электронная
340
печатная A5
511
18+
XXI хромосома

Бесплатный фрагмент - XXI хромосома

Роман-притча

Объем:
204 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-2361-8
электронная
от 340
печатная A5
от 511

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Краткая творческая биография автора

Родился 11.07.1959, с. Хоржешть, Котовского (ныне Хынчештского) р-на. Проживает в с. Суручень Яловенкого р-на. Журналист.


Образование

Филологический факультет Кишинёвского государственного университета (1981—1986); Курсы переводчиков, Рига, Союз писателей Латвии (1988—1990); факультет журналистики УЛИМ, Кишинёв (2003—2006).


Переводы рассказы

Переводы с латышского на молдавский в журнале «Femeia Moldovei», 1989; рассказы «Vizite de politețe» («Визиты вежливости»), «Lecții de etică» («Уроки этики») в сборнике «Dintre sute de catarge», «Литература артистикэ», 1990; «Взятка Богу», рассказы, «Tipocart print», 2016; «Игра-мечта», рассказ, «Cartier», 2016.


Документальные фильмы

«Государственный переворот» «TV Teleradio Moldova» (1993) — соавтор;

«Пресса в США», «TV Teleradio Moldova» (1993) — автор;

«Кочулия — страна «кэчул» ГИА Moldpres, (2007) — продюсер;

«Кэприянский монастырь» «TV Teleradio Moldova» (2008) — сценарист.

Литературные премии:

«Автор 2012 года (проза)». Журнал «Наше поколение». Рассказ «Взятка Богу»

Дипломант Международного конкурса «Лучшая книга года» 2018, Франкфурт, Германия. Роман «XXI хромосома»


I

В то хмурое мартовское утро я встретил Цыпу на склоне горы в зарослях молодой акации. Даун стоял как вкопанный в старом солдатском плаще и глазел в свой чёрный планшет размером с книжечку. Увлеченный компьютерной игрой, Цыпа порядком отстал от своих коз, которые лазили по тонким влажным стволам деревьев. Из-за неурожайного года сельчане выпустили домашний скот со дворов задолго до дня первого выгона. Я спускался трусцой по крутой тропинке, жадно вдыхая щекочущий ноздри прохладный воздух. Футболка, верхняя часть куртки и шорты промокли от пота. Пытаясь сбавить скорость, я скользил кроссовками по жёлтой мягкой траве, задевая голыми ногами бородатые козьи морды — белые, чёрные, рыжие… Тяжёлый стадный запах сбивал утреннюю свежесть, но прикосновение к мокрой шерсти было приятным. Пастух от неожиданности выпучил глаза и поднял свою клюку, отвечая на приветствие.

Через десяток шагов меня осенила мысль, что Цыпу едва ли удивила наша внезапная встреча. Не было у него и знакомого мне осуждающего праздный образ жизни взгляда, который выказывают крестьяне, особенно в начале весны, когда голова идёт кругом от забот. Широко разинув рты, козлики вещали мне вслед апокалиптическим блеянием, выпуская лёгкий пар.

Моя догадка оказалась верной. У открытой калитки дома напротив колодца меня остановила мать пастуха — старуха Калипсо, бережно опуская на землю цинковое ведро с водой.

— И вам доброго дня! — сказал я в ответ, снимая потяжелевшую от пота хлопковую панаму, чтобы вытереть лицо.

— Не знаю, как и начать, сынок, — всхлипнула она, и я всё понял. Рыцарь, наш сосед и высокий государственный чиновник, опять не сдержал слово. Именно это и выражали полные тревоги глаза Цыпы! Уже месяца три как совместными усилиями мы пытались добиться у начальника помощи в одном деликатном деле. Хотя все кругом считали Цыпу слабоумным, у него сроду не было медицинской справки, удостоверяющей болезнь. Достать такую справку — дело не плёвое, но ведь не для советника Президента! Я рассчитывал не на добросовестность, а на честолюбие Рыцаря. И потом, Цыпа как-никак был его родственником, хоть и дальним.

Калипсо давно бы махнула рукой на местных и районных бюрократов, но к новому витку борьбы за справедливость её подвели слухи о возможной войне. По соседству, на расстоянии менее суток езды на танке, восток Украины истекал кровью в неожиданном, безумном и братоубийственном конфликте с Россией. Телевизор не уставал передавать хронику кровавой драки «укров с кацапами». После пожарищ Майдана и после заявленного Москвой воссоединения с Крымом на Донбассе учудили новую республику, которая, по примеру севастопольской администрации, просилась в состав России.

— Вы же не думаете, что ему помешает пенсия по инвалидности? Он у меня один… Что будет с Цыплёнком, когда я скрещу руки на груди? — говорила Калипсо, прикладывая к глазам уголочек чёрной с большими красными цветами косынки, которая вечно соскальзывала на затылок.

Специалист по призыву, прозванный Одноруким, уже ходил по селу, понапрасну раздавая повестки на переподготовку. Призывать особенно было некого — люди помоложе давно подались в гастарбайтеры, кто в Европу, а кто в Россию, и возвращались домой только на Рождество и Пасху. В «Одноклассниках» всё чаще стали появляться фотографии дембельских альбомов. По утрам Калипсо прислушивалась к лаю собак, и сердце сжималось в горчичное зерно, когда она с опаской отодвигала краешек занавески. Пытались в советское время отмазать Цыпу от армии, но не получилось!

Теперь уже не помнили, и мало кто верил, что слабоумный Цыпа воевал в Афганистане. Правда, тогда он сам рвался в армию… А со справкой — другое дело!

Стадо занимало Цыпу меньше, чем происходящее на экране планшета. Даже Калипсо не знала, с кем он там шепчется, уходя с головой в глубины тёмных кристаллов и беспрестанно шевеля своими надтреснутыми сливового цвета губами. Если кто пытался заглянуть Цыпе через плечо, он закрывал планшет и дулся. Рыцарь похвастался мне, что однажды сумел разговорить слабоумного за столом, после того как тот вскопал ему огород. Он терпеливо подождал, пока Цыпа проглотит поджарку из шкварок и выпьет второй стакан домашнего вина, а потом спросил, не желает ли он десерта, шоколадных конфет. У Цыпы заблестели глаза.

— А расскажи, что за мультик ты смотришь? Интересный?

— Да… — с неуверенностью ответил Цыпа.

— А всё-таки…

— Лунтик…

— Лунтик? Это кто, человечек, свалившийся с Луны?

Цыпа замотал головой и весь оживился.

— А у Лунтика есть друзья?

Цыпа назвал двух-трёх героев, осторожно подбирая имена.

— А враги?

Цыпа с тревогой посмотрел на Рыцаря и сник.

— Скорее всего, — объяснял мне Рыцарь, — он забыл значение этого слова.

Мне повезло разузнать чуть больше других о планшете Цыпы. Когда мы встретились однажды на горе, он указал своим красным кизильным посохом на наушники и спросил:

— Что слушаешь?

— Английский, — ответил я.

— Можно и мне? — спросил он с надеждой.

— Конечно.

Я снял с головы наушники и натянул их, как шапку, на низко посаженные уши дауна. Цыпа слушал, как завороженный, чужую речь, а я, связанный торчащим из кармана шорт тонким чёрным проводом наушников, тем временем был вынужден вдыхать острые пастушьи запахи. Моё любопытство перебороло чувство омерзения от белой слизи в уголках губ и шелухи тыквенных семечек, которой был облеплен его рот. Несколько лет назад, когда Цыпа ещё работал дорожником, от него исходил другой запах — едкой асфальтовой гари. Он возвращался домой убитым, еле волоча ноги и горбясь, словно ещё опирался на свою широкую лопату, а сзади подпаливала огнедышащая смоляная печь. Его узнавали издалека по грязно-оранжевому комбинезону с раструбчатыми штанинами. Казалось, Цыпа уже никогда не отмоется от дорожной грязи.

— Что поделаешь, — говорила Калипсо, провожая сына взглядом, — где же теперь мужику по-настоящему заработать? Да и не возьмут его такого на другую работу, — добавляла она и крестилась в сомнениях, не погрешила ли против истины.

Затем — не от хорошей жизни — разрослось стадо коз, и сельчане снарядили к старухе делегацию с серьёзным предложением. Общество решило пасти многоголовое стадо не по очереди, а под личную ответственность одного пастуха.

— Ну что? — спросил я Цыпу, снимая с него огромные, чёрные наушники.

— Гив ми плиз э пак ов сигаретс, — неожиданно произнёс он, и от усилия лицевых мускулов с его подбородка слетела часть шелухи.

И добавил, сверля глазами:

— Кандагар…

Он смотрел на меня, как на несговорчивого афганского лавочника.

— Ну а теперь ты… покажь… — потребовал я. — Что там у тебя на экране?

Цыпа изменился в лице и нехотя вытянул вперёд руку с планшетом. Не без усилия я вырвал устройство из рук полоумного. Прямоугольные разноцветные существа со скрученными животами или с отвёрнутыми головами капали вниз по экрану рывками на дно схематичного сосуда в поисках своего назначенного места. Лишившись управления хозяина и игрушечного духа, они тут же беспорядочно попадали одно на другое, как строительный мусор. «Тетрис»! Три с половиной года подряд, включая зимние дни, Цыпа отдыхал от дорожно-асфальтового ада, присосавшись к экрану компьютера как пиявка. Только «Лунтик» и «Тетрис»! Но за время его пастушества из стада не пропало, как с гордостью отмечала Калипсо, ни одного животного.

Планшет не был единственным утешением Цыпы. Ещё он любил общаться с Настоятельницей Монастыря. С ней даун познакомился как-то перед Пасхой, когда его пригласили в Монастырь заколоть бычка. Цыпа числился среди видных в селе специалистов по забою животных, даже говорили он полгода после армии работал на городской скотобойне, но ушёл оттуда со скандалом. В прошлый Сочельник я сам убедился в его мастерстве, когда во дворе Рыцаря резали свинью. Обычно на это серьёзное по сельским меркам мероприятие приглашают двух-трёх мужиков, чтобы крепко держали животное за ноги. Однако в назначенное время ранним утром я нашёл хозяина одного. Рыцарь даже не думал переодеваться в свой рабочий джинсовый комбинезон. Он крутился возле джипа, готовясь к отъезду.

— Да и ты вряд ли понадобишься, — бесцеремонно заявил Рыцарь, — позвал так, на всякий пожарный… Цыпа сам справится!

Даун появился незаметно, медленно переваливаясь с ноги на ногу. Он почему-то прятал за спиной кусок проволоки и, еле кивнув головой, поприветствовал нас. Ночью мела лёгкая позёмка, и на неокрепшем снегу от ворот до хлева остались чёрно-белые оттиски его грубых, запачканных грязью галош.

Цыпа вытащил из бокового кармана фуфайки длинный клинок с чёрным лезвием и осторожно положил его на низкий треножный столик, рядом с винным кувшином и широкой зелёной миской для крови. Потом внимательно оглядел в углу сетчатой ограды свинарника переставшего вдруг хрюкать кабана. К дверце хлева шёл длинный грязный след дощатого помоста — жертвенника, как обозначил его Рыцарь. Цыпа деловито подошёл к крупному грязно-белому кабану, нагнулся, почесал ему брюхо, запустив пальцы в длинную шерсть. Уловив момент, когда тот довольно захрюкал, он ловко надел петлю на клыки и замотал концы проволоки на железную стойку ограды. Последовали два стремительных и расчётливых движения. Левой рукой он поднял, словно здороваясь, короткую левую ногу животного, а правой вонзил до хруста приготовленный клинок. Яростный, визг стоял минуту, сменившись пред­смертным мычанием, похожим на звук вувузелы. Кабан поник и свалился, как человек.

— Всё? — удивленно спросил я.

— Сто пятьдесят кэгэ, не меньше! — ответил, посмеиваясь, Рыцарь. Цыпа подтолкнул ногой миску под тушу животного. Из раны текла темно-красная, как виноградный сок, кровь. Он бесстрастно взирал, как и подобает в таких случаях «киллеру», на конвульсии свиньи и на мои трясущиеся руки. Рыцарь вдруг лихо сбросил с себя куртку, утопил, пригнувшись, свои нежные пальцы в миске с кровью и провёл ими по лицу. Цыпа хмуро и снисходительно улыбнулся раскрашенному воину, аккуратно вытирая клинок о тряпку из старой простыни.

— Ну, ты осовел, что ли? — крикнул мне Рыцарь. — Наливай!

Настоятельница, похоже, пережила те же чувства, что и я, у «жертвенного алтаря» в монастырском коровнике. Только обнаруженные грубые охотничьи навыки слабоумного не вызвали в ней ни тревоги, ни, тем более, отвращения. Когда Цыпа гнал стадо на водопой к монастырскому пруду и садился отдыхать под ивами, Настоятельница, к большому удивлению монашеской коммуны, сама выходила к нему и, постелив у ног убогого широкое, вышитое льняное полотенце, раскладывала еду: белый хлеб домашней выпечки, овечий сыр и варёные яйца, а в постные дни — кукурузные хлебцы, фасолевую похлёбку или зелёную кашку из крапивы, щедро приправленную чесноком. Цыпа убирал подальше свой чёрный планшет и не притрагивался к нему, пока общался с Настоятельницей. Весной, летом или осенью во время пробежек я не раз заставал их на берегу серебристого пруда. Облокотясь на траву, он ел или разговаривал, не снимая своего солдатского плаща, а она, вся в чёрном, прислонясь к толстому сероватому стволу, как будто всем существом отдавалась беседе с сидящим напротив чабаном. В чём была суть их общения, если из Цыпы с трудом можно было выдавить одно-два предложения за день? Ранней весной или поздней осенью Настоятельница разрешала Цыпе переждать непогоду в ветхом монастырском домике, расположенном в каких-то ста шагах от монастырского забора, у самого подножия горы Родны.

Уже второе десятилетие Монастырь пытался ожить, обретая былой дух и былые владения, очищаясь и обустраиваясь. На обители всё ещё лежала печать советского Минздрава, который разместил в закрытом Монастыре сначала туббольницу, а затем в восьмидесятых годах прошлого века — кожвендиспансер. В Старом лесу возле Монастыря дети ещё находили ржавые шприцы и пожелтевшие упаковки, на которых уже было не разобрать буквы, а иногда — человеческие кости на развороченном церковном кладбище. Новое независимое правительство вернуло Монастырю статус и старые плантации виноградника, посреди которых бывший совхоз построил дегустационный домик с подвалом, впоследствии названный монастырским. Над ним грозно висел высокий обрыв. Узкая и опасная тропа обходила дом и скалу, поднимаясь к вершине горы. Над обрывом стоял крепкий ветвистый орех — Дерево Повешенного. Ещё в старые далёкие времена на нём повесился из-за несчастной любви молодой лесничий. Говорили, что он хотел броситься с кручи, но затем передумал и принял своё проклятие по-другому — повесив себя между небом и землёй.

Рыцарь был для Цыпы вроде спустившегося с небес полководца. Синеватый «Ленд крузер» сиял, как созвездие, своими светодиодами ходовых огней и зеркальными лампочками, когда вечерами, возвращаясь с работы, президентский советник ловил в свете блок-фар чёрные железные ворота родного дома и лузгающего рядом на лавке семечки слабоумного. Вся столичная жизнь советника была для Цыпы далёкой и невообразимой, как Луна для Лунтика. Вечером Цыпа ждал Рыцаря с литровой банкой козьего молока, закрытой капроновой крышкой, которую Калипсо тщательно вымывала. Рыцарь осторожно брал из рук Цыпы влажную банку «с лекарством». Пастух боготворил Рыцаря, но в душе радовался, когда тот задерживался или ночевал в своей городской квартире. Цыпа заносил молоко жене Рыцаря, Лине, и получал за это большую кружку вина с закуской. Так водилось в селе не только среди родственников. Старый обычай потчевать гостя домашним вином кое-где ещё сохранился.

За водой или за хлебом Калипсо выходила не из своей калитки, а через высокие ворота Рыцаря. Целыми днями она помогала Лине по хозяйству: готовила еду, возилась с живностью, только в туалет ходила свой, дощатый, покосившийся. Невысокий, по пояс, забор, разделявший их хозяйства, был условностью. Каждое утро Калипсо спускалась к дому Рыцаря по узкой цементной дорожке, выложенной посреди сада.

С высоты горы Родна дом Рыцаря выделялся на фоне остальных сельских построек и смотрелся, как здоровенный джип среди облезлых иномарок и советских «копеек». Сгорбленный, крытый шифером домик Калипсо выглядел курятником рядом с облицованным диким камнем замком с высокой черепичной крышей и тремя башнями. Село так и окрестило дом Рыцаря — Замком. Я жил напротив Замка и иногда вечерами наблюдал из своей комнаты, как у огромного высвеченного окна кухни столовались Калипсо с сыном. Лина убирала пустые тарелки со стола и с тревогой поглядывала в сторону ворот в ожидании мужа. Вытянутый овал лица, румяные щёки — издалека она казалась худой лицеистской. Рыцарь не любил поздних гостей и вообще не любил чужих в своём доме. Мы все немного в этом походили на Рыцаря. Каждый двор замирал за своим частым дощатым забором, за высокими железными воротами и притворялся спящим, хотя бодрствовал полусонным в ожидании беды.

Утром следующего дня я подошёл к Рыцарю, когда за ним автоматически закрывалась дверь гаража, а «Ленд крузер» грелся, обнажив от поворота руля свои огромные чёрные колёса. От глубокого щербатого узора покрышек исходил запах обработанной резины, пожалуй, приятнее, чем от комбинезона Цыпы в бытность дорожным рабочим. Рыцарь пожал мне руку, поглядывая в сторону тёмно-красных вишнёвых деревьев, и я ощутил касание его слабых пальцев. От своего обещания он не отказывался, но говорил с неохотой.

— Да как вы не въезжаете, — он быстро приходил в раздражение, — что в его медицинской карточке нет ни единой пометки о болезни? Я уже два раза общался с председателем ВВК. Не за что зацепиться, можете ли вы это понять?

— Я тоже советовался со знакомым психиатром… У него патология двадцать первой хромосомы. У него не две, а три копии этой самой… Трисомия. Это же на комиссии могут проверить и подтвердить…

— Двадцать первая хромосома! — передразнил меня Рыцарь, усмехаясь. — Скажите, пожалуйста, какая научная точность! Вы там бывали в этом месте, где хромосомы вправляют?.. — возмутился он, словно школьник, застуканный с невыученным уроком.

Я врал. Ни с кем я не советовался, просто пытался изучить патологию в Интернете.

— Хреновы гении генетики! — бросил Рыцарь, закрывая за собой дверь автомобиля, и нервно нажал на педаль.

«Ленд крузер» ответил грозным, приглушенным воем. Бензиновая дымка рассеялась, и боковое стекло бесшумно скользнуло вниз. В мягком кожаном салоне Рыцарь сосредоточенно глядел на еле светящиеся приборы. Последнее слово, понятно, было за ним:

— Нет сейчас у нас ни подходящего медицинского оборудования, ни специалистов для такой сложной проверки… Всё заржавело, — он сложил губы в кривой улыбке. — Будем искать другой путь.

И отпустил педаль сцепления, будто отправляясь в далёкий поход за решением этой непростой загадки.

Однорукий застал-таки Калипсо дома. Но не утром, когда его обычно ждали, а вечером, незаметно выследив её по дороге.

— Тётушка Калипсо, на пару слов! — крикнул он ей в спину, как только старуха открыла калитку, чтобы загнать живность во двор.

У Калипсо ёкнуло в груди, но она не выдала тревоги, даже выказала радость гостю, подбадривая себя тем, что нужно, в конце концов, поставить точку в этом вопросе. Он помог ей справиться с юрким петухом, который по гордости или глупости не замечал ворот. Калипсо положила на стол кулёк с собранной под горой крапивой для постного блюда, придвинула низкий стульчик к трёхногому столику под одиноким голым абрикосовым деревом и поспешила в дом за угощеньем. После первой стопки Однорукий расстегнул нараспашку мятый пиджак сероватого цвета с широкими заострёнными лацканами. Правой рукой он достал из бокового кармана сигареты, помяв пустой рукав. Затянувшись «Примой», повернул голову и, извиняясь, пустил дым длинной струей в сторону Замка. Расстегнутый пиджак открыл вылинявшую, но чистую тельняшку.

— Отец стал мне часто сниться, — задумчиво промолвил он. К чему бы?

— Ты похож на покойного, царство ему небесное, — Калипсо перекрестилась, вглядываясь в его узкое и белое, как мел, лицо, а про себя подумала: «Только тот вовремя бросил пить… лучший плотник в округе…»

— Ты б к духовнику сходил на исповедь!

— Так пьяниц и развратников не исповедуют…

Ожидаемой повестки у Однорукого не оказалось, он зашел к старухе занять по привычке червонец до получки. Тем не менее, Калипсо завела разговор о сыне, войне и переподготовке.

— Оно-то, конечно, бумагу ему пришлют, — сказал Однорукий, осторожно подбирая слова и закрывая широкой мозолистой ладонью наполненную стопку. ­­– Это он у нас в селе… такой-сякой. А в комиссариате — герой!

Однорукий выпил залпом и глубоко затянулся.

— Что вы, милые, можете знать о нём? — пробубнила Калипсо, вспоминая, как однажды, разбуженная в полночь шумом, силой вырвала из рук слабоумного банку с сахаром, из которой тот жадно черпал большой ложкой.

— Кстати, а где же он, мой браток по оружию? — спросил Однорукий в шутку, туда-сюда вертя головой.

Словно в ответ, с подножья горы раздался далёкий звон колокольчиков и блеяние приближающегося стада.

— Вот пойду как раз и встречу мою козулю.

Однорукий с удовольствием потёр ладонью о краешек стола, как о вторую руку.

— Да вы не горюйте, тётя Калипсо! Повестку, если что, я придержу… Военком-то наш сам понимает, что мне с Цыпой переподготовка без надобности… Война есть война… И летёху-инвалида тоже не пожалеют… Да я и сам себя не жалею… Однорукий быстро хмелел:

— Бог любит троицу, тётушка Калипсо, ваше здоровье!

Он выпил стоя, задрав голову и задерживая стаканчик у вытянутых в лошадином движении губ.

— А рубчики я верну, вы не сомневайтесь, аккуратно к получке…

Его рука уже не тряслась.

— Да ты даже не притронулся к угощенью, взял бы хоть кусочек со стола, что ли… Не обессудь, у нас всё по-простому! — предложила старушка, но он бесшумно, как разведчик, исчез в сумерках…

В воскресенье утром Калипсо засунула в карман куртки деньги на толстые свечи для подсвечника и надумала поговорить с батюшкой о специальной солдатской молитве. До начала пасхального поста оставалось две недели.

День выдался особый, безветренный, с тёплым солнцем. Цыпа терпеливо ждал мать на лавке у ворот Замка. В прибое весенней блажи, наполненной петушиным песнопением, он молился своему богу — Лунтику. От нескончаемого сна с мультяшками Цыпу мог разбудить разве что далёкий гул пассажирского самолёта, взлетавшего со столичного аэропорта. Его чуть сдвинутые к носу глаза быстро определили небесный аппарат, профессионально рассчитывая расстояние. По праздникам Калипсо запрещала ему грызть семечки до окончания литургии. В церковь его не пускали с тех пор, как от него пошёл дурной запах во время службы. Было это в детстве, отрочестве или позже, помнила только Калипсо. Со вступлением в должность сельского пастуха он стал смотреть на прохожих более уверенно, всё реже соглашался на сдельную работу, запрашивал высокую цену за забой животных. Однако неестественная смуглость, а может быть, въевшаяся в кожу рабочая грязь, не сходила с его лица и волосатых рук, сколько бы он ни пил, как ябедничал Рыцарь, козье молоко. А ведь Цыпа родился белым, как сыр. По праздникам он обычно надевал отстиранные чёрные джинсы и чёрную футболку с серебристой надписью на груди. Калипсо удавалось уломать его на один душ в неделю. Тёмный, пухлый, кроткий, с заметным животиком, он забывался над своим планшетом, скрестив руки на груди, как на причастии.

Кроме самолётов и приглашения к столу, вывести его из равновесия могли ещё «квадрики» — четырёхколёсные мотоциклы. Каждое воскресенье четыре маскировочного цвета «доджа», похожие на боевые машины, пробирались мимо Замка к Родне, глубоко дыша никелированными бронхами. Из-за наглухо закрытых касок никто никогда не видел лиц «больных на голову парней», как обзывала их Калипсо. У горы гонщики вставали во весь рост и, осаждая пилорамным рёвом крутой склон, срезали гору зигзагами, стремясь к вершине. Богобоязненная старуха ненавидела это развлечение, крестилась и говорила о плохом знамении, но никто не решался вступить в спор с незнакомцами в камуфляжной форме. После очередных приключений четырёхколёсные ящеры возвращались. Поравнявшись с Замком перед обратным броском, машины замедляли ход. Зелёные человечки оборачивались к Цыпе, и ему казалось, что он различает через тёмное забрало скупые, но манящие улыбки всадников. Вблизи они отличались только шлемами. У одного он был белого, у другого — красного, у третьего — чёрного, а у четвертого — серого цвета. Даун приподнимался, в нём закипало необузданное желание остановить их знаком отсутствовавшего посоха и оседлать ящера. Но природная стеснительность сдерживала его порыв и ласкала мыслью о быстрой езде в другом, знакомом ему лунном мире. На слабоумном время останавливалось.

II

Три с половиной года назад я был немного другим… Калипсо не обязательно было знать, почему я так вяло и неумело добиваюсь у соседа справки для Цыпы, почему я так слабо давлю на Рыцаря… У меня свой интерес к советнику Президента. Он обещал выбить мои деньги из партии власти. Я ждал эти деньги, как нищий милостыню, с трепетом мечтал о них, жаждал их больше, чем Калипсо справки для спасения своего сына. Сорок два месяца назад я продал «Газету» властвующей партии. Я владел контрольным пакетом многотиражки. Правда, власть больше интересовало здание газеты, расположенное в десяти минутах ходьбы от правительства. Первую половину вырученных денег я вложил целиком в местную Футбольную школу и стал её владельцем. Второй транш не получил по сей день. Жена рассчитывала на эти деньги, нужно было материально поддерживать нашу дочку-второкурсницу, которая училась на дипломата в университете Ниццы.

— Не будет денег — подамся в гастарбайтеры! Не вижу другого пути! — сказала в сердцах супруга. — Или у тебя есть другой выход?

И я опять запил. Я крепко берусь за стакан, когда время начинает безнадёжно отставать от моей мечты.

По призванию я плеймейкер, люблю вживую управлять игрой. В десять лет я был без ума от голландца Йохана Неескенса и мечтал стать великим футболистом. «Крошка сын спросил отца…» Вообще-то я спрашивал у матери, но она умела предупреждать мои неудобные вопросы о будущем:

— Мы рядом, мы всегда тебя поддержим.

Папе было не до тонкостей, он всегда был загружен делами, хотя, может быть, за своим молчанием скрывал уважение к чужому выбору. Я похоронил мечту детства раньше, чем своих родителей. На предпоследнем курсе журфака повесил бутсы на гвоздь, хотя всегда появлялся в расширенном списке национальной молодёжной сборной. Затем бросил университет и создал «Газету». Сейчас задним числом говорят, что в годы перестройки дураки поверили в новое мышление, а умные — в частную собственность. Я попытался соединить любимое дело с возможностями дикого капитализма. Но время не поспевало даже за моей второй, скромной буржуазной мечтой. Рассказать вам, как выпивали журналисты, запершись на несколько дней в фотолаборатории? Ну а потом пришёл тот день, о котором предупреждают мудрецы… После бурной, затянувшейся молодости я обнаружил в левой стороне груди тревожное шевеление чёрно-зелёного неусыпного червя… Тоска, длинные, тяжёлые размышления — состояние, близкое к перезагрузке. Как будто прозрев, я решил вложить все свои деньги в Футбольную школу, чтобы тайной тропинкой вернуться к своей первой настоящей мечте.

Коричневый фолиант в изношенном кожаном переплёте, что лежит на письменном столе рядом с монитором, — моя настольная книга. Когда империя рассыпается, на толкучку выносят редкие дорогие вещи, которые продаются за гроши. Труд древнего эзотерика «Небесная матрица» я купил на столичном развале меньше, чем за бутылку доброго коньяка «Поморье». Свод правил выхода из лабиринта, в который сам себя загнал. Секрет моих пробежек по Родне — общение с Небесной матрицей.

Моё прозвище — Учитель. В селе человека выделяет прозвище. У нас каждый второй — однофамилец. Фамилии связаны так или иначе с названием местности, Родна. Так называется и гора, и село, и речка, протекающая недалеко от моего дома. Так называется и мой футбольный клуб. Чужие путают нашу местность с горной Родной, но мы живём в предгорье. Настоящие горы начинаются сто километров западнее, где-то на линии государственной границы. Петляя по Поморью, Родна впадает в море у самой южной границы, где-то километрах в двухстах от нашего села. Могучая когда-то река проложила себе путь глубоким руслом посередине долины, но теперь она журчит ручейком, омывая кучи белых камней, которые блестят на солнце, как кусочки сала. Только ближе к столице, обогатившись двумя сильными притоками, Родна чем-то напоминает былую, гордую, судоходную реку. В мире, я уверен, много точно таких же красивых мест, как наше, только называются они по-разному. Исторические и географические подробности о нашем селе и о нашем Монастыре Родна можно найти в отдельной главе недавно изданного справочника «Винный путь».

Прозвище иногда точнее и выразительнее имени. Кличка Крещёный, полученная иноверцем в купели как духовное свойство, стало в нашей местности по истечении веков именем рода. Калипсо — тоже прозвище, её прадед участвовал в начале 19-го века в «Этерии», освобождал Грецию. Грек, скорее всего, прозвище её прадеда, а не национальность. Хотя за глаза, по злобе, Калипсо кличут «гречанкой». Она горбоноса и черна, как настоящая киприотка. Однорукий вернулся инвалидом из Герата, где его десантный батальон участвовал в ликвидации банд Исмаил-хана. С Рыцарем — отдельная история. К нему все сельчане обращаются уважительно — «господин», и только по фамилии. Родненцы редко одаряют чужих прозвищами — пришлые мужчины, как шутят в селе, выходят у нас «замуж». Я обозвал его Рыцарем про себя… Рыцарь Мечей, есть такая карта Таро. «Учителем» я стал в пятом или шестом классе, довольно умело кося под педагога. Я надевал старые отцовские очки сварщика с пустыми оправами и валял ваньку у разбитой зелёной доски, орудуя указкой и мелом, пока настоящий учитель внезапно не появлялся в дверном проёме. Ти-си — от английского Top cat — имя моего золотистого котика, плод рыжей уличной кошки, которую приручила Калипсо.

На алкоголика я похож, пожалуй, только по утрам, когда вглядываюсь в треснутое зеркало над раковиной в уборной. Умываясь, я ощупываю своё лицо, как чужое. Но после первой чашки кофе вместе с чувством лёгкой тошноты понемногу уходит краснота лица, убывают и мешки под глазами. Если по утрам не тянет опохмелиться, ты ещё не безнадёжен… Никто пока не заподозрил во мне сильно пьющего. Кроме, конечно, моей жены… Но она теперь далеко, в Италии. Раньше как раз перед этим зеркалом Катя стригла меня, надавливая на макушку толстым лезвием «Мозера» (в Родне машинки для стрижки собак предпочитают «человеческим»). Она мягко сжимала тёплыми пальцами свободной руки мой затылок, чтобы я не ёрзал на скользкой табуретке. Теперь она стрижёт своего бледного полуживого старикашку, переданного ей по сложному контракту итальянской социальной службой.

— Как твои колобки? — дразнит меня Катя в электронных письмах, имея в виду сопляков из Футбольной школы.

Она никогда мне не врёт, и в самом начале назвала дело, за которое я взялся, «инкубатором».

— С цыплятами возиться, может, и приятно, но готовых бройлеров надлежит ещё подкормить и продать!

Для Кати социальный статус — не пустые слова, а футбол — синоним дефолта.

— Впадать в детство — нормальное явление, — настаивает она, после того как накормит ложечкой своего «Берлускони», — но ты ещё не в том возрасте.

Она перестала наставлять меня на путь истинный. Когда мы ещё были вместе, меня задевали её яростные от безысходности замечания:

— Ты уже разлагаешься от алкоголя…

Это происходило в спальне перед отключкой. Двое суток подряд я пил, упиваясь в Интернете Лигой чемпионов, а на третьи кое-как, шатаясь, добрался до кровати:

— А я вот думаю, что наоборот… всё кругом разлагается!

Она резко отвернулась, плотно закутавшись в одеяло.

С чашкой кофе в своём плетёном кресле на веранде я любуюсь по утрам скрытой в лёгком утреннем тумане вершиной Родны и повторяю про себя законы Небесной матрицы. После каждой мантры я кладу чашку на грязно-жёлтую памятную медаль с рельефом Президентского дворца — сувенир от Рыцаря. Облупившаяся краска оконных рам и паутина треснутых стёкол не мешают мне думать. Как сократить время и свести его с исполнением мечты? Реальность существует независимо от нас до тех пор, пока мы с ней согласны. Надо только ощутить незримый мир. И старый монастырь, и реставрированные разрушенные боярские дворы, и стеклянные дворцы молодого государства, и исчезнувшие камышовые крыши, и черепичная кровля Замка напротив моего дома — всё это всегда существовало и будет существовать. Забытый, запыленный или новый, не распакованный, хранящийся на небесных складах мебельный набор — вечная обстановка подлунного мира. Умершие люди и родившиеся — рядышком, рай и ад — краешком.

Про усопших, ад и рай в моей книге ни слова. Это мой вывод. Экуменическая, так сказать, ересь, которой я поделился однажды с Рыцарем.

— Ты же знаешь, — улыбнулся он, — я безбожник! Хотя эзотерика — это не совсем религия, это, по-моему, ближе к научной фантастике. Но и тут вера нужна. Ты молишься?

Я ответил не сразу, и он, хитро усмехнувшись, наклонил голову набок.

— Вся окружающая нас декорация меняется незаметно … — продолжал я отвлечённо.

Вечерело. Мы сидели на лавке у ворот Замка. Рыцарь ждал свою банку с козьим молоком. Резкий, холодный ветер дул в сторону горы, нас обдавало клубами горького дыма. Калипсо шаманила под голым рыжим абрикосом, паля сырую солому в надежде спасти будущий урожай.

— Тебя никогда не мучил вопрос о неторопливых превращениях вокруг нас? Они настолько медленны, что их невозможно заметить, не то чтобы измерить….

Я пытал этим вопросом чуть ли не всех друзей и приятелей.

— Просто мучительно медленны… Как человеку рассчитать время исполнения своей мечты?

— Ну, тут как раз всё просто, — ухмыльнулся Рыцарь. — Учёные доказали: времени нет. Или, если угодно, есть только одно, банковское время, то, что измеряет начисление процента.

Моя первая пробежка по Родне была очередной попыткой самоисцеления. Я поднялся на гору поздней осенью и собрал, ободрав руки, полкулька ягод терновника — признанного средства для понижения давления. Но с каждым подъемом мускулы стали вспоминать свою былую упругость, боль уступала место размышлениям. Я продал «Газету» примерно в то же время, когда Цыпа бросил свою дорожную службу. Даун получил место пастуха, а я начал строить новые раздевалки и забор вокруг стадиона. Домой возвращался мёртвым от усталости. Стройке не было конца, а денег становилось всё меньше.

— К моему возвращению закончишь? — с лёгкой иронией спрашивала жена, наливая мне в миску куриный суп.

У неё уже был билет на самолёт до Милана. Возвращаться она не собирается, в селе нас считают разведёнными. Но ни она, ни я не стали распространяться о причинах нашей размолвки.

— Зачем тебе футбол? — спросил однажды Рыцарь, катая по лавке крупный позолоченный брелок автомобильного ключа. — Убитое время и зря потраченные деньги…

— Чту главное правило, — ответил я, — занимаюсь только тем, в чём хорошо разбираюсь.

— Так ты и в журналистике неплохо разбирался… — иронично парировал он. Разговор был о том же, о возвращении моих денег…

— И не жаль тебе жены? — спросил он, поднимаясь с лавки.

— Катьке и там неплохо… — сухо заявил я, давая понять, что разговор окончен.

— Наша самобытная евроинтеграция, — он подавил язвительную улыбку, — чистить унитазы и делать недорогие минеты богатым немцам и итальянским пенсионерам. Извини, я… не о твоих родственниках…

Я сжал зубы в поисках подходящей реплики. Небесная матрица советует мне в таких случаях не поднимать свою важность или, как сказала бы Калипсо, попытаться преодолеть свою гордыню.

Каждый раз, когда я оставлял позади косогор и на последнем дыхании прибегал, волоча ноги, к каменной плеши — вершине Родны, передо мной открывалась картина, достойная глянцевой страницы «Винного пути». По правде, именно здесь можно было обустроить последнюю его стоянку. Угадывался сакральный образ Матери Земли: два серебристо-синих озера — в пятьдесят гектаров каждое — глаза; длинная серая дамба между ними — нос; виноградные плантации, нашпигованные серыми шпалерами, могли сойти за модную причёску (до ликвидации совхоза Родна поставляла в столицу карпа, судака и толстолобика, а в далёкие российские города — виноград и вино). В пышных волосах, вблизи макушки, высилось оригинальное украшение — столичная телебашня как приграничный символ глобализации. Два шоссе международного значения, идущие от города справа и слева, обозначали мягкими дугами контур лица. Издалека стадион с красной жестяной крышей административного корпуса походил, как на снимках Google Earth, на область рта с накрашенными губами.

Однако священный дар божественных предков был изувечен нами же. Скулы Матери Земли покрывала дикая поросль жилых домов, детсада, школы, винзавода, дома культуры и административных зданий. Всё это завихрение подчёркивалось кривыми улицами с посаженными вдоль деревьями и небольшими садами в подворьях. В зависимости от времени года борода, как и причёска, меняла свой цвет от сероватого до изумрудного. В итоге лицо было похоже, скорее всего, на бородатую певицу, победившую в одном известном европейском музыкальном конкурсе.

Элементарная логика подсказывает, что надо идти от простого к сложному, но день на день не приходится. Только когда подходишь к подножью Родны, глубоко вдыхаешь запах разнотравья и мышцы напрягаются в предвкушении усилия, только тогда начинаешь понимать, какая тропа тебе под силу, по какому склону горы легче взбираться наверх. Выбор подсказывает невидимое расположение звёзд, свежесть воздуха, отблеск солнечного света, цвет молодых или поникших полевых цветов — в зависимости от времени года. Небесная матрица учит: путь складывается из разной величины отрезков, время стыковок которых неизвестно.

Развитие школы и будущего футбольного клуба шло черепашьими шагами. Трава на стадионе продолжала прорастать из естественного дёрна, а не из промышленных травяных настилов, как следовало из следующего звена моего плана. Вопреки долгому ожиданию, холодные раздевалки так и не отапливались, деревянные скамейки для футболистов не превращались в удобные кожаные кресла. Двухрядные лавки из сороковки продолжали сторожить поле в виде хмурого каре, хотя я с остервенением искал средства для строительства трибун. Но самым трудным было разглядеть в тумане мечты лица будущего. Облитые солёным потом «колобки» должны были проявиться, как фотография в растворе, на далёких аренах футбольных столиц, в энергичном порыве разминки перед ответственными матчами. Их должны были без труда узнавать футбольные комментаторы не по номерам, а по манере игры. Можно было, конечно, написать бизнес-план согласно стандартам УЕФА и теоретически обозначить источники финансирования будущего элитного клуба. Но опыт создания «Газеты» подсказывал, что работать по правилам западного бизнеса не получится.

Суть учения Небесной матрицы сводилась к известному афоризму, который Катя терпеть не могла: делай, что надобно делать, и будь что будет.

— Ты почему-то всегда выбираешь самый сложный, самый трудный путь, — часто говорила жена, когда мы на нашей старой «хонде» добирались из столицы домой, пытаясь обойти пробки. — Это ведь не обязательно!

В этом «будь что будет» чётко обозначается только терпение… Скорость изменения обстоятельств становится ненаучной величиной. «Будь что будет» — упразднение времени, выхолащивание страсти из желания, смирение перед судьбой. Если бы я вовремя это понял, может быть, не занялся бы Таро.

Я записался на дистанционное обучение в престижную школу гадания. Признак безнадёжности угнетал — средств на выживание Футбольной школы оставалось так мало, что я был готов зарабатывать гаданием, как моя бабушка.

Долгими зимними вечерами бабка Агафья раскладывала на тёплой лежанке в ряд по три и по десять длинные чёрные карты и что-то тихо бормотала себе под нос.

— Сиди смирно, — говорила она мне, не отвлекаясь от расклада.

Приглушённый шёпот, чёрно-синий крест запотевшего окна, неожиданный треск в печке, где багряно-золотые пылающие головешки трепетно соревновались с лампочкой вполнакала на закрученном свиным хвостом, обгаженном мухами проводе. Завороженные глаза, пухлые губы, огромное пузо, задранное до колен шерстяное платье в клеточку и вытянутые через всю постель в серых, грубых рейтузах толстые ноги «бабы на сносях», терпеливо ждавшей разгадки на заветный вопрос: «Мальчик или девочка?» Между лежанкой и дверью, словно сказочная коза с тремя козлятами, стоял низкий трёхногий стол, обставленный тремя деревянными лавочками. На столе, рядом со стеклянной солонкой, бабушкин гонорар — десяток яиц, завёрнутых в чистый сатиновый платок. У бабки Агафьи была, видимо, другая школа, она погружалась в транс для считывания информации через шёпот, а я — в полном молчании, посредством «гассё». Так учила меня по скайпу московская наставница, в прошлой жизни, как она призналась, покончившая с собой, как мадам Бовари, аптекарша. Её помощник, муж гадалки, сболтнул мне в самом начале обучения, как бы нечаянно, о запредельных барышах, которые зарабатывает она на бизнес-прогнозах изобретённого ею Таро по новым, круглым картам.

Я начал с простого, спрашивая у судьбы, когда вернут мои деньги. Карты отвечали по-разному, ссылаясь на Отшельника. Я разгадал в конце концов, кто этот самый Отшельник, от которого зависела моя материальная жизнь. Им оказался сам Президент. Выглядело весьма вероятным, потому что договор о купле-продаже газеты готовился от имени партии власти. Вся загвоздка была в том, что держателя «партийного общака», подписавшего контракт, Президент назначил послом в Китай, и он на мои звонки и письма не отвечал. Мои отношения с Отшельником выглядели, по раскладам, бесперспективными. Карты указывали, что после отставки он вернётся к своему бизнесу. Раздавать слонов или возвращать долги Президент не собирался. Ему не дано было стать мудрецом, конец его политической карьеры был омрачён капризами старости. В том самом раскладе я вычислил моего соседа. Карта Рыцаря Мечей в Кельтийском кресте говорила о том, что после отставки уличённый в воровстве Президент останется на свободе, но свобода будет иметь свою цену, выраженную проблемами в области финансов и здоровья. Несомненно, Рыцарем был мой сосед, спичрайтер Президента, муж Лины, вымоленный ангел-хранитель Цыпы. Суть карты Таро — двойственна. Чистый помысел, высокое чувство, благостное состояние становятся противоположными в перевёрнутой карте. «Как поведёт себя мой Рыцарь, — задавался я вопросом, думая о деньгах, — как прямой или как перевернутый?»

Застав меня в первый раз за Таро, жена попыталась, но так и не смогла улыбнуться. Расклад занимал примерно один футбольный тайм, и я наглухо закрыл дверь рабочего кабинета. Прятать карты, когда Катя силой открыла дверь, навалившись на неё плечом, я не стал, тем более что дымящиеся ароматизированные свечи напугали бы её не меньше. Чуть позже за кухонным столом она призналась:

— Я думала, ты закрылся, чтоб поддать… Но ты, верно, с ума сошёл… Гадальные карты!

— Пойми, это не вразрез с нашей верой… Наоборот даже.

— Да-да… — сказала она, тихо посмеиваясь и глядя в окно.

— Ты что это… на бабку Агафью намекаешь?

— Нет, — сказала Катя, — дело не в колдовстве…

— Да она же все посты держала, она меня креститься научила!

— Дело в том, что ты стал пугаться белого света.

Я сначала подумал, что Катя шутит. Так я и не стал дипломированной гадалкой. Не было денег, чтобы съездить в Москву на выпускной экзамен. Но дело не только в этом. Некоторое время по утрам я продолжал, по привычке, бросать себе карту на день… Какие они всё-таки разные, эти похожие друг на друга дни! Я обнаружил, что гадать небезопасно. Об этом предупреждала и Небесная матрица. Глядя через замочную скважину в будущее, ты влияешь на свою судьбу. Жизнь теряет смысл, если ты догадываешься, как она повернёт. Как можно спрогнозировать себе сто лет, когда миллионы людей ошибаются, заключая пари на результат матча, который длится всего лишь полтора часа? В незнании — надежда. Ведь, по сути, всё во Вселенной происходит от великой тайны — от её замысла до возникновения Земли. Лучше крепко запомнить слайд мечты… Упорно нащупывать путь. И ждать.

С сильной дрожью в руках открываю дверь пустого дома. Первым делом нужно успеть выпить кружку воды. Снимаю грязные ботинки, опираясь о проём двойной двери. От сырости и холода знобит, но включать газовое отопление неэкономно: правила Кати действуют и в её отсутствие. В тёмном углу коридора лежит её ржавая тяпка, сошедшая с высохшей ручки. Долго, мучительно долго вожу губкой по кухонной столешнице, потом перебираю посуду в шкафу, методично собирая последние крохи воли. Какое-то существо трётся о ноги, пытаясь передать мне через грубые джинсы скудные калории. Дни разные, но вечера очень похожи друг на друга. Выбор ясен. Ведь стоит только нагнуться к ведру и зачерпнуть воды… А можно сделать три шага вперёд и два направо и достать из-под рабочего стола рядом с чёрным ящиком компьютера пятилитровую бутыль с красным вином. Раньше Катя сразу же усаживала меня за стол и подносила стеклянную кружку, похожую на колбу. Специальная кружка с посеребрённой ручкой и колпаком, приобретенная в комплекте с брошюркой по диетологии. Жена тщетно пыталась научить меня пить перед едой воду вместо вина. В начале лечебного курса она ни в чём меня не упрекала, просто ставила кружку на стол, пытаясь уловить мой взгляд. Бывало, наши взоры пересекались с такой яростью, что я с тревожным сомнением вспоминал о клонировании женщины из мужского ребра. Так смотрит из глубины веков напряжённым и взыскивающим взглядом один род людской на другой. Первый — выживший за счёт гибкости, смирения, умственных исканий и находок, другой — упрямо и дерзко бросаясь день за днём в драку за какую-то свою, сермяжную правду.

Теперь с выбором проще… Если бутыль пуста, я звоню Однорукому, у него в погребе не менее тонны вина.

— Извини, — говорит солдат, — что я коснулся тебя рукой… Я прикасаюсь только к тем, кого уважаю… — таковы всегдашние приветственные слова Однорукого.

После первого стакана задетые градусом клетки жадно и волнующе шевелятся в томительном ожидании. Вожделенное помутнение приходит после второго стакана… Я обычно пью один, и очень благодарен Калипсо, когда она выдворяет Однорукого из подвала, куда мы спускаемся докуривать и допивать.

— Тётушка, это неправильно! Я пришёл в гости к Учителю, а не к вам!

— А я тебе говорю, хватит, — угрюмо поучает гречанка бывалого солдата… — Я ему сегодня готовлю, значит, я тут хозяйка!

В таких случаях я развожу руками, осознавая гуляющую по моему лицу глуповатую улыбку.

— Мы выживаем… — открыл мне как-то Однорукий свою философию бытия, сидя на пыльном подвальном табурете.

Школу жизни он начал в пехотной учебке, в которой его готовили к Афгану. Потом — ТуркВО, часть 40-й армии, где старослужащие доводили салабонов до самоубийства. Перед дембелями трепетали, как евреи перед фараоном. За невыполнение любой прихоти получали гирей по грудной клетке через гладильную доску, лезли на стену от боли после ударов тока «пташки» — динамо-машины коричневого полевого телефона, ручку которого крутил по приказу дембелей твой лучший боевой товарищ.

Пьяное одиночество сокращает расстояние до Небесной матрицы. Кайф, как и покой, сжимает пространство и время… События прошлого, настоящего и будущего складываются в оригинальную конфигурацию по законам гармонии, которую на второй день и не вспомнить. Синий раствор озёр идеального слайда, видимый с высоты Родны, перетекает в прозрачную колбу моей мечты о великом футбольном клубе. В пространном огненном сосуде зарождается невероятная картина райской красоты и адской глубины… Возникает что-то вроде сценического помоста с ракурсом на три стороны света. На сцене зелёного плюшевого стадиона танцует языческая маска, смахивающая на Цыпу. Чёрная Настоятельница молится на экран, который превращается в огромное стадионное табло, похожее на карту Таро. Это карта Отшельника. На нём остывший таймер и нулевой счёт. И в это мгновение на меня, кажется, находит прозрение. Винный бриз направляет паруса мысли в желанную гавань. Недостающие детали дорисовываются по эзотерическим предписаниям. Роняя голову на рабочий стол, я успеваю подобраться к истине.

Откуда-то издалека, с вершины горы, я слышу, будто через наушники, певучий голос, который доступными английскими словами рассказывает быль о перипетиях пастуха. Я вижу глазами Цыпы сон возможного невозможного. Ещё один переворот с головы на ноги… Кто-то унылым, менторским слогом комментирует: «Вы не можете изменить сценарий жизни, но способны выбрать другой! Если вы чего-то сильно хотите, оно непременно появится в вашей жизни…» Прежде чем впасть в полное беспамятство, я наблюдаю себя посреди бурной постельной сцены. На белёсом страстном пути от гладкого колена к круглому бедру я обнаруживаю знакомую, дорогую сердцу родинку и осознаю: «Катя!»

Из вибрирующей на фоне библиотечных полок чёрной мембраны колонок рок-группа «Иглс» рассказывает историю утомлённого путешественника, попавшего в ловушку кошмарного «Отеля Калифорния». Возле полупустой грязной трёхлитровой банки из-под козьего сыра в рыже-золотой от ночной лампы ауре сидит потерявшийся дня три назад котёнок. Ти-си с аппетитом лижет мою посиневшую от сыворотки руку с мелкими, прилипшими к пальцам, крошками сыра.

III

Рыцарь окинул взглядом коричневые палатки, развернутые бастующими на рыже-зелёной лужайке, и с отвращением закрыл нос ладонью. Резкий, холодный ветер нёс с городских очистных сооружений вонь. Он стоял на высоком пороге Президентского дворца, и, ощупав карман пиджака, понял, что забыл в ящике бюро ингалятор. «Без лифта вернуться будет быстрее», — решил он и взялся обеими руками за огромную дверную ручку, как за длинную полутёрку.

Тяжёлая входная дверь медленно закрывалась за ним, в тёмную щель улыбалось лицо сотрудника службы безопасности. Два монаха со странными сплющенными головными уборами фиолетового цвета пытались установить плакат на временные ограждения, расставленные на чёрном граните последней лестничной клетки. Перед палатками на холодном брезенте лежали женщины из группы поддержки мирян, одетые, как на религиозные праздники, в тёмные грубые жакетки и цветастые косынки. Они отдыхали с подложенными под голову руками, как крестьянки в поле. На белом полотне кто-то неловкой рукой, а может, специально, кривыми красными буквами написал: «Мы за дискриминацию зла!» Как знаток словесности, он оценил мысль и формулировку лозунга. Возле большой палатки в центре разбитого лагеря поднялся человек довольно молодых лет с редкой рыжей бородкой, в подряснике непонятного цвета с мятыми полами, и крикнул в его направлении: «Эй, избранник! Когда к нам выйдет Президент?! Вы нас за людей считаете вообще?!» Рыцарь хотел было что-то сказать о порядке обращения к официальным лицам или о здравом смысле, но дёрнул плечом и зашагал к машине.

«Ленд крузер» надёжно спрятал его от любопытных взглядов и от противного запаха, который уже год безнадёжно мучил столицу вопреки обещаниям городского главы. Рыцарь широко открыл рот, пшикнул два раза бромидом и завёл машину. Не дело спичрайтера вести переговоры с протестующими… Однако же спесивый советник по религии и культуре избегал открытого общения с бунтующими попами. У Президента были свои обязательства перед бывшей советской политической элитой, и поэтому он держал в штате немало чиновников старой школы, которым давным-давно пора было на пенсию. Формально это объяснялось необходимым в коллективе сплавом молодости и опыта. Уже неделя как в Президентуре лежал принятый Парламентом «Закон о недискриминации», утверждавший европейские права представителей сообщества сексменьшинств — ЛГБТ. Возможное подписание этого документа оценивалось консервативной прессой как начало решительного наступления содомитов на православную церковь. После месяца осады Парламента воины, как называли себя члены религиозной организации «Святой Георгий», разбили свой лагерь у стен Президентского дворца. Декларация Синода была грозной и обещала отлучить от церкви всех депутатов и высших чиновников, причастных к принятию закона. Однако же после того как Парламент принял закон в третьем чтении, от Митрополии не было ни слуху ни духу.

— «Святой Георгий» не подчиняется Митрополиту, — устало сказал Президент, когда они набрасывали план действий.

С золотистого полотна иконы, похожей, скорее всего, на картину и занимающей почти всю заднюю стену огромного президентского кабинета, охватывал своим высоким взором всяк входящего Великий Князь, частый вдохновитель выступлений главы государства.

Хотя Князь был не из робкого десятка, его первым помощником в управлении страной была не столько восхвалённая летописцами храбрость, сколько замолчанное историей плутовство. Два раза он вставал на колени перед главным шатром турецкой армии. Однако голова низко склонялась перед мусульманами с потаённой мыслью — ударить в спину в подходящий момент и сохранить власть. Президент пытался подражать Великому Князю в отношениях с великими державами. Военную хитрость и политический блеф путают с человеческой подлостью. Учебники истории не уделяли достойного внимания этой выдающейся черте великого предка.

Президент никогда не признавал открыто, но никогда и не отрицал своё прямое происхождение от Великого Князя: он представлял шестое колено великого рода, взявшего в руки бразды правления страной. С его тайного одобрения в одном известном таблоиде были даже опубликованы подробности древа знатного рода.

Для церкви тяжкие грехи Великого Князя не стали преградой для канонизации несколько столетий спустя. Имя православного святого он заслужил тем, что после каждой битвы, как свидетельствовали современники, воздвигал церковь или закладывал фундамент монастыря. В один из этих монастырей и наметил Президент отправить своего спичрайтера вместо партийного товарища, советника по религии.

— Митрополиту можно до поры до времени доверять, — продолжил Президент, сутулясь в своём огромном чёрном кресле.

За время второго срока Президент заметно постарел. Седина покрыла его низкие, немодные бакенбарды… Красные, вечно щурящиеся глаза запали. От барбитуратов его речь на пятничных планёрках становилась непонятной, иногда нелогичной. За глаза его стали называть «папой». Он просил советников (если это можно было назвать просьбой) писать ему по существу вопроса не более двух-трёх абзацев. Одного своего старого партийного соратника он выгнал из Дворца, после того как несчастный прислал ему два раза предложения по реформе образования объёмом более трёх страниц

Рыцарь вздрогнул.

— Настоятельница Монастыря Родна, — прозвучало вдруг из уст Президента.

Да, ему не послышалось… Но вряд ли Президент помнил место жительства каждого советника. Пространные и порой лишённые связи с реальной политикой объяснения старика направляли обычно мысли Рыцаря по параллельному пути. Главное было услышать вывод, который подтверждал суть задания.

— Она из «талибов».

Так между собой называли радикально настроенных против закона священников из православной организации «Святой Георгий».

— Они к ней прислушиваются. Митрополит намекнул мне, что Настоятельница прикармливает капитана «святогеоргиевцев». Нужно убедить её…. ну ты сам знаешь.

— Чёрт, — вдруг спохватился Президент, — тут была бумага. Кажется, мы так ничего и не сделали для этого монастырского Дегустационного домика.

— Свяжите меня с министром туризма, — сухо сказал он, нажав кнопку на широком телефонном пульте.

Небрежным движением ладони он приказал Рыцарю удалиться.

— Доложишь…

И вот сегодня «папа» позвонил ему по чёрному телефону прямой связи и приказал действовать.

У последнего городского светофора среди разносчиков рекламы состязались попрошайки. Парни из службы безопасности рассказывали, что после последнего удара по организованной преступности этот бизнес подмяла под себя полиция. Слева у тротуара работала худая девка с косым, как у Цыпы, взглядом, никогда не расстававшаяся с рыжим баскетбольным мячом. Кто-то, наверное, подсказал ей, а может, своим умом дошла, что мяч выгодно дополняет её «имидж». Она никогда не благодарила за милостыню, а спрашивала подающего, когда он опять проедет по этой же дороге. Справа, в опасном коридоре между автомобилями, с большим успехом побиралась пара христорадцев. Мужающий юноша вёл за ручку свою слепую сестрёнку и выразительно, с расстановкой восклицал:

— Дай вам Бог счастливой дороги!

Рыцарь держал между пальцами жёлтую хрустящую купюру и гадал, кто успеет первым: атеистка или верующие. Зажёгся зелёный свет. Девка с баскетбольным мячом взмахнула рукой и проскользнула мимо, её полные губы раскрылись наподобие улыбки, обнажая редкие, кривые зубы. Брат уводил сестру к светофору, туда, где начинался новый виток действа. «Очень похоже на распределение денег из правительственного резерва, — иронично подметил Рыцарь. — Точно так же не повезло Монастырскому домику! — добавил он про себя, вспомнив разговор с Президентом.

С чиновничьей сноровкой Рыцарь прокладывал себе мысленную тропинку к встрече с Настоятельницей. Он хорошо её знал. Они учились в одной группе на истфаке. Но связывала их не просто учёба. Как-то Калипсо за воскресным обедом принесла весть о том, что в Монастырь назначена новая начальница: молодая, очень твёрдых правил. Старуха стала описывать её, рассказывать о своих первых впечатлениях, и он почему-то подумал: «Вера!» Интуиция его не обманула. Две недели спустя он увидел её через тонированное стекло автомобиля на автобусной остановке. Рыцарь слегка притормозил, разглядывая на ходу хрупкое, высохшее существо в чёрном. Бледное лицо монахини скрывало, как маска, прошлое. Несомненно, это была Вера. Тогда он не решился остановиться. Теперь он осторожно вёл машину по единственной разбитой дороге, которая вела к Монастырю. Крупный чёрный внедорожник вынырнул навстречу из-за поворота, и он удивился редкому, дорогому бренду автомобиля.

Рыцарь и монахиня с нескрываемым любопытством разглядывали друг друга, пытаясь правильно настроиться на встречу, не провалить первым неудачным словом начало и не разочароваться после долгой разлуки. Ему показалось, что он расслышал дружеские нотки, когда Настоятельница назвала его по имени и с каким-то сильным волнением, чуждым иночеству, пригласила сесть рядом с ней на лавку. Хотя, что он мог знать по- настоящему о монашеской жизни?

Монастырь он посещал во второй или в третий раз. Разбросанные по широкому двору за невысоким забором низкие, вросшие наполовину в землю монастырские строения выглядели в жидком полуденном свете заброшенным газовым хозяйством. Лавка, на которую они присели, находилась возле церкви напротив колодца с воротом. Рядом — деревянное распятие с жёлтым лакированным Христом — произведение современного родненского мастера. Из кухни — судя по запаху — вышла женщина и стала в двери, вытянув по-гусиному шею. Она внимательно прицеливалась через щель тёмного платка, тесно окутавшего её голову. Монахиня была одета, как и её хозяйка, в тёмный сюртучок из лёгкой дешёвой ткани, а на ногах — бурки из натуральной овчинки, в которых обычно шаркают по дому пенсионеры. Настоятельница слегка наклонила голову, и женщина, повинуясь приказу, быстро проскользнула вдоль невысокого фасада келий. Он не решался произнести её мирское имя, обращаться же по церковному — «матушка» — язык не поворачивался.

— Ну как поживаешь, чем занимаешься? — спросила она и вновь повторила его имя, на этот раз ласково. Тишина, крепкий воздух Старого леса и общие воспоминания располагали к откровенному разговору, только ни он, ни Вера не были готовы к нему.

— Да, впрочем, и так понятно… Сельчане говорят, что видят тебя каждый день по телевизору… Как семья? Дети есть?

Он скупо улыбнулся и чуть приподнял руку с колен.

— Нет, — и добавил смущённо, — если не возражае… те, я перейду к делу.

Она покачала головой в знак согласия. Колокол зазвонил чистым, но странным чужим голосом, словно напоминая, что у времени здесь другой отсчёт. Рыцарь знал, что по возвращении из-за границы Вера отказалась служить в монастыре Николая Чудотворца, который находился под опекой Президента. Моностырь Николая Чудотворца был полностью отреставрирован, его яркие золотистые купола красовались на обложке «Винного пути» как визитная карточка страны. Президент подарил флагману монастырской флотилии, как он называл в узком кругу эту обитель, современный свечной завод. Шутили, но Рыцарь знал, что это правда, что на освящении отреставрированного монастыря сопровождающий Президента советник по религии, войдя в шикарные спальни монастырской гостиницы с расписным потолком, бесцеремонно спросил в присутствии всей делегации, почему койки такие широкие да с двумя подушками.

Колокол пробил последний раз. Он осмотрел жёлто-грязную скорлупу купола, а потом остановил свой взгляд на узких плечах церкви, одетой, словно в серый подрясник. Шероховатые стены отдавали известью, и Рыцарь осторожно выдохнул острый запах через ноздри. Ингалятор остался в бардачке. Через дух свежей покраски пробивался, как ему померещилось, смрад гари спалённой когда-то турками прежней деревянной церкви, которая возвышалась на этом же месте и была в два раза выше каменной. После смерти Великого Князя Османская администрация не разрешала строить храмы выше копья турецкого всадника. Справа за старыми деревянными воротами главного входа виднелось длинное котельцовое здание монастырского коровника. С противоположной стороны, ближе к лесу, среди виноградной плантации чернели столбы и похожие на них тени монашек. Пора подвязки винограда затянулась, а живший бедной жизнью Монастырь пытался заняться доходным винным делом. В туристические маршруты Монастырь Родна был включен только из-за древности и перспективы сделать из Дегустационного домика последнюю стоянку «Винного пути». У Рыцаря были с собой заранее подготовленные бумаги: предложения по реконструкции домика, а также по приобретению оборудования для небольшого французского винного заводика.

— И что взамен?

Рыцарю показалось, что Настоятельница напустила на себя строгость. Вопрос застал его врасплох. Он искал глазами тропу, которая вела вниз с вершины Родны, и думал, как удивится Учитель, когда будет пробегать мимо обустроенного Дегустационного домика… Рыцарь собрался с духом:

— Как всегда… Кесарю кесарево!

— У меня нет решительного влияния на «святогеоргиевцев»…

— А Президент думает, что как раз наоборот…

— У меня нет на них влияния, — твёрдо сказала она, — но я разделяю их мысли и тревоги и, чем могу, помогаю…

— Но ведь вы знаете… ты-то в особенности, знаешь, что мы Брюсселю должны… Нас вынуждают принять этот закон о…

— … об утверждении власти содомитов!

— Не преувеличивай! Но допустим… Без него мы не добьёмся отмены виз… Ты ведь не можешь отрицать… Все мечтают о безвизовом режиме с Европой… Взять хотя бы наших родненцев… Они смогут навестить своих родственников за границей… А гастарбайтеры смогут беспрепятственно приезжать домой, без страха, что их не пустят обратно на работу. Нам очень выгоден этот закон!

— Оставил бы твой Кесарь в покое нашу церковь…

— Так это вы как раз встреваете…

Рыцарь почувствовал естественную необходимость узнать всю правду:

— У тебя уже есть готовый ответ?

— Знаешь… Что-то в тебе осталось прежним, языческим…

— Тоска, наверное… — сказал рыцарь, проводя рукой по лбу.

— Ты, как и прежде, не ходишь в церковь?

— У меня сосед — очень хороший, образованный малый… Для него, к примеру, Бог — универсальная сеть добра и любви… По его разумению, у каждого верующего есть в этом эзотерическом Интернете свой пароль — своя оригинальная молитва.

— Ну что ж, этот пароль подойдёт, пожалуй, и к тайне той беременной «епископиньи» англиканской церкви, и к загадке венчания породистых собак…

— Что до меня… — Рыцарь повернулся лицом к высоким воротам Монастыря, словно оглядывал его общее с Верой прошлое. — Да, я таким и остался. Я, как и прежде, сотворён из белка. Замысел человечества — в ДНК. Это факт. А вот присутствие разума, высшего разума в этом генетическом механизме — полуфакт, дело спорное….

— Лучше бы ты сказал «не знаю»!

Настоятельница посмотрела на него, а потом вернулась взглядом к церковной стене и что-то шепнула. Казалось, что она не смеет поднять глаза на купол, что крест довлеет над ней, прижимая своей тяжестью к земле. Только теперь он заметил между бледными, костлявыми пальцами монахини чётки размера мелкой фасоли. Она долго их перебирала, словно не зная, как завязать оборванную нить разговора.

— Вам прежде всего нужны деньги….

— Да, и кредиты, конечно. Добра без зла не бывает… Народ надо накормить!

Она опять поймала его взгляд и опять осторожно отвернула голову.

— Ведь сам Митрополит согласился… Зачем вы людей зря будоражите?…

— Митрополит?! — она в исступлении стала цедить слова сквозь зубы. — Знаешь, кто должен решать, достоин ли пастырь своей паствы? При рукоположении, надеюсь, ты это видел хоть однажды по телевизору, когда высокое духовное лицо поворачивается к народу и спрашивает на непонятном греческом: «Axios?», то есть, «Достоин?» Народ божий должен дать ответ, но кто же понимает, что происходит… Люди не ведают, о чём их спрашивают, а хор священников подхватывает утвердительно: «Axios!», «Достоин, достоин!». Но ведь, согласно святым отцам и православной традиции, если бы хоть один верующий сказал «недостоин», то служба прекратилась и вынесли бы крест и святое евангелие, чтобы сомневающийся свидетельствовал.

— А Синод? Он ведь отозвал своё решение об отлучении…

— Синод… Сколько верующих среди наших священников, как ты считаешь?

— А сколько педиков? Прости, я хотел сказать «голубых»….

— Господи Иисусе Христе, помилуй меня грешную… Если бы каждый десятый был крепок в наших рядах, у нас была бы настоящая армия. А так… Что те старые, которых готовили в советских семинариях под присмотром КГБ, что эти новые, вкусившие от яблока папизма…

Последнее слово она, казалось, прошипела.

— Я пришёл за диалогом, хотел о деле поговорить, а вы предлагаете мне какую-то чушь. Я не лично о вас, матушка, — он произнёс это слово и сам себе удивился, — но всё-таки… Ваши богатые монастыри похожи, скорее всего, на колхозы-миллионеры, а не на коммуны богомольцев.

— Да… мы редко помышляем о подвиге… Одна послушница недавно спросила меня, что, если все будут, как преподобный Савва, по сто раз в час молитву читать, кто будет нам хлеб добывать?

— Таки я о том же. Может, следует признать, что на рынке религиозных услуг появилось новое православие, способное конкурировать с новыми и технологичными религиями…

— С религиозными подделками…

— Так каков будет ответ?

— Добро не нуждается во зле, оно самодостаточно, — она опять назвала его ласково по имени. — Есть только одна надежда… Ты, думаю, ещё помнишь, что случилось второго марта семнадцатого года?

— Вы тут на своём необитаемом острове совсем свихнулись…

— Ты не понял…

— Вы что, действительно, думаете, что Президент допустит, чтобы в наших семьях папу и маму называли «родителем номер один» и «родителем номер два»? … Закон — всего лишь формальность. Обмен любезностями с Брюсселем….У нас же европейские законы не работают… По крайней мере, Митрополит это понимает…

— В школе девятиклассники уже изучают новый предмет… В качестве эксперимента пока. Юношей учат по доходчивым картинкам, как женщина должна ухаживать за женщиной и как мужчине обходиться с мужчиной в постели… И это лишь цветочки… Надеюсь, твоему Президенту показывали учебник по освоению этих цивилизованных навыков, который он уже пустил в обращение своим указом?

— Вера!

— Не кричи…

«Что же случилось, — спрашивал он себя по дороге, нервно дёргая рычаг скоростей, — что же случилось весной 1917 года?» Конечно же, он бывал в церкви после их расставания, но он не мог быть до конца откровенным с Верой. И он не раз спрашивал себя: а не является ли его витринный атеизм более слепой верой, чем законничество Калипсо, которая, искренне исповедуя спасение, часто повторяла, что никто ещё не вернулся «оттуда», чтобы рассказать правду?

Вопрос богооставленности продолжал возвращать его к обрядам крещения, на которых он подменял в детстве маму, уступая её настоятельным просьбам. Мать была советским человеком, христианкой в вере и коммунистом на своём рабочем месте в сельсовете. Приходилось снимать и аккуратно складывать свой шёлковый пионерский галстук в школьный портфель и прямо после уроков шагать в храм божий. Отчуждение, неуют виртуальности — вот что он продолжал испытывать в церкви. Смешанные чувства, очень похожие на то состояние, которое он впервые испытал, когда во время школьной экскурсии переступил порог столичного Художественного музея и окинул всё вокруг первым целомудренным взглядом. Спёртый воздух, гнусавый, как и у экскурсовода, голос попа, и там и тут заунывный, бессвязный сказ, непонятные слова.

Позже, всматриваясь в образы, он искал родство с известными выдержками из Нового Завета. Он даже научился некоторым храмовым правилам, подражал старухам, зажигая свечки и крестясь перед иконкой на аналое. Целовал, подавляя тошноту, мутное стекло мощей. Пытался понять, что за трепет охватывает иногда его не знающее духовного опыта сердце. Но никакого ясного ответа не добыл, а книжные подсказки были путаными, наивными или пресными. Единственное, что трогало его, — это внезапные золотые вспышки иконостаса, а позже — высокие и чистые ноты церковного хора в столичном Кафедральном соборе, когда он слушал рядом с Президентом пасхальную проповедь Митрополита.

Вера получила вместе с красным дипломом распределение в департамент образования столицы. После обретения государством независимости она стала самым молодым в правительстве министром — министром труда. Она-то знала цену реформам.

Рыцарь прокрутил назад фильм воспоминаний до красной метки — стенгазеты с крупным девизом «Даёшь 100 центнеров винограда с гектара!» Осень, второй курс, колхоз… Это была, скорее всего, страсть… Вдвоём, в тёмной комнате колхозного общежития, согретые добрым кагором, который пили большими глотками из горлышка пятилитровой пластмассовой канистры. Свет костра во дворе чудно отсвечивался на глянце одинокой стенной литографии. Они ушли по-английски под звон гитары гуляющих однокурсников с пунцовыми, как от фотолабораторных инфракрасных лучей, лицами. Он помог ей раздеться, она по неопытности суетилась. Колючее темно-синее одеяло с жёлтыми полосками по краям впитывало тепло и нежность нагой Веры. Наступила развязка:

— Я девственница.

Он сел на краешек кровати. Вытер в томительном ожидании пот с лица:

— Я, конечно, хотела бы покончить с этим странным статусом, но…

— Так да или нет?..

Он опустился на колени и обнял её голые бёдра.

— Нет! — сказала она страстно, как будто ответила «да!»

Отблески огня ползли по холодному и грязному стеклу окна. Хмель улетучился… Он встал, натянул на себя футболку и обронил:

— Жду тебя внизу!

Жалел ли он об этом позже? Мысленно возвращаясь к той ночи, Рыцарь пытался каждый раз быть честным с самим собой. Потом у него было около года тесного общения на кухне с рыжей еврейкой с безобразно крупными очками. Он как-то сказал на лавке Учителю, не раскрывая скобок:

— Нет искуснее женщин в любви, чем еврейки!

В единственной комнате хрущёвки лежала её парализованная бабушка. Готовя ей куриный бульон, студентка биологического факультета твердила, что вот такой горячей кастрюльной жижей была вся планета перед замыслом жизни. Потом он встретил Лину с экономического.

Но сейчас за рулём что-то укололо его в самое сердце, осколок той давней, разбитой вдребезги ночи, горечь прошлого, незавершённого.

В левом правительстве ей обещали пост министра образования, и она предала, как было принято говорить, свою партию из правого блока. Вот тогда и всплыла грязная история, грязная по сути, а не потому, что на ней зарабатывала рейтинг пара жёлтых газетёнок. Она ушла, так и не написав новому премьеру заявления. Она сбежала, исчезла, её долго искали, пресса даже выдвигала версию суицида. Рыцарь тоже временами спрашивал о ней, пока товарищ по факультету не поделился с ним, по большому секрету, её номером телефона. Пару месяцев спустя после скандала она согласилась на встречу. Вера показалась ему сильно похудевшей и ниже ростом у двери маленькой типографии, куда она устроилась работать. Она не появлялась на людях.

Кофе пили в тесной однокомнатной квартирке в заброшенном районе столицы. Широкий экран плоского телевизора, самодовольный белый лохматый кот, которому хотелось врезать. Она опять доверилась ему… Рассказала всё про своего партийного начальника, перспективного когда-то политика. По вечерам, как это принято, партийные бонзы встречались в кабинете председателя партии, пили вино, кофе, играли в покер, обсуждали самые смелые и нелепые государственные планы. Потом как-то остались вдвоём. Месяц страстной любви на кожаном диване и широком столе председателя. Он её бил. Бил жестоко. Из-за побоев ей иногда приходилось отсутствовать на службе, откладывать свои заграничные командировки. Она не находила в себе силы уйти. Что её держало: стокгольмский синдром, первая сексуальная привязанность? Когда стало известно, что она готова перебежать к левым, босс холодно предупредил о мести, даже ценой жертвы последних крох его политической репутации.

Она весь вечер рыдала, и Рыцарь долго её успокаивал, поглаживая, как и тогда осенью в общежитии, её безвольные руки. Она просила его остаться, но он нашёл вескую причину уйти, о чём потом иногда сожалел. Он собрался с духом и позвонил ей через месяц, но на этот раз Вера исчезла навсегда. Говорили, что нашла приют в соседней стране. То ли учится на теологическом, то ли постриглась в монашки далеко в горах.

«Что же с тобой стряслось, Вера?» — спросил про себя Рыцарь. Он вспомнил и удивился обронённой в только что состоявшейся беседе одной её мысли, как удивляются обнаруженному вдруг после долгих, тщетных поисков ключу: «Последние дни. Ибо время близко…»

IV

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 340
печатная A5
от 511