, — решительно скомандовал лейтенант.

Я видел, как у Собчука заходили желваки на скулах:

— Отделение, в обход вышки, — с угрозой скомандовал он, переглянувшись с караульным сержантом, который, извиняясь, пожал плечами, — бегом марш.

Когда мы прибежали на метео, смена караула у вышки уже закончилась, и весь наряд шел вдоль забора в нашу сторону, чтобы пройти через метео к вышке на другом углу. Когда они подошли к нашей калитке, Виктор как раз запирал ее на большой амбарный замок.

— Что это значит? — возмутился лейтенант. — Откройте калитку.

— Это значит, — ответил ему сержант Собчук, — что проход через территорию метеостанции закрыт. У нас тут приборы, техника, материальные ценности, — указал он на зиловские колеса, накрытые куском брезента. — Хотите, я начальника позову, полковника Воропаева, он это вам по-другому объяснит. Ему давно не нравится, что по его территории чужие шастают.

Лейтенант тоскливо взглянул на целинные сугробы, которые у изгороди были заметно глубже, чем в степи, на огромное, с футбольное поле, пространство метеостанции, которое они могли бы пересечь, как раньше, по расчищенной дорожке у домика, но делать было нечего, отступать ему было нельзя:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 332