электронная
72
печатная A5
332
18+
Время взаймы

Бесплатный фрагмент - Время взаймы

Объем:
176 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-9654-0
электронная
от 72
печатная A5
от 332

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

КОГДА СОСТАРИШЬСЯ, НАУЧИШЬСЯ

УВАЖАТЬ КАМНИ

ЕСЛИ СОСТАРИШЬСЯ

ЕСЛИ ОСТАНУТСЯ КАМНИ

Хоакин Пасос

Часть 1. Смерти нет

Глава 1

Цезарь Ларин ненавидел свой новый кабинет. Cолнце беспощадно печет спину даже сквозь закрытые жалюзи. Замученный жарой, Цезарь только и мог, что считать минуты до конца рабочего дня. Мечтал встать и размять затекшие ноги, спуститься в импровизированный спортзал в подвале отделения и поколотить грушу, но вынужден был сидеть и делать вид, что внимательно слушает гостью. Та наклонилась, обдав запахом пота и слишком терпких духов, посмотрела на Ларина стеклянными от горя глазами, и выговорила:

— Икиаквиик.

Ларин вспотел, как боров, а окно не откроешь — рядом, через улицу, кладут асфальт и воняет так, что хоть топор вешай. Некстати вспомнил, как несколько таджиков в ярко-оранжевых безрукавках гонялись за тощим бродячим псом и загнали его в угол между двумя мусорными контейнерами как раз тогда, когда Цезарь проходил мимо.

— Путешествие сквозь слои, — сказала женщина. — Икиаквиик. Взаимодействие с тонким миром.

Цезарь поерзал в кресле.

— Что вы несете?

Женщина сглотнула так, будто ей было больно глотать. Тощая, как мумия, и страшно бледная, она держалась из последних сил.

— Именно так это называется в терминологии чукотских шаманов.

Чукотские шаманы вывели Ларина из себя. Причем здесь шаманы? Чтобы не сорваться на грубость, он молчал, и, видимо, молчал долго.

— Вы меня понимаете? — спросила женщина.

Ларин понимал, что в последнее время таких вот персонажей становится пугающе много. Проклятые чипы в головах выходят из строя, и персонажи перестают уметь нормально соображать.

Вытер лоб носовым платком и вздохнул.

— Причем здесь шаманы?

— Вы меня слушаете?!

— Гражданка…

Ларин глянул на часы на стене и принялся расставлять точки над «i».

— Спокойнее. Какое отношение чукотские шаманы имеют к самоубийству вашего сына?

Женщина поджала губы. Помолчала.

В голове Ларина заскулил несчастный пес.

— Я же вам… Мой муж… — прикусила верхнюю губу. — Мой муж на фоне своего… своего расстройства, — голос сломался, превратившись в полушепот, — впал в параноидальное… Он состоял на учете, ничего не… Я хочу, чтобы вы расследовали его убийство. Он был уверен, что регулирует поток снов, понимаете, как регулировщик на дороге, и не допускает, чтобы кошмары просачивались из бессознательного в сознательное. В терминологии чукотских шаманов подобные практики называются икиаквиик, путешествие сквозь слои. Об этом, я же говорю, об этом мне рассказал сын перед тем, тем, как…

Опять тишина, но того и гляди разрыдается.

— Заявление писать будете? — сухо спросил Ларин. Тратить еще больше времени на эту сумасшедшую было бесполезно.

— Что? — опешила женщина.

— Заявление, говорю, писать будете? На кого в суд подадим: на шаманов, на губернатора Чукотки или на производителей оконных рам?

— Что вы…

— А чего вы от меня хотите, гражданка?

Ларин сгреб стопку каких-то бумаг, сложил и стал нервно стучать ей о стол. Отложил. Выдохнул и начал говорить, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно, рассудительно и уверенно.

— Ваш муж умер от рака мозга, состава преступления нет. Сын бросился из окна, состава преступления нет. Чукотские шаманы к этому всему не имеют ровным счетом никакого отношения. Вы…

— Вы должны проверить.

— Что проверить?

— Антон Фридман.

Глаза женщины на секунду прояснились.

— Приятель… знакомый моего мужа, Максим встретил его на этих собраниях. Вы должны его…

Не хватает дыхания, губы дрожат.

— …проверить его. Его фамилия Фридман, Антон. Он замешан, я точно знаю.

— На каком основании? Человек ходит на собрания в церебралку, где ему оказывают психологическая помощь. Тут я заявляюсь к нему и спрашиваю… Что именно, по-вашему, я должен буду спросить? Зачем, гражданин, вы довели сына вашего случайного приятеля до самоубийства? Так, что ли?

— Вы ублюдок, — выдавила женщина.

Так пусто и холодно, без эмоций, что Цезарю стало не по себе.

— Я вам говорю, мой… мой мальчик не мог просто взять и…

По щеке скользнула слеза. Женщина мелко дрожала, дышала тяжело, не знала, что еще сказать. Ларин даже опешил, но через секунду, ругая себя за мягкотелость, выпрямился в кресле.

— Вы подключены?

— Нет, в смысле да, но какое…

— Обратитесь к своему нейрооператору, пожалуйста.

Тишина.

— У вас все? — спросил и тут почувствовал, что не вовремя прекращается действие обезболивающего. Левый резец раскрошился еще в воскресенье, и Ларина второй день мучила злая зубная боль. Он тронул острые осколки зуба кончиком языка, при этом чуть приоткрыв рот.

— Я не знаю, чем вам помочь. Думаю, вы можете идти.

— Вы мне не поможете?

— Нет, не помогу.

Женщина резко встала, едва не упав, неловко то ли придержала, то ли оперлась на стул и посмотрела на Ларина сверху вниз.

— Что-то еще? — спросил он.

Когда за потерпевшей захлопнулась дверь, Цезарь вынул сигарету и аккуратно поставил ее на фильтр. Курить расхотелось.

За годы работы он привык к таким историям, часто люди выдумывали все эти душещипательные подробности, но сейчас что-то тяжелое и холодное зашевелилось внутри… Гадость какая-то, будто бы большая скользкая рыба, подыхая, трепыхалась под ребрами.

Дальше все в штатном режиме: крики из изолятора СЦ и тупой стук дубинки по железным прутьям. Цезарь и имя-то этой сумасшедшей забыл, бумажка с «такая-то, такого-то года рождения» осталась с другой стороны стола, а глаза из памяти никак не шли. Красные, опухшие от слез.

Вернувшись домой, Ларин первым делом позвонил бывшей по видеосвязи, хотел поговорить с дочкой, но на звонок не ответили.

Следователь допил вино, болтавшееся в холодильнике еще с Нового года, и с тяжелым сердцем лег спать, не раздеваясь.

***

…Снился огромный город: город будущего, утыканный небоскребами, точно иглами. Было пасмурно, и потому невозможно понять, сколько времени или какое теперь время года. Небо покрывали жирные черно-серые тучи, внутри которых нет-нет ворочался гром. Ларин оглядывался, чувствуя преследование, но никого не находил.

Где-то здесь, в лабиринтах железных улиц, таилась угроза. Цезаря преследовал дискомфорт, жгло в горле. В какой-то момент, абсолютно измотавшись, он вдруг понял, откуда тянет опасностью — небо. В небе над странным городом есть что-то.

Оно наблюдает. Оно ждет.

Ларину стало так страшно, как не было, наверное, лет тридцать, с тех самых пор, как они с братом охотились на русалок на холмах у дедова дома, и вот, начав поднимать голову… Цезарь проснулся.

Разбудила, — чертовы четыре утра, сиреневые чернила за окном, — проклятая зубная боль. В десну будто ввинтили ржавый болт. Боль пульсировала в висках, комната плыла. Сил подняться с кровати у Ларина не было.

Он некоторое время полежал так, глядя в облезлый белый потолок, и опять закрыл глаза. Через секунду за окном стало невыносимо светло. Цезарь повернулся на левый бок, спасаясь от наползающего утра, и обнаружил себя на посреди улицы, затопленной народом и заваленной огромными рекламными голограммами. Реклама была везде, куда ни повернись.

Ларин не удивился. Так уже бывало, когда сон и реальность на пороге пробуждения смешиваются и становится непонятно, где что.

Навстречу шел невысокого роста, средней комплекции человек в черной куртке наподобие кожаной. Сознание Цезаря мгновенно выделило этого человека из безликой толпы. Левая часть шеи у человека была вроде железной, и из правого рукава торчали стальные пальцы. Человек куда-то торопился или что-то искал. Ларин посмотрел на него и каким-то невероятным образом понял — это и есть Антон Фридман.

Глава 2

Вместо положенных двух месяцев раздолбанный челнок по гравитационной нити волокло почти полгода. Оказавшись на твердой земле, Фридман еще долго не мог прийти в себя. Голова опухла, ноги были ватные. А вдобавок ко всему, надо полагать из-за последней стычки в отсеке для амнистированных, что-то случилось с контактами в протезе. В порту Антон долго смотрел на свою ладонь, сжимал и разжимал кулак, проверяя, слушается ли его проклятая железяка.

Монорельсовый поезд сначала протащил его над сиреневой бездной, в которую как ни вглядывайся, не увидишь нижние уровни, потом нырнул в лохматый желтый туман и вынырнул с другой стороны, доставив к цивилизации.

Его встретил неспокойный дребезжащий муравейник средних уровней, над ним возвышались Башни, величественные, полыхающие в лучах восходящего солнца, а внизу, где больше никто не живет, была холодная мгла, из которой вдалеке, как чьи-то уродливые пальцы, торчали тонкие трубы фабрики снов.

Людей в городе стало чертовски много. Фридман так и не успел к этому до конца привыкнуть. А сойдя на шестьдесят седьмом уровне, уже на платформе понял, что кое-что еще изменилось: горожане стали подозрительно обходительными. Им как будто бы и правда было не плевать на окружающих, и поэтому обычно тоскливые серые улицы теперь кажутся какими-то болезненно приветливыми.

Люди улыбались, кивали, а иногда даже останавливались, чтобы вроде как справится о делах случайно встреченного, соседа или коллеги. А ведь раньше они даже отказывались признавать, что где-то рядом есть еще кто-то живой.

По дороге через центр Антон никак не мог отделаться от странного ощущения тревоги. Смотрел на милых и ухоженных зомби и пытался понять, что ими на самом деле движет. Они с такой охотой приняли этот новый порядок вещей, что становилось горько, до тошноты противно и страшно. Неужели никто и правда не понимает, что это все уже было? Мы двести лет предупреждали друг друга, что так вот и случится, смеялись, меметизировали страх, а теперь…

Дело прояснилось при встрече с Лапшой. Встретились они в небольшом кафе на первом этаже громадного делового центра в самом что ни на есть «элитном» районе шестьдесят седьмого.

Город сверлил Фридмана сотнями красных зрачков камер наблюдения, заставляя чувствовать себя так, будто ты совсем голый, а сотни людей смотрят, ловят каждое твое неловкое движение, и смеются, и тычут пальцами, а укрыться негде… Антон отогнал секундное наваждение, пожал протянутую пятерню здоровой рукой и сел за столик.

— Что за дерьмо, старик? — спросил. — Какого хрена люди так лебезят перед друг другом?

Лапша — толстяк с неаккуратной бородой и старомодным сканером вместо правого глаза — шумно втянул коктейль из трубочки. Старый друг, как и сам город, казался еще более подозрительным, чем обычно.

Во-первых, Лапша-то уж точно раньше никогда в такие места не заглядывал, считая, что это ниже его человеческого достоинства, а на сейчас сам пригласил именно сюда, даже не удивившись тому, что видит на экране коммуникатора лицо Фридмана, а во-вторых, встретиться согласился неохотно и теперь постоянно оглядывался, будто ожидая преследования. Вытер рот двумя пальцами и изрек:

— Все, что мы можем сказать, a priori может быть только бессмыслицей.

— Чего? — Антон быстро мотнул головой. — Ты так шутишь или что?

Лапша усмехнулся.

— Нужны подробности? Система репутации. На ней теперь все завязано. С низким средним баллом современный человек не может считаться полноценным. Ниже семи — и Сингулярность не выдаст разрешение не то что на ребенка, но даже на прием пищи. У тебя, например, такого разрешения пока нет.

Антон сглотнул.

— Чего?

Похолодел. В голове безумным калейдоскопом пронеслись события, которые и забросили его на другой край галактики.

— Эта… оно… работает?

А дальше голос поломался, превратившись в визгливый шепот:

— Мы же победили, Лапша…

— Опасности нет, — ответил бывший друг. — Сингулярность полностью перепрограммирована.

И смотрит пристально, будто ожидая, что Антон… что? Фридман выдохнул, кое-как взял себя в руки.

— Ох-ох, брат. А на своих ошибках мы учиться не хотим, да?

Но вышло жалко. Без страха не получилось, в горле встал ком. Чтобы унять позорную дрожь в руках, Антон решил продолжать строить из себя ковбоя, потянулся и хотел взять с тарелки Лапши кусок органического заменителя.

— Что у тебя, картошечка?

На лице Лапши не дрогнул ни один мускул.

— Стой. Не трогай.

Антон на несколько секунд замер в нелепой позе, а затем вернулся на место, почему-то и правда передумав.

— Я же сказал, у тебя нет разрешения. Тебе необходимо будет пройти тестирование.

Фридман не знал, как реагировать. В желудке заурчало. Пока летел с чертовых куличиков на окраине Млечного Пути, он и забыть успел, какие на вкус нормальные заменители. Пришлось помолчать. Не так-то просто было заставить пальцы не дрожать.

— Ну, старичок, тогда давай к делу, ладно?

Фридман сжал кулак.

— Я понимаю, что ты, может, не сильно-то и рад меня видеть, но больше за помощью мне обратиться не к кому, сам понимаешь. Мне нужно в сеть, Лапша. Помоги мне.

Лапша молчал, сверлил взглядом.

— Эй, Эдди, ты можешь мне помочь?

— Нет.

— Слушай…

— Я не могу, Антон. Город изменился, все изменилось.

— Лапша…

— Эдуард.

— Эдуард. Ладно, хорошо. Я все понимаю, рейтинги, хорошо. На кой хрен ты согласился встретиться, если не можешь помочь?

— Ты социально неблагополучный элемент, преступник, и я оказываю тебе психологическую поддержку. За это я получу баллы.

— Правда?

— Да, так и есть.

— А если я встану и вырву тебе кадык?

— Осторожно, Антон. Рой следит за тобой с самой первой минуты.

— Да срать я хотел и на рой и на всю проклятую безумную машину, которую вы какого-то воскресили после…

Осекся. Нужно взять себя в руки.

— А зачем тебе в сеть, если так? — спросил Лапша.

Опять гляделки.

— Лапша, ты все прекрасно понимаешь. Или что? Удалили травмирующие воспоминания, сидишь на окситоцине?

Но тут вдруг что-то случилось. Лапша и с места не сдвинулся, не шелохнулся даже, но Фридман знал, на что способен старый приятель.

Людей вокруг размыло: они превратились в шевелящееся и что-то бормочущее месиво из теней.

— У тебя есть сорок секунд, чтобы убраться отсюда, брат. Если помехи продлятся дольше, мне конец. Я активирую тебе бету, откроешь меня у себя на острове, там оставлю инструкции, расскажу, где найти толковых ребят.

— Спа…

— Молчи, сказал же. Вставай и делай ноги. Большая часть старых коммуникаций поломана. Ты ее не найдешь. Она уничтожена вместе с враждебными программами Сингулярности. Но ведь не слышишь меня, да? Пробуй. Поймают — я тебя не знаю, а если уж что, то первый сдам с потрохами.

Антон встал и быстро пошел прочь.

***

Ромашка смотрит на него так, будто видит впервые и будто ей совсем не нравится то, что конкретно она сейчас видит.

Коридор Первого логистического центра. Они девять этажей молча спускались на своих двоих. Просто взяла и пошла к лестнице. Антону пришлось сделать над собой усилие, чтобы последовать за ней без споров. Будем спускаться пятьдесят, сто пролетов? Зачем?

В коридоре светло и приятно пахнет. Людей нет; на самом деле их нет не только здесь. Город рассыпается, милая, дурацкая Лана, людям больше не нужен город и ты это знаешь не хуже меня. Остатки системы, змеи, пожирающие сами себя, из последних сил делают вид, что… что? Тсс. Об этом не говорят. Мы с тобой тоже не говорим. Не говорим — и правильно делаем.

У нас все в порядке. Экономика который год показывает небывалый рост.

Никому нет дела ни до каких прав.

Фридман смотрит на Ромашку и ругает себя за то, что все-таки нарушил тишину.

— Что ты сказал?

В голосе металл. Он не уйдет, не сдвинется с места, пока не получит ответ.

— Ну прекрати, малыш, пойдем.

— Что. Ты. Сказал.

— Ты сама все прекрасно понимаешь…

— Нет, не понимаю. Повтори.

— С кем и зачем ты собралась бороться? Головой подумай, пожалуйста, а не…

— А не?..

Изгибает бровь. Глаза сухие и страшные.

— Договори. Головой, а не…

— Света.

— Чем я обычно думаю, Антон?

Фридман злится. Ему неприятно. Ясно же — чиновники просто стараются показать, что еще зачем-то нужны. Как могут, так и пытаются. Все эти новые поправки на самом деле не стоят и выеденного яйца, ничего не будет работать и никто никого не притесняет. Все самые важные решения уже приняты. Принято не людьми. Но поди объясни этому воину за социальную справедливость, что война давно закончилась.

— Пошли, хорошо? — Антон старается быть дружелюбным.

— Пес с ними!

— То есть тебе правда кажется, что это нормально? Сегодня у меня опять отнимают базовые права…

Дрожит, медленно вдыхает и выдыхает.

— А что будет завтра? Ты понимаешь, что говоришь? Все кончилось? Остались одни идиоты, хорошо, нормальные люди подключены и спокойно ходят под себя в башнях. Нет смысла говорить о правах на руинах? Что еще? А когда они завтра придут за мной, эти идиоты, что ты будешь делать?

Фридману не хотелось отвечать честно. Не хотелось говорить, что Платформа Действий не работает лет пятьдесят как, а если разобраться, то и не работала никогда. (Нельзя воевать с войной и угнетать угнетателей). Фридману не хотелось напоминать Ромашке о том, как она была рада поправке 51, не хотелось спрашивать, чем в таком случае женщины или третий пол на ее взгляд, отличаются от верующих и почему последних мы заклеймили с вящей радостью?

— Ты же понимаешь, что это крючкотворство? Уберем вот то, введем вон то? Давай без эмоций. Ну что мы можем сделать?

— Бороться.

— Конечно, ага. Еще раз. С кем и зачем? Ты ведь понимаешь, что…

Бесполезно. Выключилась, ничего больше не услышит. Будет бороться.

— Я буду бороться, Антон.

Будет сражаться.

— Я буду сражаться.

***

…Фридман давно не спал, на такое в той дыре, куда его выслали, не хватало ресурсов, а память, все, что осталось после экстренного погашения кредита, он в последний раз сливал восемнадцать лет назад.

Проще говоря, сейчас спать было опасно. Проклятая мусорка, особенно без помощи регулировщика, может сожрать тебя с потрохами. Но другого выхода нет.

— Ты как, парень?

От белобрысого азиата с уродливым узором сетевого кода на лице невыносимо несло «открывашкой». Он наклонился к Антону чересчур близко и спросил:

— Готов встряхнуться?

— Готов.

— Спрошу еще раз. Точно готов? Ну, сам понимаешь… Спросить-то я должен.

В подвале, куда Фридмана привели инструкции Лапши, воняло сыростью и мочой. (Антон наказал себе больше никогда — и никогда значит никогда, старик — не возвращаться на свой остров, который стал похож на жуткое цифровое кладбище). Следуя за азиатом, имя которого уже и забыл, Фридман успел увидеть семь или восемь комнат, где в огромных креслах, не дающих возможности пошевелиться, в старомодных шлемах виртуальной реальности болтались такие же бродяги, как он сам.

— Эй, браток, ты на связи?

За все годы на регалитовых рудниках в голове Фридмана не было такого раздрая. Память пробиралась в сознательное, как вирус, как мерзкий мороз в остывший, брошенный хозяевами дом. Аватара Ромашки стоит, безвольно свесив руки вдоль тела, словно забытая ребенком кукла… Сейчас защиплет в глазах. Фридман сжал алогидролевую клешню, строго посмотрел в стеклянные от кустарных ноотропов глаза оператора и, стараясь придать голосу металлические нотки, сказал:

— Мне нужен именно сон. Больше никаких вопросов.

— Имплант у тебя старый, перегруженный… ну, я предупреждал. Может быть, есть смысл спокойно умереть, я почищу память, найду то, что тебе нужно, и верну, а так — хрен его знает, выберешься ли. Ты ведь…

— Не тяни. Твоя задача прошить сраный чип и пустить меня в верхний мир. Все. Дальше я как-нибудь разберусь сам. Уяснил?

Азиат хмыкнул и что-то быстро прошептал себе под нос.

— Чего?

— Ничего. Как скажешь, говорю. Друзья Эдика — мои друзья, — и резиново улыбнулся, что сделало его лицо похожим на жуткую восковую маску. — Закрывай глаза, браток. Сейчас все будет.

***

Икиаквиик. Тащило сквозь чужие сны: миллионы осколков. Влажные фантазии, извращения, потаенные желания, глубинные страхи. Когда-то, сорок лет назад, пятьдесят лет назад, этих слоев было в сотни раз больше, тогда большая часть населения Земли еще нуждалась в том, чтобы спать. Тогда не было регулировщиков и не было народа верхнего мира.

Тогда люди еще взаправду боялись смерти.

— Антон, Антоша, где ты? — звонкий, детский голосок. Вот она, бежит навстречу, словно только и делала, что ждала его у окна, как с войны. Бежит, стрижка под мальчика, волосы неровно торчат в разные стороны. Глаза большие, худенькие плечи.

Фридман вдруг понимает, что одет в военную форму. А Ромашка подбегает, не успевает он и опомниться. Бросается на плечи, впивается губами в его губы, отрывается точно через силу, будто сражаясь с мощным магнитом, что-то шепчет, опять целует. На некоторое время мозг отключается. Нет никакой разницы, никакой чертовой разницы, сон сейчас или явь. Она рядом. Здесь, с ним, в руках, теплая.

— Ромашка…

В этот момент исчезает крыльцо, исчезает девушка, все исчезает.

— Ромашка…

Еще через секунду Фридман обнаруживает себя где-то далеко за пределами города, внизу, в нищих районах у разбитых железных дорог. Стальное серое покрывало тумана, пыль забивает нос. Здесь жили проклятые. Люди, которые отказались лечиться от самой главной болезни. Антон оглядывается — никого.

Над пустой дорогой, на погнутых перилах, на которые будто бы рухнуло с неба что-то тяжелое, мигает желтым одноглазый светофор. Но в окружении есть что-то неуловимо знакомое, он раньше был здесь, но когда и при каких обстоятельствах — хоть убей.

И откуда здесь электричество?

Впереди — строение, барак или что-то такое, длинное и невысокое, всего два этажа. Антон понимает, что ему нужно туда, в подвал.

Глава 3

Дверь электромобиля открылась. Механический голос сказал:

— Вы прибыли на место назначения. Спасибо за использование услуг Первого логистического центра. Оплата будет списана с вашего личного счета. Удачного дня!

Было жарко. Я вылез из машины, огляделся. Затем почти инстинктивно поднял голову, приложив ладонь козырьком ко лбу и все равно сощурился от яркого солнечного света. Далеко в небе, над городом, как хищные птицы, кружили маленькие черные точки — полицейские дроны. И то, что я не могу разглядеть их с такого расстояния, совсем не значит, что они не видят меня.

После погромов контроль усилен согласно правилам. (Правда лично я никогда не видел этих правил). Террористическая угроза третьего уровня — убивать вас мы будем только ради вашей же безопасности.

Но мне бояться нечего, нет, сэр. Просто парень, обычный такой житель второго уровня, просто входит в старое, давно подлежащее сносу здание в нежилом районе у ненужных железных дорог и не возвращается. Кому какое дело? Нет никакой опасности.

Нужно только убедить себя в том, что никакой опасности нет.

Над перекрестком, метрах в двадцати от того места, где меня высадили, на последних соплях висел горящий красным светофор, а с другой стороны дороги была брошенная автозаправочная станция, старая, еще бензиновая.

Мое такси исчезло быстро и беззвучно, я даже не сразу понял, что остался совсем один. Непривычное, но нужное, отрезвляющее чувство. Ты один. На многие километры вокруг нет никого, ты свободен. Но… скрип качелей? Серьезно!? Где-то здесь есть жилой двор, детская площадка? Стало совсем не по себе. Я проглотил ком, сунул руки в карманы и пошел за маячком.

Тихий жалобный скрип провожал меня четыре квартала. Скорее всего, в моей голове. Может, частично заблокированное кружево из последних сил включает какие-то стоп-сигналы — эге-гей, товарищ, остановись, пока не поздно! — но я точно знаю, что назад дороги нет. Поздно. Поворачивать некуда. Я могу все исправить и исправлю.

Согласно координатам, которые дал мне Лапша, мне нужно именно сюда. Оказался у строения, длинного и невысокого, всего в два этажа, с пустыми глазницами побитых окон. В голове что-то произошло. Без полного подключения не могу объяснить, что конкретно — я просто вспомнил, что через сорок лет здесь будет притон, где белобрысый кореец будет вставлять людям в головы паленые импланты и сжигать их мозги, уверяя, что чистит память не хуже корпораций. Ему, дураку, и невдомек, что «этажом» ниже, в сырых и темных лабиринтах канализации — гравитационная аномалия. О ней никто не знает. Лапша нашел ее первым. Мне туда.

Один шаг — и начну все сначала. Все исправлю. Починю свою жизнь.

***

Скрип никуда не делся, всегда был со мной.

Вот он — теплая осень, яркое полуденное солнце. В нашем дворе осенью бывало красиво; красно-желтыми листьями устелен асфальт; тут яркая горка, турник, качели, разноцветный грибок над песочницей, похожий на зонтик. Качели раскачиваются туда-сюда, как будто ребенок спрыгнул с них только что, секунду назад.

Вот он, этот скрип.

Но во дворе никого нет. Я смотрю на детскую площадку из окна на третьем этаже бетонной коробки, которую привык называть своим домом. Мне нужно называть какую-нибудь коробку домом, мне так спокойнее. Я смотрю вниз, во двор, и не могу понять, что конкретно изменилось, чего не хватает.

— Тебя зовут Антон Фридман.

В горле першит, приходится его прочистить. Сердце ухает в висках. Мне не хочется боятся, но липкий дурной страх не спрашивал моего мнения. Сижу прямо на полу в сыром и темном подвале, где стоит такая вонь, что даже глаза слезятся. Пахнет отходами, гнилой водой и, кажется, горячей смолой.

— Сейчас шестьдесят… восьмой… примерно шестьдесят восьмой год по старому, и, если бы не все это дерьмо, тебе бы сейчас перевалило за седьмой десяток. Да, где-то так.

Яркий двор тает, как акварельный рисунок, и я больше его не вижу. Остается только подвал, где в нескольких метрах от того места, где я уселся, в воздухе висит, не двигаясь, будто нарисованный, султан густого серого дыма.

— Инъекция микроскопических роботов в твоей крови не дает организму изнашиваться, — продолжаю я.

Не понимаю, нужно ли говорить именно это. Перед моим лицом, сантиметрах в тридцати, висит голографический экран, на который транслируется запись обращения.

— А нейронное кружево… если ты знаешь, что это…

Вырывается грустный смешок, долго молчу. Затем мы с двойником на экране одновременно поднимаем головы.

— Цифровая прослойка твоего интеллекта делает за тебя всю умственную работу. Твое сознание рационализировано, все в порядке. Годов с сороковых… Знаешь, что самое смешное, Антон?

Появилось такое чувство, будто на меня кто-то пристально смотрит сзади. Но оглянуться смелости не хватило.

— Человек сто лет считал, что его мозг похож на компьютер, а теперь так оно и есть.

Опять давлю из себя невеселый смех. Инстинктивно дотрагиваюсь до шеи. Закрываю и открываю глаза.

— А еще… А еще смерти нет. Смерти… такой, какой ты ее знаешь… или знал, или будешь знать… Проклятье… Короче, она теперь другая, старик. Я говорю все это на случай, если временная линия или типа того, если время изменится, и ты попадешь в какую-нибудь параллельную вселенную. Просто важно, чтобы ты ничего не забыл. Нельзя забывать.

Шаги? Я вздрогнул, по спине пробежали холодные мурашки. Замереть, замолчать и прислушаться. Нет, показалось.

В горле жутко пересохло.

— Время ускорилось. В среднем сутки теперь длятся около девятнадцати часов. Случилось это десять или пятнадцать лет назад, кажется, сразу после запрета. Но ты привык. Все привыкли. Хотя ученые говорят, что жизнь станет еще быстрее. Они, если нашим ученым можно верить, говорят о каком-то аномальном гравитационном поле…

Я замолчал, облизнул губы.

— Типа огромный мыльный пузырь накрыл половину планеты. Не знаю, как правильно объяснить…

Начала гудеть голова. Лапша предупреждал, что «дырка» негативно действует на самочувствие, сказал, что нужно терпеть.

Сказал: «Не тяни, Фридман».

Сказал: «Мы не знаем, чем это может кончиться».

— Я не спал лет шесть и даже забыл, каково это… что конкретно ты чувствуешь, когда сознательное выключается, но сознание продолжает существовать… Умные люди решили, что среднему гражданину просто-напросто не с руки больше тратить время на сон, его, времени то есть, и так всем не хватит, чтобы дожить, поэтому кружево сводит к абсолютному минимуму потребность в отключении жизнеобеспечения организма. Эта штука умная, приятель. Умнее тебя, умнее нас всех.

Я вдохнул — проклятая вонь — и, дрожа от напряжения, выпустил воздух.

— Но постоянно бодрствовать мы не можем, правильно? Здесь и применяют смерть. Ты можешь умереть когда захочешь, а затем вернуться, или смерть могут прописать тебе врачи. Кружево переводит все бортовые системы в режим гибернации — и все, нет человека. Именно то, что тебе, что нам с тобой нужно.

Краем глаза замечаю движение, резко оборачиваюсь, чувствуя, как схватило сердце, но ничего и никого не нахожу. Это все в твоей голове, приятель. Посмотри на пол и увидишь мокрые детские следы.

Посмотри.

— Есть две причины, по которым ты оказался в этом вонючем подвале.

Я быстро провел пальцами левой руки по ладони правой, включая 360-градусную панораму.

— Много лет… тебя мучило, не давало жить, ты пытался забывать, трусливо продавал память, но это всегда возвращалось. А теперь есть решение. Твой друг — Лапша, Эдик, — он крутой программист, передай ему привет, когда снова встретишь, он установил точные координаты аномалии. Еще он предупредил, что история может поломаться. Парадокс убийства дедушки, Новиков, вся эта чушь, ну, ты знаешь. Не могу перейти к делу. Я не могу перейти к делу.

Перед глазами опять залитый солнцем двор.

— Страшно мне. Мне страшно оттого, что может ничего не получиться.

Теперь на скрип качелей накладывается звонкий смех. Я сижу на скамейке и держу в руках большой красно-желтый лист, рассматриваю прожилки на нем, словно карту, а спустя миг опять оказываюсь в подвале.

— Когда-то давно, когда время еще что-то значило, ты допустил страшную ошибку и теперь получил возможность ее исправить. Твои жена и дочь вышли утром в парк погулять, просто прогуляться, подышать свежим воздухом. Были светлые и теплые деньки, середина осени. Они вышли и не вернулись. Так получилось. Тебе сказали, что никто не был виноват.

Облизываю пересохшие губы.

— Но ты ведь знаешь правду, старик. Знаешь, даже если не помнишь. И теперь у тебя опять появилась возможность все исправить. План простой. Возвращаешься в прошлое и перетаскиваешь своих девочек сюда.

Наконец, получилось проглотить ком в горле. Глаза намокли.

— Я могу тебе присниться однажды, если что-то пойдет не так. Я позабочусь о том, чтобы ты увидел это обращение, дружище. Может быть, у тебя все будет хорошо: тебе девяносто два, и внуки приезжают на лето, а ни о каком ускорении времени никто ни сном, ни духом. Было бы отлично, твои девочки рядом, а Сойка взрослая, твоя малышка уже и сама мама, а Света постарела вместе с тобой, и у вас все хорошо…

Говорить стало тяжело.

— Отличный вариант. Но при любом другом исходе знай: ты можешь опять все изменить. Аномалия, я надеюсь, никуда не денется… Даю координаты, и живи ты даже в сраной Антарктиде, собираешь манатки и едешь сюда, лезешь в эту дыру и начинаешь все заново. Это важно. Важно, понимаешь? Да я и не думаю, что без них у тебя что-то может быть хорошо. Ты будешь чувствовать потерю, чувствовать, что живешь чужой жизнью.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 332