электронная
432
печатная A5
444
18+
Все золото смерти

Бесплатный фрагмент - Все золото смерти

1

Объем:
96 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-1559-6
электронная
от 432
печатная A5
от 444

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Все золото смерти

роман-поэма

действие происходит на развалинах

города в недалеком будущем

все души смертных забирает себе дьявол

mp4k

потому что вы грешны еще до рождения

неизвестный автор XXII века

vexma regis prodeunt inferni

Dante

они придают своим преступлениям

видимость закона

[начало рукописи утеряно]

Румянцевский сад, Румянцевский сад

скукоженный ад

где темень и гад, всегаженью рад

и рожи, и рожи, и рожи

над набережной Невы куски синевы, листки

лоскутки и травы отголоски — летней упрямой —

полоски и — пряной и нежной, и светлой

дОски. пружинящий взвод над бездной

гвозди расстрельные. взвесь

гроздья

не те ли это песни слетели

не здесь

Vincenzo!

метель. это бледное как чей-то профиль

потерявшее смысл всякой жизни и слизни

и мефистофель, и лед без чисел, без тусклого

отблеска солнца хоть раз не на дне, а под

дном, подо всем

Lorenzo!

весло унесло, и невесело

как в чулане, сдвигающемся отовсюду

предсмертного старчества — стариковства

старушечества

но все же похоже тревожно хоть можно

но тоже наивно до веры до бр тр тр

хр хр

как в материнской утробе

в гробу

с собачьими костями иду по городам с хорошими вестями по

водам по годам; ни голода ни страха не ведаю в ночи; от

краха и до праха в гранит и кирпичи кладу свои рулоны

мелькаю в провода, матроны и патроны мешаю иногда

лишаю встыд — и в печи без печени, мозгов; и вечность

как беспечность и звезды у песков. и воздух морозный тяжелый

влажный с изморосью на стенах серых сырых, и поздние

многоэтажные ульи иных миров за завесами пара. все вымерзло

вымерло вызрело выбрано вырвано все равно выровнено

«она выливает нечистоты на лестницу, испражнения, кал и мочу, и

нельзя спуститься вниз, не поскользнувшись, не упасть. сама она

давно уже не выходит никуда. ее сын лежит на продавленной кровати

на желтом от мочи матрасе, и сил у него нет даже открыть

рот, чтобы съесть клей. ботинки давно сварены, теперь

черед и подошвам, слава богу, кожаным. крупы, одеколон

шоколад. она бредит. но как-то ухитрилась поймать крысу,

откормленную мясом покойников на этажах ниже. кто этот

король грызунов? он созывает полчища и швыряет им

обрезки с мослов. я знаю, это патологоанатом, собравший

коллекцию редкостей от золотых дублонов до римского серебра

выменянных на медицинский спирт из моргов, где он

ревизор. муж поэтессы, в толстых очках, нож или скальпель

отблеск в Неве, толстым и сытым на кости начхать

с инсулином внове тому, у кого диабет, на обед»

ярмарка. сверкающие огни, переливы, музыка, канканы пьяных,

колбасы, булки, глинтвейн, меховые шапки, оленьи пивчики, соленые

цельные белые, варежки, пуховые платки, кренделя, пряники, елочные

игрушки, шарфы, кабаньи хвостики в собственном соку, сало, подовый

хлеб и костяные иглы, воткнутые в глаза ритуальных косуль, и бычье

яйцо надо всем в виде зрачка.

дети, не знающие греха, вор, выедающий потроха

по темной улице Марата, под полуночным блеском звезд

туда и, в общем-то, обратно блесной ведомый падал пес

он отнимающиеся ноги в бездомный сущности влачил

к бездонной сумрачной берлоге, где гуще жарче и почти

он шаркал длинными когтями по льду унылой мостовой

и небо сгустками-сетями, пожухлой в золоте листвой

на тени тусклые, как совесть и не двойные зеркала

оскалы меркнущие, то есть под сажей пепел и зола

«вам нужно сфотографировать рОмовые бабы. страна должна

видеть, что у вас все в порядке, питание нормальное, партактив

живет хорошо. найдите наименее изможденных кондитеров, изюм,

тесто соответственное, если надо, подкрасьте, и напеките или

слепите; при необходимости халаты белые, глаза голубые. первое

лицо города должно доложить первому лицу державы, как обычно,

самое положительное. ничего отрицательного. и уж совсем

и подавно, и никак в стороне где-нибудь невразумительное,

скучное, подавленное, нецветное.

только так. и никак иначе. никак.»

с этой страной все ясно, присно, скукожено в пень, гадостно

и напрасно, радужным светом в лень, вместо еды — суррогаты

вместо воды — нытье, зло заложено в атомы, вечное

галиматье. течная лживая сука, жаба, тупая тварь

с каждым проверенным стуком скука и горе, и гарь

длинные снега лежат вдоль железной дороги короткой

эвакуация вникуда потому что выхода нет

стылые березы и ели нетвердой походкой, как нетрезвые

но след в след заметает все бессмысленным, бестолковым

ни памяти, не колючей проволоки, ни значка на груди

конвоира. это не ново. в этой стране вечно правит

ЧеКа. молотком по зубам, по пальцам пилой или шилом

под ноготь или в анус паяльник, чтобы наверняка. это вроде бы

где-то кое-как жило, но теперь чуть подостыло и чернь червяка

и облезает щека, оползает в никто и ничто

«на Петроградской стороне особо это не было заметно.

идешь — вдоль Большого проспекта — и воронков 5-6-9, и все

делают вид что не замечают. а потом как бы моргнул, и уже

январь, все занесено, заметено, отовсюду руки и ноги

трупов торчат; люди с санками как замедленные, где вода,

где кукла, а где вообще ничего: с ума сошли. по квартирам ходят

какие-то тени — где не заперто, собирают картины, серебро,

антиквариат, даже еще где живые — те лежат, умирают, а сделать

ничего не могут, встать нельзя, да и сил нет. с некоторых

еще теплых срезают мясо с ног на студень, а потом

продают на углах.»

все-таки в 12-ти коллегиях сухо, тепло, пахнет стариной.

чучела, метеориты, зубы динозавров, из окон, что на торце,

видны Нева, Исаакий, а осенью все в сквозном светящемся

желтом, и те — как будто лицами в шеренге шевелят, дневные

призраки тяжелые огни; а в парке желуди теперь одни

и в саду Академии художеств останки скульптурных

убожеств, культурных рожиц выпивающих гримасы

и рожениц. далее — на стрелке кулачки, облачка,

мячики, народные массы, сачки, кассы, мелкие

волны, мелки, белки. мессы, наполненные

на выдох песком, воском, тоской на скол, Богом,

которого нет в этой стране, вечной вине, млечный — и не

«сидели с закадычной подругой в столовой, ели жидкий суп

с перловкой, говорили о еде, дети уже нас не интересовали,

мужчины с той только познавательной гадостью — принесет

кусок чего-нибудь или нет, да и всем все понятно — еда.

какое отвращение. встала в туалет, а ридикюль забыла

на столе. на выходе что-то подтолкнуло — посмотрела:

карточек нет, закричала, все зашевелились, один товарищ

бросился к выходу и закрыл его. начал всех обыскивать.

люди к этому отнеслись спокойно, с пониманием. карточки

нашлись у подруги в лифчике. надо же, она —

моя неудавшаяся смерть.»

то, что объеденный крысами труп можно найти и сегодня —

не новость, странно, что мало их, народ начал сникать,

голодать, некоторые заходят в заброшенные или недовозведенные

строения и там как-то вытягивают из себя последнее угасающее

тепло. пружины часов, шелест листов. осколки стекла, колко —

и мгла. а трамваи идут, люди работают город дышит

так было и в 17 году, то же и сейчас, и не поймешь,

как оказался за решеткой. или у границы моря и суши. или

на орбите — 200 километров над землей. и звезды — мелкие яркие

точки, как к ним не приближайся, все такие же, неизменно далекие,

чужие, другие, лучше не смотреть, не думать.

«на Разъезжей дом полыхал, как факел, целую неделю. пожарные ничего не могли поделать. мы жили в холоде, поэтому, как только огонь притих, я и брат отправились туда за горелыми досками или мебелью на дрова. мы шли вверх по лестнице, все еще дымилось, на

ней тут и там чернели скрючившиеся черные трупы, иногда попадались белые — обледенелые от воды из брандспойтов, пробирались в дыры от квартир, ломали оконные рамы в саже, искали кресло уже без обивки, ковыряли паркет, боялись провалиться, упасть в проем или быть засыпанными балками. 10—12

лет, что вы думаете, тряслись от страха, но это скудное топлива добывали. тем и спаслись. до сих пор помню серые оскаленные обгоревшие черепа из углов.»

поэт должен быть… поэтом. видным. в кепке

что ли, большой, с серебряными цепями. да хоть

кольцо в носу. стихоплетство, конечно, постыдно, как

онанизм, и это ведь на виду. этот жрец, шаман,

певец преисподней, разевает рот навстречу раю и — спасен!

и вместе с ним и все кто вместе с ним. вместе. вот

в чем суть. а не в поедание фекалий на публике

а если ты указываешь им путь — забудь. будут клевать печень,

прогрызать задний проход, сделают все, чтобы

ты сдох в мучениях, распятый на батарее заброшенного дома

и помни — хотя ты и на месте, ты все время идешь

вперед, все время, хотя этого времени и нет

над Марсовым полем луна. это все от летнего сада — длинные

тени, призраки всадников на параде, текущим на смерть. от

болота синие огоньки. казармы полка, зияющие пробитыми

окнами. явь или сон. сон или явь. рыба плывет в

темноте подо льдом, тесноте, пустоте, среди этих комет и

тех вспыхнувших рифм на мгновение в вакууме

ритмично пульсирующих поплавков. это он — древний

ловец возле солнца двойного висит в чем-то красном

зеленом коричневым голубом и лепечет как тайный младенец

вернись на Марсово поле под дубы, раскинь свои

руки, ты рАспят, ты умерщтвлен и ты прОклят. и

пламя во мраке стучит, полыхает, бьется как древние

души о край и не может подняться никак

как я прошел и куда я не знаю, только машинка

тяжелая швейная тихо строчит в тусклом мире блестящей

иглой мои вирши легкие, как морозная ночь

как иней на этих дремлющих стенах. мерцают и падают

мерцают и падают,

мерцают и падают

вглубь вникуда насовсем

«мы думали, они уже перестали расстреливать. на Нижегородской все равно в затылок. там хорошо, просторно, есть сливы для крови, все устроено. потом за ноги наверх, во двор. подостынут, в машину и в Левашово или на Богословское. но вообще-то есть еще места, я просто их не знаю. И тайна, надо же, тайна теперь до 2044-го. потому что они и сейчас у власти, они — всегда. тут. вот здесь. в моем сердце. и затылок болит, ломит. думаю — завтра мой черед. человеческая жизнь у них ничего не стоит это особая порода, они даже не люди. У них полностью отсутствует то, что у других, во всем мире, называется моралью, добром, достоинством, честью и совестью и умом. это секта. только без веры. интересно. никакой идеологии. дуло в рот. или сзади, без разницы. комплекс охранника. у них у всех. что он производит, кого любит. никого. ничего. конвоир он же конвоируемый. тюремщик, он же заключенный. палач он же приговоренный. охотник — жертва. царь — раб. никто — ничто. и весь их мир заполнен этим антимиром. их жизнь — смертью. их существование — небытием. это их украденная дьяволом душа, воплощенный ужас, то, что они называют россией. беги отсюда, сломя голову, друг мой и не оборачивайся. ибо остолбенеешь — и в прах. удачи тебе свет мой, луч мой, надежда моя во мгле.»

ты сам должен решить, что это за темень, где воют собаки

или то, что от них осталось. с колесом за спиной надолго идти,

груз тяжел, он проворачивает этот свет и тебя вместе с ним. на

Звенигородской есть кирпичные дюны от старой стены, в красной

пыли попадаются шлемы, мечи, кости, зубы, и крысы

кругом так жирны, что просится на вертела над кострами

и бочками. это не то это не это, и ты не ты и ты тоже

не ты. алый безбожник, где твоя кровь, где твоя кровь, бесполый

скитаешься ты по подвалам и лабиринтам коллекторов

зная, что тебе никогда не вернуться туда. я как часы и

часы как я с обратным исчезающим ходом. чаша моя

мертва, она потеряла свой вид, помутнев, поослепнув во

снах, переулках, мечтах, зыбящихся, как те зеркала в

коридорах за коридорами коридоров.

и тут нечто увидело некоего на лавке. дул ветер и

черное бесснежье накренилось, деревья попятились, но

устояли, вздрогнув, остались на месте домА. это был

кто-то неЯ, в одиночестве глядя на про бегающих по

скользким дорожкам на каблуках в чем-то темном и светлом,

в меховых отворотах он, вытянув ноги, расправил свой тускло

мерцающий панцирь. вроде бы и броненосец, но нет —

металлический синий отлив и блестящее брюхо. этот неЯ

поглощал из бутылки янтарное злое. а за спиной высился,

сверкая фасетами и хрусталями вокзал, перемещаясь со

звездами неба как черный мираж в витражах. «эй, ты,

неЯ! «нет ответа. исчез.

никто не думал что в этой стране снова воцарится

мракобесие. то есть везде мрак и везде бесы. рыльца

и рыла превратили ее в свои охотничьи угодья и тащат

куда-то в дымку за горизонт к дальним берлогам плоды

рабского труда и ее обитателей. тягловый скот,

трудовой люд, безвольные тени прошлого и будущего. где

ваша гордость, где ваша слова, где ваши победы. нет, и

не было никогда. иллюзии и фантазмы, стоны и слезы,

болезни и счета во всем. зачем читать строки экклезиастовых

притчей, вот они, тут. и будут всегда — одна страница

разворота белая, другая в словах. всего живого там нет, все,

что мертво, пожалуйста, к праздничному столу. вкушай

свои камни, застывший солдат, ссохшийся пахарь,

слепоглухонемой музыкант. города прорванных судеб,

угасших надежд, блеклых мечтаний. буквы как знаки в снегу

засыпают сажа и пепел. И вечное ледяное безмолвие

расстилается надо всем. вспышка, всполох, зарница —

и снова угасло.

«что я наделала, что я наделала!» — молодая цветущая женщина в

послевоенном Ленинграде бросилась к другой, не такой видной.

через некоторое время она покончила с собой. зимой в блокаду она

выгнала восьмилетнего сына на улицу за то, что он потерял карточки.

«убирайся вон!» — орала она на него но он все равно возвращался и

остался все-таки однажды, но она его не кормила, и он умер. соседка

ее сцеживала своим двум детям кровь из вены, и они выжили. между

тем, та, что это рассказала, ходила в булочную внизу с ребенком,

привязанным к ней шали. ее много раз пытались изловить на мясо,

а один раз мужчина ей завистливо бросил в лицо: «что вы такая

унылая, вы-то с голоду не умрете,» — косясь на ребенка.»

огни парадного квартала сияют в дивный тишине, да, им все мало,

перепало волчатам черное в мошне. и визги краденых младенцев,

и хрип потусторонних сил, остатки с хрустом в полотенце, и

в сток под люками. мерси. но есть чудовище погаже — они

в Исаакии сидят, в своем чертячьем гнусном раже, кривляясь,

бесятся, галдят; и, нацепив свои бриллианты, пузЫрясь, мучаясь

пердОм, на Бога злые пасквилянты и вставляют свечкой и еблом.

неЯ опять куда-то отправился вникуда. на этот раз ему попался

тайный никому не видимый открытый для него знак: лик Христа на

стене железного гаража и виток колючей проволоки над ним.

он стал снимать его на мобильный, но мешало какое-то свечение —

гало — где-то сбоку что-ли и сзади. оказалось, это нимб. «господи,

на кого ты меня покинул! " — послышалось откуда-то изнутри.

и вдруг все померкло и наступила тьма. 0 энергии показала

мертвая шкала в скафандре. 3 — кислорода. пошел радиоактивный

снег и скрыл сквер с чугунными орлами по столбам ограды. а

собор как высился, так и еще больше вознесся. «аэрокосмический

столпонат, храм соборный, " — подумал он и упал. остаток

своей жизни на тот день он провел в дреме.

вот видится ему другой тоннель: мимо гостиницы «Русь»,

что прочь от дома «Мурузи», где псих «не выходи из комнаты»

истерил свои плебейские вирши, наискосок по Надеждинской

к Саперному и там куда-то вправо, где, очевидно, гаражи и

прямая к Парадной улице. а нАкривь высился странный дом

с разрухой и башнями наверху, где хорошо бы иметь

в собственности этаж. равно, как и, впрочем, с видом

на Казанский. и что там сад «Прудки», где только фонари и,

как обычно, ничего не происходит. напротив ведь прототип

антогОним «Дома правительства» с каким-то унылым

растворяющимся в сумрачных дымке никому уже теперь

неизвестным ненужным хлыщом почему-то

на трансформаторной будке с резиновым членом в руке.

слякоть. оттепель. лед под водой. влажная пыль. всегородской

стук по жестяным и цинковым карнизам, отливам, крышкам

кондиционеров. кто упадет — не встанет. с белой оголенной костью,

алло-пурпурном пятном на виске, сломанным хребтом он будет

отправлен в белой мигающей синим коробке в ад. не сказать,

что туда ему или ей дорога, но и сказать. неЯ прошелся до угла

Лиговского проспекта и Разъезжей, и ботинки его размокли.

по дороге он то и дело проваливался в лунки с холодной

жидкостью, и в щиколотки брызгало. повсюду по пути

в темных окнах и витринах отражался его красный

злобный скошенный глаз.

«животные — это очередная страшная страница блокады. многие, почти все, были съедены, но некоторые и остались, и это было чудо. в Кунсткамере, а музей работал, не закрывался все рабочие дни этих лет, жил кот, он облез, превратился в скелет, но его не варили, потому что считали, что пока он есть — все наладится. так и случилось.

в зоопарке оставалась невредимой бегемотиха — ее выхаживала смотрительница, отдавая ей свой паек и набивая брюхо опилками для ощущения сытости. ленинградцы удивлялись на это и радовались. непонятно, что стало с эрмитажными кошками, они были на довольствие, но музей функционировал, и по залам с пустыми рамами от картин водили экскурсии. у одного сотрудника института, с обеспечением, была любимая собака, так он отдал ей сослуживице, которой нечем было кормить детей. так что благоденствовали только крысы, которые объедали лица и пальцы многочисленных трупов, оставленных из-за карточек или по бессилию по квартирам, парадным и дворам. крысу-грызуна ведь не так просто поймать на еду, он хитрый и верткий.»

на Апраксином я купил тяпку для мяса, достаточно узкую, чтобы носить за пазухой. удобно и курицу на разруб, и отбиваться от ракл, и бандиты в погонах не докопаются. на Мучном и пригодилось, резало, как бритва. из упавших на стену выползли души и превратились в граффити. славные корчи запечатлелись, яркие и сочные. пусть этим городом, как и страной, заправляют ОПГ, эти подвалы, закоулки и проходы остаются нам, скромным труженикам искусства. главное успеть запечатлеть, зафиксировать. а там — в вечность. забвения нет, есть памятный опыт.

у Казанского с облупливающейся от недавней реставрации краской неЯ сел на лавку с лесбиянками и стал корчить рожи. красивые и тупые, они обратили на него свою грубое смешливо-презрительное внимание. «отыметь бы их всех в подворотне», прозорливо отметил про себя он, закрывая от них рюкзаком флакончик с лекарством, откуда он накапал им в коньяк лошадиную дозу.

«немцы долго не могли понять, от чего это рабочие Кировского завода никак не вымирают у них под боком, а выпускают, ремонтируют и даже модернизирует танки. как и многих других заводов, они должны были уже исчезнуть в братских траншеях. оказалось, что для смазки оружия использовался животный жир, в том числе и свиное топленое сало, и его запасы, закатанные в железные бочки, были значительны. они их ели и работали, не останавливаясь ни на день за все время блокады.

райская жизнь партийных работников и генералов, получавших усиленное питание с шоколадом, ананасами и шампанским, подкреплялась в госпитале гостиного двора витаминными уколами и телами медсестер, с покровительство врачей, которые велись вокруг этих бонус теряет человеческое достоинство, чтобы не быть посланными на фронт.»

на стыке Баскова переулка и улицы Короленко нестрана возвела очередное жилище для разбогатевших на федеральной кормушке. фасадные этажи в 40 метров дополняются корпусом в 80 в глубине. и так повсеместно в центре. хитрозадым властям не приходит в голову сделать на пустырях скверы и парки, а все отдается на поживу приближенным лицам, из тех, кто когда-то из грязи. из всех СМИ сквозит — городом управляют бывшие члены ОПГ, тех, что, конечно, не на господсосе; но таких все меньше и меньше. нестрана в очередной раз превратилась в своего обычного монстра, где личность и жизнь простых граждан без малейших колебаний отправляется в нутро молоху при безмолвном участии самих же простых граждан. а не наплевать ли. спасайся кто может. но спасения нет и не будет.

поэты рассеивают круги, но и там не видно ни зги. кто закручивает спираль! выбираться нам не пора ль? если правят мыши, то ловушки для самих же мышей. если это кошки, то для них же и удавки. ты видишь зеркало? это твоя мишень. стреляй. тебе надо удалить вон ту бородавку. куда ты бросаешь свое зерно? на дно. но без тебя не взойдет оно. окно. это не для таких как ты. цветы. ты умрешь нищим, выиграв миллионы, потому что в пище куриные бульоны. смысл этого высказывания прост. ты всего лишь соблюдаешь свой пост. это как бы твое предназначение — быть убойной свиньей. лечения нет, Вийон. есть только побег. дальний берег твой оберЕг.

нестрана, неграждане, неправительство, нееда, не ложь, нагромождение бессмысленности, абсурда, бреда, распад, угасание, гниение, смрад, эпидемии, ад воочию здесь, тут, всегда, на веки вечные, умри или исчезни.

так как насчет зерна, твоего слова, в этом новом средневековье, мракобесии рабства? и погас свет. ответа нет.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 432
печатная A5
от 444