электронная
90
18+
Врастая кровью

Бесплатный фрагмент - Врастая кровью

Объем:
86 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-0966-3

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Нет у любви никаких крыльев, подумала Оксана.

У любви тряский ход, четыре зубастых колеса, и переедет она любого.

***

Они остановились за Верх-Чемулой, в деревне, названия которой на ржавом указателе никто из пассажиров «Нивы» не разобрал. Степан заглушил двигатель. Девчонки на заднем сидении зашевелились.

— Приехали? — спросила Оксана, не скрывая раздражения.

— Нет, — ответил Степан. — Разомнёмся. Дальше дороги почти нет.

— Да? — усмехнулся Виктор. — А до этого, значит, была?..

— Магазин налево, удобства направо, — сказал Степан и выбрался из машины, доставая сигареты.

— Удобства?!

Степан не ответил.

Солнце едва перевалило за полдень. Деревенские дома пригнулись под палящими лучами, тщетно прикрываясь обугленными тесовыми крышами. Горячий воздух стоял плотно и неподвижно, обволакивая тела нагретой ватой. Пахло пылью, пересыхающей травой и скотиной. От машины несло жаром как от печи. Щёлкал двигатель. На горячем капоте нахально расселся солнечный зайчик, заглядывая в глаза. «Нельзя долго стоять», — подумал Степан, щуря глаз от табачного дыма. — «Через пятнадцать минут внутри станет как в душегубке».

Двери машины распахнулись, попутчики выбирались наружу. Вика и Оксана с брезгливым сомнением смотрели на дощатый сортир за остатками павильона автобусной остановки: когда-то в райцентр ходил рейсовый; по расписанию…

— Там, наверное, воняет, — наморщила нос Оксана.

— Может, в кустики лучше? — поддержала её Вика, улыбаясь и убирая прядь волос за ухо.

Степан покачал чернявой головой.

— Не лучше, — сказал он и добавил туманно — Сами выходить не захотите…

Виктор тоже курил и смотрел через дорогу на приземистое здание с выцветшей вывеской «продукты». Капля пота катилась по виску…

— Жарко, — сказал он, — Может, по пиву?

Степан пожал плечами, воды бы лучше купил. Упаковка «Козела» в двадцать банок лежала в багажнике, заваленная всяким походным барахлом. Хоть залейся. Теплое, конечно, но извините…

— Много не бери, — сказал он. — А то местные бухарики привяжутся…

Виктор недоверчиво хмыкнул, добил «бычок» и пошёл через дорогу, озираясь. Улица казалась пустой из конца в конец. Пыль, поднятая колёсами их «Нивы», неподвижно висела в мареве над дорогой, листья на деревьях не шевелились. Из жидкой тени под забором за приезжими лениво наблюдал кудлатый барбос с репьями на гачах. Живот пса тяжело вздымался и опадал. Розовый язык вывалился набок и висел вялым ошмётком.

Девчонки, наконец, решились. Степан глянул им вслед и отвернулся. Что если его чувство к Вике — самообман? Пронзительная ясность первых дней знакомства теперь ушла, уверенность пообтрепалась, пережёванная сомнениями, словно сигаретный фильтр…

Нескладно всё получилось.

Вика потащила с собой Оксану, Виктор напросился, демонстративно не замечая его намёков. Он ведь не самый большой его друг. Виктор-то… Ну, работают в одной клинике, едва пересекаясь. Какой-то общий кружок знакомств, центром которого, если разобраться, была Вика, а по сути — ничего общего. Оксана Степану просто не нравилась. Нескладное, коротконогое тело — страшный сон ортопеда. Вечно напряжённое, хмурое лицо. Взгляд, внезапно обращавшийся внутрь. Белёсые брови и поросячьи ресницы, россыпь веснушек на щеках. Курносая. Говорит всегда невпопад, но с претензией на особенную духовность. Посматривает свысока, движения нарочито плавные, замедленные — «выступает, словно пава», — а руки дёрганные, беспокойные, и по-паучьи тонкие пальцы что-то перебирают в воздухе…

Лёгкая неприязнь возникла ещё при первом знакомстве. Именно из-за этой странной моторики. Нет, ещё глаза. Бледно-синие, мутноватые, цвета снятого молока — синьки, и привычка смотреть близко, в упор, обдавая холодом.

Он даже поделился своим наблюдением с Викой, но та только отмахнулась

— Ты что?! Ксанка дико талантливая! — сказала она и посмотрела так, словно он кинул комок грязи в Венеру Милосскую. — Знаешь, как её преподы обхаживают!

«Беда с этими художниками», — подумал Степан, а рот сам собой растягивался в улыбку, — «Ты им про Фому, а они тебе про Джоконду».

— Далеко собрался, чикче?*

Степан вздрогнул и выронил окурок. По другую сторону машины стоял низкорослый дедок в драном подбушлатнике поверх клетчатой ковбойки. Выгоревшая солдатская шапка без кокарды давно обтрепалась и усохла до размеров тюбетейки. Безбровое, безволосое лицо, причудливо изрезанное глубокими морщинами, напоминало кусок кедровой коры. Рот, словно затесь и черные уголья раскосых глаз. Лет через шестьдесят его лицо будет таким же. Думать об этом было неприятно. Потом до него дошёл смысл вопроса. Пока он подбирал слова, морщины на лице старика раздвинулись и сложились заново: он сунул в рот длинную тростниковую трубочку, от обугленной чашки потянулся забористый дымок.

— На Кожух, олмон-па…**

Лоб покрылся испариной. Звуки толпились в горле, ворочались в памяти, словно гудящие пчёлы. Уф, а ведь отец учил когда-то…

— Кожух течёт длинно, — заметил дедок между двумя зловонными облачками из трубки. Пых-пых. Он обошёл машину, оглядывая её всю, словно перекупщик на авторынке: зубастый «Борис Фёдорыч» на «мудах»; экспедиционный багажник с люстрой и мешками в перекрестье ремней; лебёдка на переднем силовом бампере; шноркель; гусиная лапа хай-джека торчит за запаской на задней двери.

— Дельно собрался, дорого, — сказал дед, остановившись рядом со Степаном и заглядывая ему в лицо остывшими угольками глаз. — Пожалуй, далеко уедешь. Кожух течёт длинно, но не везде стоит бывать. Особенно такому чикче, как ты…

От старика несло самосадом и пыльной ватой. Степан заметил вельветовые джинсы, заправленные в драные ичиги. О чём это он болтает?

— Не пойму тебя, олман-па, — сказал Степан. Вика ещё стояла возле удобств, дожидаясь очереди, за спиной старика Витёк тащил в охапке с полдюжины запотевших банок с «семёркой», сигарета свисала с нижней губы. — Я бывал там много раз…

Ему очень захотелось, чтобы настырный и язвительный дед растворился в вязком горячем воздухе, как дымок его вонючей трубочки. Чего пристал?! Степан обошёл старика и открыл Виктору багажную дверь. Скатка из палатки и спальника немедленно выкатилась ему в руки, обнажив оружейный чехол, в лицо дохнуло жаром, но на полке место было. Виктор освободился от ноши.

— Абориген? — указал он подбородком, глаза влажно блестели, лоб покрывала испарина: одну «семёрку» он явно сплющил, не отходя от стойки.

— Будешь?

Степан мотнул головой.

— Не боись, — осклабился Виктор, — Ментов поблизости не наблюдается.

Он протянул банку пива, но Степан брать её не стал. Дело-то вовсе не в ментах.

Виктор хмыкнул, сорвал кольцо и, прихлёбывая, направился к аборигену. Степан закрыл дверь, остальные так и оставались открытыми всё это время, отчего «шевик» напоминал зелёного жука-мутанта.

— Хау! — сказал Виктор. Он возвышался над стариком, словно утёс над водой. — Дерсу Узала, однако. Белку в глаз бил?

Степан дернулся, было, а потом мстительное и злорадное чувство заставило его вытащить новую сигарету. Пусть побеседуют. Он привалился к запаске, задымил и стал смотреть вдоль пустой улицы. Хлопнула дверь туалета. Степан не обернулся. Пёс под забором тяжело уронил голову на лапы, из магазина кто-то вышел и побрёл переулком, ссутулив спину. Степан стряхнул пепел, усмехнулся: надо же, городского пижона Витька стращал, а привязались к нему, да ещё старый тельмучин.

— Ты чего, папаша, молчишь? — услышал он. — В горле пересохло? На, вот, холодненького… Огненная вода, хе-хе… «Девятки» не было, извини…

— Эй, не хами! — одёрнул Степан пижона, но вяло, без огонька.

Он вышел из-за машины вперёд, к водительской дверце. Фильтр сигареты намок от слюны и горчил. К его удивлению, старик молча принял банку пива и сунул её, не глядя, в карман подбушлатника. Початую. Трубочка мерно пыхала. На дарителя старик не смотрел, выражение лица казалось бесстрастным, хотя Степан заметил тень озабоченности. Или насмешки?

— Да ладно, я так, угостить хотел, — сказал Виктор.

— Поедем что ли, — сказал он чуть погодя, утерев губы. — Вон нимфы наши идут…

Он обошёл старика, словно столб, и забрался в машину. Степан с неприязнью заметил, что старик-тельмучин, не отрываясь, смотрит на девчонок. Нет, не так. Он смотрит именно на Викторию: длинные ноги в узких джинсах, голый живот под красным топом, сильно натянутым высокой грудью; белую шею и длинные распущенные волосы: чёрные, блестящие. Вика улыбалась, лицо Оксаны хранило всё тоже брезгливо-страдальческое выражение. Степан обречённо вздохнул.

— Садитесь, — сказал он и добавил неожиданно для себя. — Витёк там пива купил холодного.

Вика уселась на заднее сиденье, с интересом рассматривая аборигена с трубкой. Оксана сильно хлопнула дверью и сразу же открыла окно. Окинув быстрым взглядом машину — всё ли в порядке? — Степан опустился на горячее сидение и потянул дверь на себя.

Старик придержал её за рамку окна и что-то быстро забормотал, шевеля морщинами. Углы рта опустились, чашка трубки прыгала вверх-вниз. Степан разбирал звуки, казавшиеся знакомыми, но стоило ему только попытаться вникнуть в их смысл, как всё сливалось в какофонию. Заломило виски.

Он торопливо кивнул и завёл двигатель. Старик тут же отпустил дверь, и она закрылась с сухим щелчком, словно переломили кость.

— Чего он там бормочет? — наморщил лоб Виктор.

Степан выжал сцепление.

— Откуда я знаю, — сказал он, трогаясь с места.

Жирная пыль немедленно поднялась в воздух. Облака скрыли фигуру тельмучина в боковом зеркале. Горячие волны ворвались в салон через открытые окна.

— Что это было? — прокричала Вика.

Виктор повернулся к ней.

— Стёпка родню встретил, — сказал он с серьёзным видом. — Зацепи мне пару баночек, пожалуйста. И давайте спрыснем это дело. А, Ксанка?

— Я не хочу, — услышал Степан, а потом почувствовал, как девушка за спиной наклонилась к нему.

— Ты не понимаешь родной язык? — спросила она.

Он пожал плечами. Машина миновала последний дом. Впереди, в стороне от дороги маячили фермы недостроенного коровника, обглоданные солнцем и непогодой. Улица превращалась в просёлок, теряющийся где-то между близких деревьев. Там, в густой тени грязь и лужи блестели как антрацит. Зашипели открываемые банки.

— У меня паспорт такой же, как и у тебя, — сказал Степан, голос звучал ровно, — Матери я не помню. Когда отец пропал в тайге, мне было девять. В посёлке, где мы жили, среди тельмучин родни не нашлось. Её нигде не нашлось. Впрочем, это всё равно. В медучилище я узнал, что у аппендикса не бывает национальности… Так, теперь все пристёгиваемся и наглухо закрываем окна…

— Это ещё зачем? — поинтересовался Виктор.

Степан усмехнулся.

— Увидишь…

***

Нош-па помогала плохо.

Спазмы, предвестники близких месячных, не уходили надолго. Оксана морщилась всякий раз, когда тягостное, тянущее ощущение, словно кто-то осторожно затягивал узелки на маточных трубах и сдавливал яичники, возникало внизу живота далёким эхом. Девушке мерещилось, что от неё уже несёт менструальной кровью, как от зарезанной свиньи. Тряска и духота в машине самочувствия не улучшали. Плотный, горячий воздух при открытых окнах неприятно подсушивал кожу на лице, ерошил волосы и забивал пряди дорожной пылью. Ужасно! Вику, уговорившую её на эту поездку, хотелось придушить. Её жизнерадостный, довольный вид раздражал, а смутные подозрения, что Вика пригласила её только для того, чтобы не оказаться наедине со Степаном, или, что вернее, одной между Степаном и Виктором, то есть — в качестве никому не нужной четвёртой вершины романтически-любовного треугольника, откровенно задевали.

Нет, формально они ехали на натуру. Степан обещал Вике показать какое-то супер-пупер-офигенное место у слияния Кии и Кожуха. «Место силы», как выразилась Вика, падкая на всякую эзотерику и Рериховские пейзажи. Уговаривая Оксану, она делала большие глаза и переходила на проникновенно-восхищённый шёпот, но в поездке всё это отдалилось, и Ксана всё чаще замечала тяжёлый взгляд Степана, преувеличенно-беззаботный щебет подружки и развязное поведение Виктора. Как они все ей надоели!

Оксана отворачивалась и смотрела в окно, односложно отвечая на реплики попутчиков. Ей хотелось очутиться дома, свернуться калачиком на диване и прикрыть глаза, пережидая недомогание. Мама бы хлопотала вокруг, приносила чай, гладила по плечу…

Окружающие пейзажи откровенно угнетали. Бескрайнее вылинявшее небо с редкими облаками, за которые взгляд цеплялся, словно утопающий за корягу. Бесконечные сопки, покрытые черно-зеленой тайгой, как мхом. Поля вдоль дорог, ровные, как столешница в мастерской. Оксана закрывала глаза, прячась от назойливых образов, которые никак нельзя было воплотить чуткими пальцами в какие-то формы: «художку» она заканчивала по классу скульптуры.

От тоски она начинала буравить взглядом затылок Степана, но быстро прекращала это занятие. Степан казался ей сродни пейзажам: такой же бескрайний, бесцветный, совершенно не за что зацепиться ни взглядом, ни ощущением. Только на мгновение ей показалось, что он открылся, смутился даже, но наваждение быстро прошло.

После остановки в деревне, когда дорога, пропетляв разбитой колеёй, исчезла в зарослях суховатой травы, в которых колдобины и ямы прятались как львы в саванне, нападая вдруг, стремительно и неумолимо, ей захотелось ненадолго умереть.

***

Отвратительное настроение Виктор заливал пивом. Нет, Стычки со Степаном он не боялся. Ну, схлестнутся разок, экая беда! Реакция Вики на разрыв его тоже беспокоила мало: не она первая. Это даже хорошо, что рядом с ней в этот момент окажется неудачливый, но верный обожатель, готовый подставить плечо, жилетку и позвать за собой, «в даль светлую». В этом смысле, Виктор выбрал идеальные декорации для расставания.

Признаться, он не особенно бы форсировал события, но…

Вика была беременна. О чём и сообщила ему две недели назад, сияя от счастья, после чего переключилась на необходимость как можно скорее объясниться со Степаном, который как раз — она это чувствует, — готов к решительному шагу, для чего и придумал эту особенную поездку к священному месту. Она на самом деле придавала большое значение подобным вещам.

Дурочка.

Он смотрел на неё — возбуждённо-радостную, с блестящими глазами, которые, как ему казалось, уже наполнялись первобытной мудростью прародительницы человеческого рода, и глупели с каждой секундой, словно мозг её уже разделился на двоих, — не в силах согнать с лица приклеенную улыбку человека, оглушённого внезапной новостью. Не приходилось сомневаться, как эту гримасу воспринимает Вика: благодарно-немой восторг новоиспечённого отца. Господи, какая дура!

Машина клюнула носом в очередную яму, накренилась, натужно ревя двигателем, комья грязи полетели из-под колёс, а Виктор непроизвольно смял полупустую жестянку в кулаке так, что на шорты плескануло. Чёрт! Он покосился на Степана — губы сжаты в нитку, раскосые глаза прищурены дальше некуда, маленькие кисти на баранке вздулись венами, — и поймал себя на том, что уважает тщедушного, но жилистого, словно сыромятный ремень, водителя за его искусство.

Дороги за деревней не было. Временами казалось, что и направлений. Слева время от времени мелькала чешуйчатая под палящим солнцем гладь воды, и сопки на другом берегу реки карябали прозрачное небо верхушками пихт и елей. Сухая трава стояла вокруг рыжей стеной. Чудовищно огромные комары слепо бились в боковые стёкла, сопровождая «Ниву», как дельфины корабль. Понятно, зачем Степан велел закрыть окна. Вентилятор ревел, но едва справлялся с духотой внутри салона, обдувая сухим и колким ветром разгорячённые тела. Виктор лизнул губу, покатав на языке солёный привкус, и вспомнил о Вике. О крупных каплях пота в ложбинке между грудей. О пряди чёрных волос, прилипших к виску, о покрасневшем кончике носа, словно она плакала…

Чертовка!

Надо признать, что врачебный апломб сыграл с ним дурную шутку. Он слишком привык доверять лекарствам, а точнее — вагинальным таблеткам и забыл, что даже лучшие не дают стопроцентной гарантии от нежелательной беременности.… Или желательной?!

Он повернулся, заглядывая в чистые и честные глаза под тонкими бровями. Вика заулыбалась, отвела взгляд к окну, непослушная прядь волос отправилась на место. Остренькие эльфийские ушки порозовели.

Нет, Виктор бросил взгляд вперед, в мешанину крупных камней, грязи и травы перед капотом, слишком глупа. Да и молоденькая совсем. И в этом тоже была проблема. Он не знал, как начать разговор об аборте. Её коровий взгляд обезоруживал, лишал невысказанные аргументы силы, убедительности и в тоже время — Виктор чувствовал это всеми фибрами, — не оставлял никакой надежды уладить досадную неприятность без огласки. Обиженные дети мстительны и не знают меры, а художественные натуры склонны к экзальтации.

Санта-Барбара, нах…

Разве он что-то обещал?! Клялся?! Это же просто секс с нагрузкой в виде гормонального коктейля. Чистая химия. Дофамин, серотонин, окситоцин, вазопрессин и прочие эндорфины. Чуток того, малость этого — вот и вся любовь. Надо же было вляпаться?! Но ему тридцать. Он здоровый мужик, не петтингом же ему с Кариной заниматься. Какой к Гиппократу, петтинг?

«Виктор», — у Сурена тяжёлый взгляд, какой, наверное, и должен быть у главврача областной клинической больницы, — «Я тебя очень прошу. Как мужчину прошу. Карина у меня единственная. Я её один растил. Любишь — хорошо, люби, но потерпи до свадьбы. Девочка университет заканчивает, хочу, чтобы в Москву поехала, в Гнесинку ей надо, но одного ребёнка как пустить, а? Не тот город, с мужем пусть едет… Да и мне свой человек в Минздраве не помешает. Это сейчас ты заведующий терапией, а там…»

Коньяк щекотал горло и грел нутро. Приятно грел и кружил голову перспективой…

«Я — современный человек и всё понимаю — с мужчиной разное случается, но не огорчай мою девочку… Хорошо?!»

Хорошо. Конечно, хорошо!

И такое попадалово! Это криз, доктор… Передозировка дофамина и жестокий отходняк.

Неделю Сергачёв ходил, словно во сне. Вот он ведёт Вику к знакомому гинекологу, УЗИ подтверждает факт трёхнедельной беременности. Он тупо разглядывает ультразвуковой снимок в коридоре, пока Вика сдаёт мазок на патогенную флору, кровь на многочисленные анализы, и в простроченной глубине бело-чёрных разводов пытается разобрать день и час, когда его настырные сперматозоиды обошли губительно-кипящее химическое облачко и ворвались в глубины матки. Тщетно. Повторный визит он перенёс ещё хуже, с резиновой улыбкой выслушал, как всё у будущей мамы замечательно, и с той же улыбкой, выпроводив Вику за дверь, попросил старого знакомого рассчитать необходимую дозу мифепрестона и простагладинов.

— Надеюсь, ты хорошо понимаешь, что делаешь, — сказал ему в деревянную спину гинеколог. — В любом случае, препаратов я тебе не дам…

Он понимал.

Но таблетки лежали сейчас у него в кармане, и это оказалось самым простым.

***

Лекарственный аборт Виктория перенесла хорошо.

Особенно ей нравилось слово — лекарственный. Лекарство помогает, лекарство лечит. Избавляет от болезней и приносит облегчение. Так всё и было. После приёма таблеток, просидев минут сорок в коридоре женской консультации — не той, куда её привёл Витенька, — она не почувствовала ровным счётом ничего, вплоть до того момента, когда процедурная сестра не споткнулась о её ногу.

— Ты ещё здесь? — спросила она, поправляя на блестящем подносе какие-то склянки.

— Да, — сказала Вика.

— Всё нормально? Что-нибудь необычное чувствуешь?

— Нет.

— Ну, так иди домой. Доктор тебе всё расписал…

Вот тут её проняло. Только накатившая волна жаркой слабости не имела ничего общего с физическим состоянием. Сидя на жёсткой кушетке, упираясь взглядом в серую, облупившуюся краску на неровно оштукатуренной стене, слыша запах дезинфекции, впитавшийся в бесцветный линолеум, морщины на котором напоминали жировые складки на животе столетней старухи, она вдруг поняла, что поступает совершенно правильно. У неё всё получится. Пока она готова принимать Виктора таким, каков он есть, принимать его небрежные ухаживания, сброшенные звонки, подарки и снисходительные знаки внимания, чужую помаду на рубашке и женские волосы на лацкане пиджака; она готова принимать его сперму в себя, но отдавать — это нет. Свой шанс она станет использовать налегке, а ребёночка — ещё заслужить надо.

Она вернулась в общагу с пакетом, забитым прокладками с пятью капельками на упаковке, обезболивающим в сумочке, и бумажкой в кармане джинсов, в которой невнятной докторской рукой были начертаны инструкции на случай, если случится то-то и то-то, или не случится этого и того. Конкретики она не помнила, а разобрать гинекологические письмена не смогла бы и под страхом смерти. «Будет больно», — единственное, что застряло в голове. Боли Вика боялась. Едва её первые предвестники замаячили в глубине живота, Вика сделала себе укол «кетонала», пристроила «конягу» между ног, и улеглась на кровать. Если бы кто-нибудь сказал ей, что обезболивающее как раз уменьшает синтез простагладинов, ответственных за сокращение матки и, соответственно, изгнание плода — она послала бы его на хер.

Остаток дня и часть ночи прошли в полузабытьи. Сильных болей не было, но лихорадило прилично. Жар, холод, сменяя друг друга, грызли Викино тело от макушки до пят. Внизу живота то бралось комком, то распускалось, отбрасывая длинные, ветвистые отростки приглушённых болей, которые отзывались во всём теле острыми покалываниями. В какой — то момент с неё полило, как из ведра, с комковатыми сгустками. Слабость наваливалась внезапно, нетерпеливо и жадно, словно насильник в тёмном подъезде. Запах в тесной комнатке стоял, как на бойне. Вика поднималась с постели деревянной куклой, чтобы сменить прокладку, казалось, от скрипа суставов можно оглохнуть. Хорошо хоть соседок не было: девчонки разъехались на выходные по домам.

Она забылась под утро.

Последней осознанной мыслью было, что она не станет носить ребёнка, даже если Виктора не удастся удержать.

Облегчение обрушилось на неё как стена.

***

До места добрались на закате.

Солнце садилось за сопки воспалённым, оплывшим глазом. «Нива», перемахнув неглубокую заводь и хрустя галькой, выскочила на намывную косу, которую пронырливый и горластый Кожух натаскал в Кию мощным течением.

— Вот, теперь — приехали, — сказал Степан, выключая передачу. — Выгружайтесь…

Пассажиры торопливо и молча полезли наружу, словно моряки, которым не терпелось почувствовать под ногами твёрдую землю, вместо шаткой палубы. Степан затянул «ручник», заглушил двигатель и с удовольствием выбрался следом, разминая натруженные икры — дорога в этом году стала хуже.

Теплый ветерок пах водой, таёжными травами и хвоёй. Устье Кожуха пряталось под высоким берегом в густой и глубокой тени. «Ведьмин палец» — причудливо выветренная наклонная скала, — нависала над руслом половинкой исполинских врат. Тень её вершины, раздробленная волнами, тянулась почти до самой косы, оранжевые закатные блики плясали на воде, рдея, словно угли в костре.

— Ой! — выдохнула Вика.

В воздухе повисла изумлённая тишина.

— Это… оно? — произнесла Оксана чуть погодя. Благоговейный страх звучал в голосе медными звонкими нотами.

Степан не повернулся. Он видел это много раз. На свежего человека Место Силы — Илгун-Ты, или Мировое древо, — всегда производило подобное впечатление, от которого волосы шевелились на затылке, и кожа становилась гусиной, зрячей…

В закатных отблесках крона исполинского кедра пылала.

Дерево тянуло узловатые ветви в фиолетовое небо, словно собиралось взлететь. Перевитый ствол в несколько обхватов бугрился струпьями коры. В складки, словно чернил налили. Кедр выглядел старше окружающей тайги, земли и неба на несколько веков, и склон под Илгун-Ты казался лишним тому подтверждением. Берег там раскололся надвое глубоким оврагом. Кедр врастал в земляные стены оголёнными корнями, тянулся ко дну, и бледно-охристые змеи, словно проклятие Лаокоона, опутывали дряхлую бревенчатую хижину с провалами крохотных окон и низким дверным проемом, теперь, вероятно, почти заросшим дикими травами. Мох и лишайники ползли по стенам к просевшей крыше. Струпья кровли топорщились вороньими перьями. Тени за избушкой жадно шевелились. Темнота в окнах присматривалась к непрошеным гостям. Чем ниже солнце опускалось за сопки, тем тяжелее и пристальней становился взгляд.

От места, где Степан остановил машину, до Илгун-Ты было метров двести.

— Жить захочешь — ещё не так раскорячишься, — хохотнул Виктор и нервно сглотнул смешок. Хмель слетел с него как прошлогодний лист. Девчонки молчали. Степан повернулся к ним, мельком глянув в начало косы.

— Завтра всё хорошенько рассмотрите. Устраиваться надо, пока не стемнело…

— А это ничего, что мы… ну, так рядом здесь? — спросила Оксана. Она хмурилась, глаза влажно блестели, казалось ей тяжело дышать.

— Ничего, — Степан улыбнулся и повторил. — Ничего…

Зашевелились, задвигались, но оцепенение проходило нестерпимо долго. Виктор неуловимо стал походить на Оксану. Тот же взгляд внутрь себя; застывшее лицо, обычно подвижное, чувственное; заторможенные движения. Его приходилось окликать дважды, и повторять то, что, казалось, должно быть ясно с первого раза: натяни, занеси правее, зацепи за кольцо. Палатку ставили час вместо обычных тридцати минут. Да, она была большая, шестиместная, с двумя спальными отсеками под общим тентом, но на самом деле проблем с установкой было меньше, чем могло показаться: всё продумано, пригнано, практично и понятно даже ребёнку.

Девчонки в это время бестолково копались в сумках, перебирая вещи, словно собирались на светский раут, а не повечерять на природе. Они перешёптывались, оглядываясь в густеющие сумерки, с которыми, казалось, тайга подступала ближе, а овраг под Илгун-Ты шире разевал пасть. Крона гигантского кедра тихонько растворялась в фиолетовом небе, теряя ясные очертания. Ветерок уносил прочь заблудившихся комаров. Степан подвесил светодиодную «летучую мышь» под купол тента, и темнота прильнула вплотную к границе света, стерла окружающее, как ластик стирает карандашный набросок, оставив только звуки и запахи: плеск воды по камням, ароматы таёжного цвета и речных водорослей; шелест травы и листьев вдалеке, далёкий крик птицы — глухой, сонный.

Они сдвинулись ближе, внутрь освещённого круга, плотнее, как пещерные предки теснее прижимались друг к другу у костра, чтобы почувствовать себя сильнее перед ночью, что топталась у порога, пряча в рукавах неведомые опасности. Забавно, думал Степан, но работает. Голоса девчонок зазвучали громче, Виктор расслабился, обаяние его вновь обрело вес и притяжение, затянуло в свою орбиту даже Оксану, а анекдот про мужика, медведя и «медвежью» болезнь вызвал приступ гомерического хохота. Дружно сдвинули пивные банки. В ознаменование. Быстро сгрузили походный скарб с багажника и этюдники девчонок. Виктор накачал матрасы, болтая без умолку. Оксана стелила одеяла и спальники, хихикая, как первокурсница на студенческой вечеринке, когда хочется всем понравиться.

— Это что? — спросила Вика, принимая у Степана небольшой тюк, кажется — последний.

Он спрыгнул с дверного порога.

— Это? — Степан забрал у неё мешок, мимолётно касаясь девичьей руки, — Это очень важная штука. Без неё я бы нипочём не решился вас сюда притащить…

— Нет, ну, серьёзно…

— А я и не шучу…

Степан зажёг поисковый прожектор-люстру на багажнике и повернул сноп яркого света вдоль косы, в подветренную сторону. Галька походила на лунный грунт — серая, сухая. Он неспешно направился туда, увлекая за собой Вику, и остановился метрах в пяти-семи от машины.

— Здесь, — сказал он торжественно, опустил мешок под ноги и принялся развязывать узел на горловине. Девушка заходила рядом кругами, чуть не приплясывая.

— Фу, Стёпка! — фыркнула она через пятнадцать минут, когда небольшая кабинка-полог утвердилась на растяжках, а Степан установил внутри раскладной стульчак с рулоном туалетной бумаги в боковом кармане.

— Сама за мной увязалась, — парировал он, — А потом, до ближайших кустиков — только вброд. Можно, конечно, и по косе, кругом, но если, к примеру, мне приспичит, то я могу и не донести…

Вика хихикнула. Он вынул из упаковки один из двойных пакетов: внешняя оболочка очень прочная и плотная; внутренняя — с наполнителем. Степан вновь скрылся внутри кабинки.

— Ну, вот, — сказал он через минуту, — Удобства и всё такое…

— Ты всё продумал, да? — сказала Вика. Это не было похоже на вопрос. Искры смеха погасли в интонациях, — Ты заботливый…

Свет бил ей в спину, лица не разглядеть. Вика шагнула к Степану — под ногой хрустнула галька, — положила ладонь ему на грудь, потянулась и чмокнула в щёку: мягко, горячо.

— Да ладно, — пробормотал Степан, приобнимая девушку за талию, — Пойдём…

Уходить как раз не хотелось. Хотелось притянуть гибкое тело к себе, сжать в объятиях; видеть её лицо близко, ловя отблески света в уголках глаз, пока опустившиеся ресницы не погасят отражённое пламя и… получить, наконец, ответ. Что он не ошибся, что всё делает правильно…

Он почувствовал, как её пальцы на груди дрогнули, готовые отстранить, оттолкнуть; напряглась спина, голова чуть откинулась назад.

— Пойдём, — повторил он, опуская руки, сделавшиеся чужими и неуклюжими, и ощущая жгучий стыд за неуместный пульсирующий бугор в паху, — А то окажемся единственными, кому эти удобства нынче не понадобятся…

***

…Хрустели сухарики. Степан ловко орудовал складным ножом опасного, хищного вида. Рассыпая чешую, с треском разваливался вдоль хребта копчёный омуль, словно кастаньеты, щёлкали колечки пивных банок, мурлыкала магнитола в машине. Воздух увлажнился и посвежел, Широкий полог палатки с наветренной стороны опустили. Костёр не разводили, — где по темноте сушняк найдёшь? — но газовую плитку зажгли. Голубые язычки покачивались в неспешном танце с рваным, неуклюжим ритмом.

Они сидели за раскладным столом внутри палатки. Какое-то время Оксана пыталась подсчитать, во что обошлась их гиду экипировка, мебель, посуда, и прочее туристическое снаряжение. Её отец увлекался пешими походами и очень берёг то немногое, что смог позволить себе купить на скромную зарплату школьного учителя, так что цену окружающим вещам она хорошо представляла, и сколько времени с ними проводят вне дома — тоже. У Степана всё было очень добротным, но не с иголочки. Вряд ли парень домосед…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.