Автор дарит % своей книги
каждому читателю! Купите ее, чтобы дочитать до конца.

Купить книгу

Когда свобода захлестала,

Как тот потоп, из всех щелей,

Себя я чувствовал, как будто

В пустой конюшне воробей.

И сквозняки, и одиноко,

И не пойму — зачем я здесь?

Инако мыслить захотелось?

Ведь говорили, блин — не лезь!

Теперь хлебай свою свободу.

Но — сам на сам! Друзей не тронь!

Ты позабыл свою породу.

Ведь ты — воробышек. Не конь…

А для начала я скажу

На каком-то — не помню точно — этапе жизненного пути до меня дошло, што искать идеальную женщину не имеет никакого смысла. Они просто в природе не существуют. То же самое можно с уверенностью сказать и о мужчинах. В каждом человеке намешано и черное и белое. А што вылезет на первый план в процессе жизни — это, по мне, зависит от воспитания. Иван Охлобыстин в одном из своих интервью сказал: «Честно говоря, я вообще не верю, что человек способен измениться. Просто он может себя в каких-то ситуациях контролировать, а в других — не контролировать.» Именно поэтому у меня быстро пропало доверие к людям из церкви, которые гордо заявляли, что у них «древнее ушло, теперь — все новое». И что они нынче — «возрожденные». У меня, к примеру, никуда древнее не девалось. Новое появилось, но и старое все при мне. Просто я задвинул его в самый дальний угол и стараюсь о нем не думать. Но — врать не буду. Бывает, што «тяжкое наследие прошлого» высовывает свое рыло самым наглым образом. К счастью, это случается все реже.

К чему я веду? Да к тому, што в этой книжке описаны разные ситуации, в которые я попадал. И во всех — я в конце концов получал жизненное потверждение словам — «относись к другим так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе». Можете примерить на себя мои приключения и прикинуть — а как бы вы себя повели в таких… буераках судьбы?

Психиатрический аспект

Была у нас в Москве соседка пенсионного возраста по кличке Бацилла. Она всех, кто бы ни попался ей на глаза — психами называла. Так сказать, диагностировала. Вспоминаю ее сейчас — и размышляю. А далека ли она была от истины?

Начну с себя. Никак не укладывалось у моей мамани в голове — чего мне не хватает дома? Ведь, если будучи школьником я все время ходил во всякие походы и мотался по туристическим поездкам, то, вернувшись из армии, начал пропадать надолго. По полгода и больше не бывало меня в Москве. (А последний отъезд все продолжается. Уже двадцать пятый год.)

И решила маманя науку привлечь. У одной из маминых подруг дочка нашла себе мужа — врача–психиатра. Маманя возьми, да обратись к нему за консультацией. Этот… эскулап приперся к нам — маманя его представила, вроде как человек пришел чайку попить. Ну да. Коне-ешно! Дома у него воды — нет! А с другой стороны — да пусть пьет! Тем более, что на вид он был совершенно нормальным — не зная точно — никогда не скажешь, что он психиатр. И поведение было абсолютно… адекватным. Хоть не спрашивал меня — не вижу ли я по ночам в своих глазах мальчиков кровавых. Или голых лошадей.

И только года через три добровольно маманя созналась — поставил этот чаехлеб мне диагноз. Нашел он у меня болезненную страсть к перемене мест. Даже название у нее есть научное — дромомания. По психиатровым рецептам маманя купила дорогие по тем временам таблетки и подмешивала их куда не лень. Но, когда я, сожрамши четыре упаковки пилюль, или, другими словами, одну маманину зарплату, исчез из дома на полтора года — маманя всячески обозвала науку психиатрию и успокоилась по поводу моей дромомании. На людей не кидаюсь — и то ладно…

Правда, временами я сожалел, что этот дохтур не нашел у меня какой-нибудь психической болезни посерьезнее. В шестидесятые — семидесятые годы того еще века мода была у определенного контингента — чуть что случись — даже просто тучки над головой собираются — прятаться в дурдом от силовых структур. Серьезных людей туда… им настоятельно рекомендовали. А мелочь пузатая хвастала, помню, друг перед дружкой всякими вялотекущими шизофрениями. Во болезнь! И звучит жутковато, и на свободе человек гуляет.

А теперь, когда обветшали мои составные части, смотришь вокруг — ну, сплошная эта самая вокруг… вялотекущая. Ре-е-едко когда просвет заметишь…

«Эх, Любаша! Такого агента загубила…»

Во мне, по ходу, климакс бушует. Склеротицкий. Че ни вспомню из прошлой жизни — все про любовь…

Закончился десятый класс, сданы были экзамены. Все одноклассники занялись своими делами — кто на работу устраивался, кто институт выбирал. Я сначала хотел сразу пойти по тропе старшего брата — на факультет журналистики МГУ. Вообще-то я просился у отца направить меня в двухгодичную лесную школу КГБ. Но батя покойный был человеком интуитивно дальновидным, и свертел мне здоровенный кукиш: «Кончай любой институт. Хоть лесного хозяйства. А уж потом — милости просим».

Ах, гордыня, гордыня. В молодости мерещится — все сам могу. Короче, приперся в школу дядька в армейском мундире — звать в военный институт иностранных языков. Ну, я и подал туда документы. Было там собрание абитуриентов. Какой-то седой генерал много чего наговорил. Но мне запомнилось — «Если вам прикажут стать китаезой — вы им станете! Но! Нашим, советским китаезой!» Я бате про это рассказал, дык его даже профессионально перекосило: «Пьяный, что ль, он был? Он бы еще по телевизору выступил с такими словами. Работнички, мать их…»

Все бы ничего. Но — некогда мне было готовиться к экзаменам. Любаша — из паралелльного класса — помешала. У нас с ей была вполне любовь. Дамочка была очень даже развитая, сама по себе — перворазрядница по спортивной гимнастике. И папа, и мама имели честь зону потоптать. И было еще два старших брата, которые активно готовили почву для своей первой ходки. В смысле, все части 206-ой (по старому УК) у них были на лбу написаны.

Я почему по жизни всегда старался к женщинам бережно относиться? Да потому, что хватало ума иногда не наступать на старые грабли.

Любаша настоятельно требовала ежедневных свиданий. По летнему времени вопрос — где примоститься — не стоял. И вот, когда я отменил два следующих свидания по причине консультаций по истории СССР, Любаша подозрительно усмехнулась: «Та-ак. Другую нашел? Ну, попомнишь…» И проломилась с треском сквозь кусты, одеваясь на ходу. Если честно — я сразу ничего не понял.

Зато на следующий день до меня дошло. Потому, как я попал на консультацию не по истории СССР, а… ну, типа, как надо себя вести в приличном обществе. Два Любашиных брата поймали меня на автобусной остановке, проводили в кустики, и начали дудохать. Мой бокс помог мало, только обозлил их. Не знаю, что от меня бы осталось, но раздался вопль, и братья отскочили в стороны. Любаша сначала оплеухами посадила братьев на землю, а потом с размаху упала на меня, и заорала: «Я вас, падлы, поубиваю! Я же просила легонько!»

Было дело, потом с этими братьями встречались, пиво пили. Ржали над собственным идиотизмом.

А в военные иностранные языки меня не взяли. Один тамошний источник сказал мне по-тихому: «У тебя слишком внешность заметная. А нам неприметные нужны».

Так что… Я в том смысле, что получается так — либо надо любить свою женщину, либо — любить свое дело. А совмещать — получается только на компромиссах…

Гуманизм советской власти

Ну вот. Вычитал — посадили где-то в дальней иностранщине учительницу за секс со школьником. Типа, совратила. По мне, темное это дело…

В бытность мою в старших классах были у нас уроки пения. Учительницей была Светлана Сергевна… то ли Куперман, то ли Кантерман. Точно — не Рабинович.

Ух, какая была… Маленькая, стройненькая. Туфли всегда на высоком каблуке, так што ножки у нее были — просто прелесть. К косметике, помнится, она как-то странно относилась. Здоровенные свои черные глазищи мазала… со страшной силой. А губки свои розовые и прелестные помадой даже и не трогала. А еще у нее мода была улыбаться краешком рта. Короче, в какой-то момент я сомлел.

Ну, это надо было видеть. Начал я Светлану после уроков терроризировать. Притаскивал из дома всякие сувениры иностранные, и изо всех сил делал вид, что жить не могу без классической музыки. Она была женщина неглупая, все, по ходу, поняла. От сувениров отказывалась, и играла мне на рояле всяких тама… Бетховенов. Улыбаясь краешком рта.

Доулыбалась.

В один прекрасный день она ничего не поняла толком, но оказалась на том самом рояле. Не имея опыта, я ввел ее в убытки — все застежки-молнии попереломал. И, то ли рояль громко резонировал, то ли Света слишком громко объясняла мне, что я не прав. Но в класс пения вперся Яков Семеныч Гольдберг. Который — завуч.

И ведь, рожа немытая, нет — чтоб уйти. Умнейший вопрос задал: «А что здесь происходит?» У Светы глаза съехали к переносице, а я вскочил и пошел к завучу. У того сработал инстинкт самосохранения, и он испарился.

Пытались Светлану Сергеевну обвинить в растлении малолетних. А я, как обычно, кинулся исповедоваться к папане — в смысле, это я виноват, она тут с боку припеку. Он сначала с удивлением слушал, потом начал ржать, а потом сказал: «Разберемся…»

Сходил папаня в школу, потом завуч меня обходил стороной. А Светлана Сергеевна? А она ниче. Дальше пение преподавала…

Не откладывай на завтра

Вот товарищ Аджабраил жизнь видел только из окна персонального автомобиля товарища Саахова. А я до десятого класса эту самую жизнь разглядывал, уютно устроившись в папаниных ежовых рукавицах. Где-то подспудно я чувствовал, что реальность очень редко совпадает с тем, что писали в советских книжках. А после поступления на журфак МГУ, когда папаня отпустил меня в свободный полет, я стал радостно тыкаться во все темные углы окружающей меня действительности. И очень быстро убедился, что все современные писатели — за очень редкими исключениями — одно жулье. Но остаточные явления книжных розовых очков не раз и не два ставили меня в очень хреновые положения.

Одно время я постоянно околачивался в редакции «Московского комсомольца». Там было много таких оболтусов, как я. Занимались с нами два человека — Саша Аронов и Юра Щекочихин.

Как сейчас вспоминается, Аронова мы малость побаивались. Он молча смотрел на будущих светил журналистики с таким задумчивым любопытством, что хотелось сразу перестать отнимать у него его драгоценное время. И убежать к Щекочихину. Когда я в первый раз увидел Юру, то решил, что он здорово похож на Гурвинека. Как я теперь понимаю, Юра был умнейшим человеком с даром учителя. Когда он заворачивал дубово написанную информашку, то после его слов и обидно не было, и понятно становилось — что у тебя не так.

Когда я вернулся из армии, Щекочихин уже перешел в «Комсомолку». И я опять стал ходить к нему.

Однажды Юра кинул в меня спичечный коробок и сказал: «А хочешь в командировку съездить?» В те времена проводили футбольный турнир «Кожаный мяч» — для детских дворовых команд. И совершенно для всех неожиданно первое место заняли мальчишки из-под Николаева. Об этой команде раньше никто и слышать не слышал.

Вот мне и было предложено съездить туда и написать — как команда и тренер добились таких выдающихся результатов. Ясный пень, я с радостью согласился.

Нда-а… Когда тебе двадцать лет, и ты ни хрена, в принципе, в жизни не понимаешь — оно впечатляет, если тебя в аэропорту города Николаева встречает черная «Волга» из обкома комсомола. И в самом обкоме вокруг тебя пляшут солидные люди, стараясь предугадать все твои желания. Ну, как же! Приехал не хвост собачий, а представитель печатного органа ЦК ВЛКСМ!

В общем, покормили, помню, меня в обкомовской столовой (больше похожей на ресторан), посадили в уазик и отправили в нужный мне поселок.

Тренер мальчишек Витя встретил меня настороженно. Когда сопровождающие меня лица отвалили обратно, тренер помялся и пригласил меня за стол. «Вы… извините… как насчет… для аппетита?» А мне чего-то приелось чувствовать себя Хлестаковым. Я и говорю: «Витя, давай на ты, и попроще». Он улыбнулся, вздохнул с явно выраженным облегчением, и… понеслась.

В те года я мог много выпить, не теряя, извините за выражение, константуума восприятия. А Витя вообще водку хлестал, как воду.

Короче, к вечеру мы стали корефанами — не разлей вода. И он потащил меня на Буг рыбачить. А дальше в памяти все перепуталось. Помню только, что один раз я попытался поговорить с мальчишками-футболистами. И они мне успели рассказать, что им очень помогли московские пацаны — даже свои бутсы давали на игры. А потом пришел Витя и утащил меня — он потребовал продолжения банкета.

В конце концов за мной опять приехал уазик. Мы с Витькой пообнимались, обменялись адресами и он сунул мне в сумку бутылку и две дыньки-колхозницы.

В обкоме очень представительная дама удивленно посмотрела на мой измочаленный вид, завела меня в роскошный кабинет и попросила подождать — типа, она за билетом моим до Москвы сходит.

А мне стало плохо. Организм был молодой, к отраве в таких дозах не привыкший. Тем более, что ели мы с Витькой редко и мало — в основном пили. В общем, совершенно непроизвольно вывернуло меня наизнанку прямо на ковер. Я выскочил в коридор, увидел напротив дверь туалета и закрылся там в кабинке. В себя приходил. Слышал снаружи вопли: «Понасылают всяких сральников!»

Не помню, сколько я на толчке просидел. Потом по-тихому выбрался и к выходу прошмыгнул. А там вахтерша какая-то с брезгливой ухмылкой тормознула меня и сунула конверт. В нем был билет на поезд. Ох…

Вернувшись в Москву, поехал я в редакцию. Снизу позвонил Юле Щекочихину. Он не стал мне выписывать пропуск, сказал, что сейчас сам спустится. Спустился. Выражение лица у него было… в общем, нехорошее. Он спросил: «Что ты там натворил?» Я по молодости лет попер в несознанку: «Да ничего! Все было нормально!» Юра с минуту помолчал, глядя на меня: «Ладно. Отписывайся, потом разберемся», Повернулся и ушел.

Больше я ему не звонил, и к редакции близко не подходил. Стыдно было. И висела у меня на душе эта история долго. Много лет прошло. Вернулся я как-то из очередных странствий, и стукнуло мне в голову — надо встретиться с Юрой, извиниться.

Стал его разыскивать. И узнал, что извиняться уже не перед кем. Умер Юра…

Звезда Давида в домашнем исполнении

И чего я в ювелирах не остался? Работа тихая, домашняя. И всегда есть, на что выпить. Правда, много шансов по башке получить от расхитителей социалистической собственности. Ну, это уж… какое у кого — единство противоречий.

Было время, я лазил по Москве в поисках интересных людей. И попал как-то в гости к, извините за выражение, ювелиру-любителю Алексею. Он делал кольца, печатки и кулоны-медальоны всякие. Свой метод Леха гордо и научно называл — «центробежное литье по выплавляемым моделям». И напросился я к нему в ученики. Лепишь, бывалыча, из пчелиного воска пэрстень поздоровее — работники мясных отделов в продуктовых магазинах почему-то слабость к таким «болтам» имели. Потом со всякими тонкостями ставишь конструкцию в обрезок трубки — форму. Кладешь сверху кусок серебряной ложки, или полтинник 24 года издания. И — под газовую горелку. Форма стоит на подставке с веревкой. Как только серебро забегает шариком, так хватаешь веревку и мотаешь в воздухе по кругу, что есть духу, эту… центрифугу. Ну, а далее — расколачиваешь гипс и смотришь, что получилось.

Жизнь была нескучной, потому как клиентов у Лехи было навалом. С золотом он не связывался. Влетел однажды прилично. Заказали ему дубликат серебряной печатки его же изготовления — только из золота. Леха по неопытности взялся за это дело. Заказчик принес, как исходный материл, несколько обручальных колец. В его присутствии все было аккуратно взвешено на аптечных весах. А потом…

Леха мне объяснил так: «Хрен его знает, что там было в этих кольцах, кроме золота. Но, когда я сделал отливку и разбил форму — отлилось только половина где-то модели восковой. Остальные примеси выгорели при плавке, так я понимаю». А заказчика совершенно не колыхали технические тонкости. Он обвинил Леху в аферизме и набил ему морду — из мясников был дядя, крепенький. Чтобы расплатиться, Лехе пришлось у собственной бабушки украсть какую-то рыжую побрякушку. Она была из дворян, и такого барахла у нее имелась целая шкатулка. Зато внучок, чтобы успокоить свою совесть, привез ей потом букет цветов и торт. После чего бабушка смотрела на него подозрительно и неохотно пускала его в дом.

Кроме печаток, у клиентов почему-то пользовались большим спросом медальончики с еврейской звездой магендовидом. Моделью у Лехи была какая-то маленькая типа оловянная медалька. Он меня уверял, что она досталась ему в подарок от израильского солдата. Серебряные копии этой звезды Давида разбирались очень лихо — причем людьми, совершенно внешне не похожими на евреев.

И как-то звоню я в дверь своему наставнику. Дверь открылась сразу, и какой-то мужик при галстуке за рукав пригласил меня внутрь. Я, спотыкаясь, влетел в квартиру. Там было много народу, и все — при галстуках. Один дядька глянул на меня: «Ну-у! Этот — точно не из русских дворян». А Леха сидел на диване со злобно-кислой физиономией.

В общем, кто-то где-то настучал на Леху — про звезды Давида. Его спасло гинекологическое древо — он действительно был древнего русского дворянского рода. Всю аппаратуру только конфисковали.

А меня долго воспитывали в черной «Волге». Типа, папа ваш — наш коллега, а его сын участвует в подрыве устоев. Я знал, что папаня меня за такие новости удавит и вабще. Терять мне было нечего, поэтому я угрюмо пробурчал: «Позвоните ему. Пусть сам разбирается». Которые при галстуках — подумали, подумали, и выпихнули меня из машины: «Мы еще увидимся!»

А папане я все ж таки обо всем рассказал. Он меня утешил: «Мудак ты. И все тут…»

Чужую беду руками разведу

Одно время жил я в маленьком российском городишке. Можно сказать — в поселке городского типа. Короче, это была натуральная деревня с легким налетом технического прогресса. В виде частичной канализации и телефонизации.

Народу в поселке жило немного, все друг дружку знали. Новости распространялись по округе с непостижимой скоростью — точно быстрее, чем по интернету (которого, кстати, тогда еще не было).

И вот «как-то вдруг вне графика разнеслася весть». В поселке появились хулиганы. Не, они и раньше злесь были, но — свои, ручные. Один, Митяй, набравшись самогону, ходил по поселку, орал матерные частушки и доводил до нервного истощения дворовых собак. А другой хулиган — так тот вообще был двоюродным братом местного участкового. И все его хулиганство заключалось в том, что он по пьяни вешал милицейскую фуражку, уведенную у брата, на стену дома, и кидался в нее собачьими какашками, которые собирал в специальное ведро.

А вот новенькая троица вела себя совсем неприлично. Один из них — Леха — был местный. Отслужил в армии, вернулся и запил. Отца у него не было с детства, мать — умерла — каким-то денатуратом отравилась. Работы в округе не было, поэтому Леха пробавлялся мелкими калымами и халтурами.

А откуда появились два его лихих дружка — так толком никто и не понял. Начала эта компания свою… оппозиционную деятельность с того, что расталкивала в сельпо народ и брала, что им было надо, без очереди. Люди в поселке привыкли к спокойной, размеренной жизни. И от такого нахальства просто терялись. Возмущались себе под нос, и махали рукой — типа, хрен с ними, пусть без очереди берут.

Домахались. Этим троим понравилось отсутствие сопротивления, и они помаленьку начали берега совсем путать. Дошло дело до того, что они отбирали у людей покупки, могли зайти в любой дом и потребовать угощения. При малейшем намеке на недовольство втроем лупили всех подряд.

Ну, я тогда молодой был. Во-первых, здоровье было, как у лося. Во-вторых — нахальный. И, хоть меня и не коснулся начавшийся беспредел, но снизу у меня… засвербило. Очень мне этот бордель не нравился.

Лось — лосем, но я знал, что все три эти кренделя — ребята крепкие. Поэтому я решил привлечь для поддержания штанов своего соседа Николая. Здоровенный мужик, бывший сержант из войск дяди Васи. Сейчас Коля работал помощником машиниста, жена его — где-то бухгалтером была. В общем, дом был — полная чаша. Даже ванна там внутри была, и унитаз. Во дворе стоял заботливо укрытый «Москвич-403», в сарае — корова, бычок и пяток хрюшек.

Пришел я к Коле — он был не в поездке. Сели за стол, жена его быстро накрыла всего понемножку. Тяпнули по стаканчику, и я изложил соседу проьбу-предложение. Коля с хрустом потянулся: «А на кой хрен тебе это надо? Тебя же не трогают». Я даже не нашелся, чего ответить. А Николай налил еще по стаканчику и продолжил: «Борька, послушай умного человека. Ну, отметелим мы с тобой эту рвань. А дальше что? В райцентр поедем, там порядок наводить? Там таких — хоть жопой ешь! Милиция есть — вот она пусть ими и занимается. Не хватало мне еще самому себе срок намотать».

Ну, я его понял, пожал плечами и откланялся. Но идею свою не оставил.

В общем, отдубасили меня эти трое ребятишек — даже и вспоминать неохота. Я только и успел одному передние зубы выбить…

Но — обошлось, в принципе. Сломать ничего не сломали, вот только писал с неделю чернотой какой-то. Короче, отлежался.

Собирался я съездить в Москву за подкреплением — не хотелось как-то в долгу оставаться. И вдруг ко мне заявился Николай. Прямо с порога сразу сказал: «Боря, я тут подумал… В общем, был неправ. И вообще — ты ж мой сосед, а с тобой вон как! Обидно мне. Если ты очухался — пошли, накажем этих б…й!»

Нда-а. Коля вошел в такой раж, что мне досталась только роль зрителя. И усмирителя эмоций — Колю я с большим трудом оттащил от трех тел, завязанных разнообразными узлами. (Их потом с трудом откачали в райбольнице, а оттуда без пересадки они отправились топтать дальние края — все от них потерпевшие написали заявы. Поэтому и Колю особенно не мурыжили. А меня — тем более.)

Как я был благодарен Николаю за такое соседское отношение. До тех пор, пока не узнал, что он взбесился после того, как узнал, что у его жены те хулиганы отобрали сумку с покупкаи и дали ей пинка.

И вот, сколько я прожил уже, так ничего и не поменялось. Большинство людей принимают близко к сердцу только то, что касается их лично. А чужую беду — руками разведу.

А участкового тамошнего с работы уволили.

Это — жизнь?

Как-то мы с приятелями пошли пиво пить. Сидячие места все были заняты, и мы расположились у стойки. Около меня пил пиво здоровенный дядька, который принес уже девятую и десятую бутылки. Я еще, помню, подумал — конечно, с таким животом можно и по двадцать бутылок пить. А когда этот дядька рядом опять встал, я значок углядел на пиджаке у него. Даже поперхнулся, когда фыркнул — это был значок «Юный турист»! Можете себе представить — дядька килограммов на сто пятьдесят, живот огромный, физиономия, как у наемного убийцы из кино — угрюмая, в черной щетине. Дядька покосился на меня и пробурчал: «Чего это ты развеселился?»

Я на всякий случай улыбку убрал и показал на значок: «Поносить взял? У сына?» Дядька приложился к полной бутылке и отставил ее, уже пустую, в сторону: «Я этот значок честно заработал, своим трудом. Так же, как и все, что имею в этой жизни. Ты знаешь, сколько я раз в походы ходил? Хрен сосчитаешь! Лучше меня никто с компасом не мог обращаться. А уж костер с одной спички зажечь — это вообще как два пальца…» И он с журчанием вытянул еще одну бутылку. Посмотрел ей в горлышко, поставил на стойку и пошел за очередной порцией. На этот раз дядька принес сразу шесть бутылок. Подряд выпив две штуки, он опять повернулся ко мне:»

«Вот скажи ты мне — в школе ты учился?» Я кивнул головой — конечно! Он тоже кивнул: «Свой выпускной помнишь? Ну, ясно дело — помнишь. По-тихому — как у вас было? Ну, кроме тортов — мортов? У нас человек пять только на весь класс было, кто самогоночки лизнул.» Я пожал плечами: «Ну, у нас у парней по бутылке бормотухи было, а у девчонок вообще один пузырь шампанского на всех.» Дядька несколько раз кивнул головой: «Во-во! У меня жена завхозом в третьей школе. Так рассказала — у них после выпускного — что в мужской, что в женской уборной урны полные были одноразовых шприцов. Это — что?» И дядька выдул следующую бутылку. Потом навис надо мной, как… небритая скала: «А насчет походов я тебе вот что скажу. Была бы возможность — я бы и не задумался — все бы сейчас бросил, пиво это идиотское — из-за него пузо во какое отрастил! И как бы я сейчас зафитилил с рюкзаком как можно дальше от всего вот этого!» И с таким надрывом дядька все это выговорил, что мне стало совсем не смешно. Я покрутил головой и сказал: „ Ну и… зафитили. Че тебе мешает? Собирай рюкзак и — вперед.» Дядьку всего передернуло даже от моих слов: «Да? Рюкзак, говоришь, собери? А выводок мой — ты будешь на жратву зарабатывать?! Какой поход, когда я забыл, что такое выходной-то! Кроме работы, только и знаю, что по калымам да по халтурам. Я уж не помню, когда в последний раз вот так стоял с пивом. Все бегом, наспех! Нет, это что — жизнь? Это жизнь, по-твоему, я тебя, щенок, спрашиваю?! Все от нее удовольствие — это пива нахлебаться! Не, ты подумай своей башкой — все удовольствие, для чего живешь — это пиво! Хыть-тьфу!!!»

Ай да композиция!

Впервые я остался без документов в середине 80-х годов. В те времена я каждый год по весне ехал в Гурьев (который нынче Атырау) на полевой сезон. Там находилась база нашей геологической экспедиции, в которой я работал бурильщиком. Вот и в тот раз я тихо-мирно катил на работу в поезде «Москва — Душанбе». Не шалил, никого не трогал. Примуса у меня не было, так я соседям кроссворды разгадывал. А потом… а потом как всегда. У меня увели сумку и с вещами и с документами. В те времена я не помню ни ОДНОГО случая, чтобы у меня проверили документы. Хотя мотался по Союзу постоянно и трезвенником не был. Но при всем при этом был я местами личностью законопослушной, поэтому от большого ума распрощался с соседями и слез с поезда в Актюбинске. На вокзале обратился к милиции нашей доблестной и все объяснил. Рассказы мои записали, а мне сказали — все проверим, и если потвердятся твои… показания — выдадим новый паспорт. А пока — месячишко у нас посидишь. До выяснения. Так я впервые столнулся с таким заведением, как приемник — распределитель.

Впоследствии я узнал, что в подобных конторах постоянно практиковалась сдача бродяг в аренду. Либо на день, либо… насовсем. От цены зависело. А вот тогдашний начальник приемника в Актюбинске сделал проще. Он договорился с кондитерской фабрикой и бродяги колотили ящики под конфеты. За это они получали по вечерам тарелку каши и пачку самых дешевых сигарет. Раз в неделю приезжала машина с тарной дощечкой, в которую после разгрузки закидывали готовую продукцию. Два бродяги, по мнению начальства не склонные к побегу, ехали на фабрику в качестве грузчиков. Однажды мне довелось в этой роли выступить.

Пока мой напарник занимался разгрузкой — погрузкой, я в соответствии с полученными инструкциями бегал по цехам с двумя наволочками, которые быстро наполнялись всякой… кондитеркой — конфетами всех сортов, мармеладом, ломаным шоколадом… А потом я заблудился и попал в подвал с длинными стеллажами, на которых стояло множество здоровенных разноцветных стеклянных бутылей. Какой — то древний дед вылез из-за стола, за которым сидел, и спросил: «Из кутузки, што ль?» Получив утвердительный ответ, налил мне один за другим два стакана кондитерской «композиции». Убийственная жидкость градусов семидесяти крепостью и очень вонюче — ароматная.

Очнулся я уже в кутузке на нарах. Под глазом был свежий синяк — сувенир от дежурного по приемнику — распределителю. А на словах он мне велел передать — «пусть радуется, что здесь срока не добавляют. А то бы он у меня отсюда вышел вместе со мной. Я — на пенсию, а он — на свободу!»

Искусство принадлежит народу

«Так случиться может с каждым, если пьян и мягкотел.» Я напевал эту песенку себе в утешение, проходя мимо парковых скамеек и заглядывая под них в поисках пустых бутылок. Да, да! Бутылок! А что прикажете делать, если очень-очень кушать хочется, а в карманах — и рупь не ночевал!

Ну, если вам интересно — могу объяснить. Работал я в те года в Актюбинской области на своих буровых. А в родной город Москва наведывался, как гость — культурки прихлебнуть. Вот и в этот раз приехал я в Москву — как приличный человек. Что-то затосковал я по цивилизации. Захотелось вдруг обойти все музеи, изучить новинки ВДНХ; если получится — попасть в театр на Таганке и в театр Ленком. Посмотреть там на живых Высоцкого и Караченцева. Чтоб было потом о чем рассказать браткам — буровикам. В общем, планов — громадье… И началось все хорошо. Выставку достижений народного хозяйства за день всю облазил. А вот когда на музеи переключился… В Третьяковской галерее познакомился я с женщиной. Точнее сказать — она со мной познакомилась. Она меня научила, как надо на картины смотреть через дырку в кулаке. Чтобы рама в глаза не бросалась. Дама солидная такая. В темном костюме, в очках, никакой помады на ней. Слово за слово — разговорились. Она, как узнала — зачем я приехал — руками всплеснула. «Бож-же мой! И у кого-то еще поворачивается язык ругать современную молодежь! Уровень развития у нее, видите ли, низкий! Запросы, понимаете ли, примитивные! Вот стоит передо мной современный молодой человек, который приехал из Актюбинска в Москву не на футбол! Не на концерт каких-нибудь звезд эстрады!» Ну, в общем, и так далее, и так далее. Я, честно сказать, с отвычки малость сомлел от удовольствия. Не приходилось мне про себя такое слушать. Я еще, помню, резко зарубил себе на носу: «Следи за языком! Соответствуй… непримитивному запросу.»

Пригласила она — звали ее Изольда — меня к себе. Вроде как альбомы испанских художников посмотреть и с мамой познакомить — чтоб утешить ее. Показать, что не вся нынешняя молодежь — алкоголики и наркоманы. Я замялся — с пустыми руками не привык по гостям шастать, а тут… Жевал, жевал мочалку, а Изольда мне и говорит: «Да прекратите вы выдумывать. Ничего не надо. Мы с мамой одну бутылку коньяка уже полгода пьем, и в ней еще больше половины.» Я встрепенулся: «Изольда! Один момент!» И нырнул в ближайший магазин. Там взял три пузыря коньяка «Арарат» и кучу всяких шоколадов. Этой… Изольде сказал: «Чтоб вам еще на полтора года хватило.» Какой приятный смех был у этой дамы…

В общем, вся эта история выеденного яйца не стоит. Мама ее оказалась вовсе и не мама, испанских альбомов там и в помине не было, и за полгода эта пара… искусствоведок, по-моему, вполне бы выдула железнодорожную цистерну коньяка. В три дня и три ночи они посадили меня на мель. Я вылетел в трубу. Даже неприкосновенный запас каким-то образом улетучился. Когда до них дошло, что коровка перестала доиться, они, не мудрствуя лукаво, поинтересовались у меня — есть ли у меня в Москве знакомые. По той простой причине, что им срочно приспичило ехать в Сыктывкар к тетке. Ну, ясно… Я только и спросил, одевая кроссовки: «А что, тетка — она тоже… художница?»

Вот такие пироги. С котятами. В первую очередь я, как Мимино, продал часы (в отличие от него — удачно). И, как в песне Владимира Семеновича (у него, по-моему, на любую ситуацию в жизни песня найдется!): «В Сочи рупь последний трачу — телеграмму накатал: «Шлите денег! Отбатрачу. Я их все прохохотал.»

Нда-а… Девять дней сидел я на диете. Правда, один раз повезло. Нашел я столовую, где хлеб на столах лежал бесплатный, чай в титане — тоже бесплатный. Картофельный гарнир стоил четыре копейки порция. (Я рассказываю о 70 — х годах.) И как-то ем я этот гарнир — чувствую, вроде жила какая-то попалась. Обсосал я ее, вытянул изо рта и — читаю на ней: «Беломорканал»! Мундштук от папиросы! Я ради смеха пошел показывать его официанткам. А они решили, что я хочу скандал закатить, и очень быстро принесли мне целое блюдо котлет — типа, на, ешь, только не ори. От я наелся тогда… А потом, как дед Щукарь, страдал. Хорошо, хоть в те времена туалеты бесплатные были…

Балык, хиппи и цивилизация

Вот и закончился очередной полевой сезон. Гуд бай, моя буровая, до весны. В кармане лежит любимая книжка с очень интересным содержанием — в смысле, сберегательная. Ну, конечно, там же и купюры на дорожные расходы. В левой руке — увесистая сумка с банками икры, севрюжьим копченым балыком, бутылками не скажу с чем, сайгачьими рогами, черепашьими панцырями и… прочей экзотикой. На правом плече висит чехол с гитарой, а в руке зажат билет в купейный вагон на душанбинский поезд до Москвы.

Подошел я к своемы вагону. У входа стояли две проводницы — не то, чтобы уж совсем красавицы, но для сельской местности — вполне даже аппетитные. Глядя на мою гитару, одна другой сказала: «Том, ты посмотри! Еще один музыкант на нашу голову». Ну, я сразу не стал их охмурять, учитывал свою полугодовую одичалость в пустынях. Отдал билет, поднялся в вагон и стал устраиваться в своем купе, в котором, кроме меня, никого не оказалось. Позже я выяснил, что вообще на весь вагон было всего пассажиров с десяток.

Ладно. Расположился я. По причине жары и духоты остался в тоненьком трико и майке. Зашла проводница, принесла постельное белье. Посмотрела на меня смеющимися глазами: «Парень, а ты случайно не хиппя?» Свят-свят! Я покрутил башкой: «А что, есть нужда в хиппи?» Деваха фыркнула: «Да не, нам и одного от пуза». И ушла.

Несмотря на жарищу, я не стал нарушать древних традиций. Конец сезона — это конец сезона. Праздник, так сказать. Поэтому я достал из сумки бутылку водки, балык, маленькую дорожную баночку икры — остальные банки были трехлитровые — и хлеб. Чертыхнувшись на свою забывчивость — типа, сразу не мог спросить! — пошел к проводицам за стаканом. В проходе у открытого окна стоял такой колоритный персонаж, что я даже чуток в ногах запутался. Густая грива нечесанных волос лежала на плечах, на голый торс было надето натуральное пальто, застегнутое в районе груди на здоровенную медную булавку. Завершали картину какие-то красные подштанники в обтяжку и босые ноги. Протискиваясь мимо этого персонажа, я заметил, что в его купе — соседнем с моим — на столике стоит коньяк и всякие цветастые консервные баночки, а на спальном месте лежит гитара.

Взял я у девчонок стакан, сказал им, что чай мне пока не нужен, и вернулся в купе. Сначала я хлопнул за окончание сезона — «Дай Бог, чтоб не последний!», потом, чуть погодя, за спокойное путешествие. Заел икрой и балыком, покурил в открытое окно и растянулся на влажных простынях. Стал… адаптироваться к цивилизации.

Колеса убаюкивающе постукивали, и я лежал в какой-то полудреме. Очнулся от громкого голоса, который провозглашал: «Хиппи — это вершина человеческого сознания! Дальше ничего не будет. Все развалится, а останется одна только свободная любовь!» Послышался голос одной из проводниц: «Ну, ты говорить-то говори, а руки не распускай» Другая добавила: «Да! Не лапай, не купишь! Лучше налей». Насколько я понял, обе девахи сидели у моего экзотического соседа.

Спустил я ноги на пол, набухал себе допинга, выпил просто так — беспричинно. Провалиться мне на этом месте, но я не стал бы этому хиппи кайф ломать. Если бы он по требованию мамзелей не взял гитару и не начал петь. Репертуар у него был чисто московский дворово-иностранный, середины эдак шестидесятых годов. Когда этот апологет свободной любви заголосил буквально следующее: «Камола твистуген, твистуген славсаном!..» — я только охнул. Одна из проводниц, видимо, уже в лирическом настроении сказала певуну: «Ну-ка, подыграй мне!» И завопила: «Льет ли теплый дождь, падает ли сне-е-е-ег!» А хиппи сопротивлялся и орал: «Про любовь лучше вот эта! Эзверэнибади гойн ту лысан ту май стори!..»

От такого душераздирающего вокала куда только мой хмель девался и… цивилизационная адаптация. Я сдержал первый позыв накормить барда его собственным пальто, достал из чехла свою подругу шестиструнную и заорал, что есть мочи: «А-а-а-астался у меня на память о тебе па-а-артрет твой, па-а-артрет работы Павла Пикассо-о-о-о!..» За стеной воцарилась тишина. Потом в мою открытую дверь сунулся самодельный хиппи: «Ты че так орешь-то?» А я тут же запел с цыганским надрывом, но а-капелла: «Уйди! Совсе-е-ем уйди!,,» Он открыл рот, но сказать ничего не успел. Его весьма бесцеремонно оттолкнули, и ко мне в купе зашли обе проводницы. Уселись напротив и одна — Тамара ее звали — попросила: «Спой еще. Чего-нибудь человеческое.» И покосилась сердито на угрюмого хиппи.

В общем, попили мы водочки, попели хором песни, поели моих каспийских деликатесов с жареной картошкой, которую Тамара принесла. А потом Лида, глянув на нас с Тамарой, улыбнулась: «А пойду-ка я коньяк допивать. С восьминогами.» И вышла, закрыв за собою дверь.

Вот так я до самой Москвы и адаптировался. К цивилизации…

Венецианские понты

Мой сосед в Москве, бывший кандидат физико-математических наук Сергей — теперь он менеджер по продажам в элитном мебельном салоне — как-то сказал мне: «Вот чего бы я совсем не хотел — так это в советскую власть вернуться. Да можешь мне не говорить, что большинству тогда лучше жилось. Я и сам это знаю. При всем бардаке порядка больше было. Про бесплатную медицину и образование я вообще молчу. Но… Я сейчас никакую медицину не променяю на то, что я могу запрыгнуть в ероплан и — оп-па! — в Средиземном море бултыхаюсь! Оп-па! — в Мюнхене баварское пиво пью! Оп-па! Я в парижском отеле просыпаюсь, и тамошняя горничная, кроме себя — еще и кофе в постель подает. Это, я понимаю — можно жизнью назвать. А то — мои старики за всю жизнь, которую пропахали, глаз от станка не отрывая — один раз в Сочи съездили. И все оставшиеся дни жили воспоминаниями — ах, какое море! Ах, какой пляж! Реликвия у нас в доме была — ох, помню, берегли ее! И, знаешь, что? Сочинская дешевенькая шкатулка из ракушек! Бож-же мой! А вот я — так я уже не помню — ты понял? — не помню, где был, а где не был!»

Я в ответ махнул рукой: «Буржуй — он и есть буржуй! Жердинского на тебя нету! Ведь по всяким своим Египтам сколько бабок ты уже просифонил! А вспомни — ведь сам как-то бурчал, что тебе по барабану, какое у этого моря название. Тебя волнует только то, что там тебе никто, как у нас, на пляже не заедет в морду виноградной кистью.» Сергей отрицательно помотал головой: «Когда это было? Сто лет назад? Мне теперь — очень большая разница, куда я еду. Взять Венецию. Она — одна! И ее ни с чем не спутаешь. Это же кино натуральное! Еду с подругой в лодке со срамным названием по единственному в мире городу, в котором вместо улиц — каналы. И везет тебя в этой лодке по этому каналу местный бандюган с кавказской физиономией, а ты жмешь свою подругу и думаешь — то ли этот ара–лодочник серенаду вам споет, то ли веслом по балде приласкает. И — потихоньку–полегоньку — догоняешь ты, что это не кино, а это ты, пацаненок из-под Владимира, смотришь в небо Италии и слушаешь песни Венеции… Да что я тебе объясняю, бесполезно это — пока сам своими руками не пощупаешь.»

Я ухмыльнулся: «Где уж нам уж… за печкой-то сидя. Ты только теперь прими в расчет, что скоро могут закрыть для туристов твои каналы–серенады. Как раз я вчера, что ли, читал, что из-за вас — больно много желающих стало на тамошних лодках кататься — не выдерживает город. Разваливаться начинает. И чем дальше — тем больше. Это я к тому, Серега, что, езжай в свою обожаемую Венецию, пока ее не закрыли.

Вспоминая мамонтов…

Был у меня в жизни приятель Сережа. Из рафинированных интеллигентов. Причем таких, которые уже с детства знают, што им от жизни нужно. Даже из спорта они осваивали только теннис — в гольф тогда в СССР особо не играли. С этим Сережей мы и учились в одной школе, и жили в соседних домах, и в Школу юного журналиста при журфаке МГУ — тоже вместе пошли. Но на каком-то этапе дороги наши разошлись. Я орал, не хуже Соловья-Разбойника: «Ну, здравствуй, настоящая жизнь!» А Сережа скептически хмыкал, тренировался на кортах с нужными людьми, учил всякие языки и… ну, в общем, вел себя прилично. Закончилось наше знакомство после его заявления о том, што я стал ему совершенно неинтересен, и он не желает тратить на меня свое драгоценное время.

Ну, Бог с ним. Я вспомнил о нем только потому, што Сергей ходил на репетиции факультетской группы «Второе дыхание», где он (на репетициях) исполнял роль ритм-гитары. Ну и я по-приятельски стал туда шляться — просто посмотреть-послушать. Правда, был тама некто Кириллов, который, по мне, неизвестно — зачем там оказался. Так он меня хотел присоседить заниматься аппаратурой. Типа, таскать ее туда-сюда. Но я в молодости был грубый, поэтому у Кириллова ничего не получилось.

К чему я это вспомнил? Да к тому, што на этих самых репетициях я и познакомился с Игорем Дегтярюком, Максом Капитановским и Виссарионом Меркуловым (которого Игорь звал Виссариком).

Даже на мой непросвещенный взгляд сразу было видно, што для Виссарика эти занятия музыкой были просто хобби. В отличие от Игоря и Максима, для которых это была их жизнь — прошлая, настоящая и будущая. О Виссарике только и помню, што он мне джинсы продал не особо дорого — никак не мог найти достаточно длинноногого клиента. Вот я ему и пригодился с моими 195-ю см.

Игорь тогда играл на басу. У него был очень красивый инструмент — австрийский, по-моему, бас-скрипка фирмы «Лайон». Ох, как Игорь на нем шарашил! Бывало, он начинал под басовую партию петь битловские песни — я потом ему говорил — типа, Игорь, на хрена тебе группа, тебе можно одному выступать. Но однажды Виссарик обронил фразу: «Похоже, Игорю надоели уже четыре струны…» Так оно и оказалось. Игорь занялся соло-гитарой и, по мнению авторитетных людей, весьма в этом преуспел.

Может быть, мне просто везет в жизни на хороших людей. Но у меня до сих пор есть уверенность, што талантливый человек не может быть плохим. С Игорем мы, попивая пиво из буфета журфака, говорили о чем угодно. Его любые темы мне были интересны, мои — ему. (В этом он сам однажды признался: «Хоть поговорить есть с кем. Сережа твой — уж больно себе на уме…») За год знакомства я видел Игоря сердитым только один раз. С ним постоянно ходила какая-то подружка. И вот раз она сидела на столе, Игорь подошел сзади, взял за плечи, положил на стол и поцеловал. А она его укусила за губу. Ну и рожа у него была в тот момент! Он, пожевывая укушенную губу, пробурчал: «Дура…». Потом увидел, што я давлюсь от смеха, сверкнул глазами, помолчал, заржал и начал бегать за мной по комнате с криком: «Убью, гад…»

То, што я сказал насчет талантливых людей — в полной мере относится и к Максиму Капитановскому. Как он стучал по барабанам — не мне судить. Но уже через пару дней, глядя на него, я обзавелся палочками и с утра до вечера (первое время) стучал по резиновому коврику, положенному на табуретку. Максим показал мне, как палки в руках держать, и подарил книжку типа самоучителя — наверное, штоб я ему голову не морочил бестолковыми вопросами. А еще мне очень, помню, понравилась его сидушка, на которой он играл. Круглое сиденье, железная палка — и никаких упоров! То-есть, особо не расслабишься, сидючи. Надо было постоянно помнить о равновесии. Сразу становилось ясно — человек пришел работать, а не ж…у отсиживать.

Вот повспоминал, и накатила грусть-тоска. Светлая. Каких людей я знал! И хрен с ним, што из меня не получился ни гитарист, ни… который на ударной установке. Зато жил я в одно время и был знаком с хорошими Людьми!

Мы на лодочке катались…

По моим теперешним воспоминаниям, все это было в середине семидесятых годов. Того, естественно, века. Я приехал в Одессу навестить своего армейского другана Вована, который учился там в Одесском политехническом. Приехать-то я приехал, но Вована там не обнаружил. Соседи его по общежитию приложили меня фейсом об тейбл, когда поведали мне, что Владимир (ишь ты!) уехал в Карпаты, в город Коломыю на второй республиканский слет туристов. Я начал орать, что Вован всю жизнь был самбистом и какого этого самого он забыл на слете туристов. Мне стали объяснять нынешнее положение дел. Оказалось, что за то время, пока мы с ним не виделись, Вован превратился в матерого байдарочника — ба-альшого специалиста по водному слалому. А потом меня утешили — оказалось, что команда горных туристов института — в отличие от байдарочников — только собралась туда ехать и предлагала захватить меня с собой.

Ну, ладно. Приехали мы туда. Карпаты, можно сказать. Горы. Вроде бы. И речка Прут.

Вот на этой, на мой взгляд — придурочной и непредсказуемой речке, в которой понавалено всяких здоровенных булыжников, — целая толпа взрослых, на вид — совершенно нормальных людей собиралась соревноваться друг с другом — чью байдарку эта чокнутая речка пронесет быстрее мимо (ну, это как получится!) этих самых здоровенных булыжников. Гос — споди! Посмотрели бы вы на них! На этих здоровенных, как сохатые, бугаев с такими серьезными, сосредоточенными лицами, как будто они на Марс собрались. Яблони сажать. Год — нет, вы только вникните — целый год они готовились, проводили тренировки. И? Все это — за ради чего? Только для того, чтобы у всех на глазах несколько минут проехаться на спине у этой хулиганской речки!

Полуснисходительно — полупрезрительно ухмыляясь, я все эти свои думки выложил Вовану. Но… я в подметки не годился ему в умении ездить на хромой козе. Он пожал плечами: «Ну, конечно, все — так. Я уже такое слышал сто раз. Но ни один из этих критиков духу не набрался самому попробовать — что это такое. Одно место — жим-жим.» Да, Вован меня хорошо изучил за время нашей службы в армии.

Улучили мы подходящий момент, когда на речке — в том месте, где проходила трасса водного слалома — никого не было. Напялили мы оранжевые спасательные жилеты и уселись в байдарку — двойку. Я сидел без весла — мне было приказано двумя руками держаться за борта и постараться не мешать. Речка шумела так оглушительно, что нам пришлось объясняться на пальцах или орать прямо друг другу в уши.

Ну и что? Прокатил меня Вовочка на лодочке. Чтоб его прокатили так на том свете, туды его в качель! Если кто пробовал этот… экстрим — тот меня поймет. А кто не пробовал — упаси вас, Боже! И не пробуйте! Я, когда в конце концов понял, где у меня верх, где низ; разобрался насчет права и лева — маленькими, осторожными шажками отошел — тупаньки, тупаньки ножками — подальше от этой очаровательной речушки и заорал, стараясь не смотреть на хохочущего Вована: «Если ты человек, а не пеликан — ты по земле ходи!»

Интермеццо среди ночи

«Борь, ты знаешь…» «Пока нет.» «Я боюсь хорошего. Мне все время кажется, што после хорошего обязательно што-то случится плохое.» «Тебе сейчас хорошо?» «Очень. Вот я и боюсь уже.» «Давай я те в ухо тресну? И можешь считать, што плохое уже случилось.» «Дурак ты. Я серьезно.» «Тебе, радость моя, точно пора электричеством лечиться. Сходи на кухню, возьми вилку и в розетку сунь.» «Ты можешь со мной серьезно разговаривать?!» «Кане-е-ешно! Лежит рядом очаровательная голая женщина, а я начну счас философствовать!» «А я правда очаровательная?» «Да иди ты в жопу…»

***

«Борь, а где мои трусики?» «А я откуда знаю? Разве я сторож твоим трусикам?» «Ну отдай!» «Ты, лапушка, совсем трехнулась. Похож я на фетишиста?» «Ну, а куда они тогда делись?» «О, Господи! Зачем они тебе сейчас, а?» «Я в туалет хочу.» «Тебе че, на соседнюю улицу идти?» «Все равно. Я стесняюсь.» «Очень мило. И давно это с тобой?» «Отвернись, я под кроватью посмотрю.» «Да одень мои! Ты девочка изящная, авось не треснут. А то, пока искать будешь — опысаесся.» «А где они?» «На кресле.» «Все. Больше не сниму.» «Я упомяну тебя в завещании. Насчет трусов. Носки не нужны?» «А все-таки ты грубый…» «Ну, мать, тебя хрен поймешь. То я у тебя самый нежный в мире, то грубый. Ты уж определись.» «Я пошла.» «Жду тебя, а ты вернись.»

***

«Вот те здрасте. И в честь чего ты в соплях?» «Я… я присела… и… и твои плавки… порвали-и-и-ись…» «И ты плачешь из-за поганых трусов?!» «Я же говори-и-ила… обя… обязательно плохое будет!» «Ну-ка, иди сюда. Давай сопли вытрем и успокоимся. Да што ж такое-то! У всех бабы, как бабы. А как мне — так декадентка!»

***

«Ой, Борька, вот они, под подушкой.» «Кто — они?» «Мои трусики. Слушай, померяй, а? Может, тебе подойдут — вместо плавок?» «Маманя-а-а!!! Роди меня обратно!»

Татарская розетка

А дело было так. Ну, или почти так. Была у меня невеста. Очередная. Дама немолодая, но все, што надо, было у нее там, где надо. Кстати, я и сам уже был тогда, как осетрина и брынза из одного известного буфета. Ну, дело не в этом. Жила там по соседству одна татарочка лет 40. Вот уж — што рахат-лукум, то рахат-лукум! Мордашка симпатичная, фигурка стройненькая. Да еще была у нее отвратительная привычка ходить везде в каких-то подштанниках до колен, которые так обтягивали ее аппетитную попку, што я при встрече мысленно матерился и плевался во все стороны. А снаружи мило улыбался и говорил: «Салам, айналайн…»

И вот сижу я как-то у невесты, какой-то хреновиной занимаюсь. Звонок в дверь. Дама моя пошла открывать. Минут через пять возвращается: «Борь, сходи к Гуле. У нее розетка сломалась, посмотри, может, починишь.» Я собрал инструментик и пошлепал.

Заводит меня Гуля на кухню, показывает на розетку: «Борис Федорович, я хотела чайник включить, а оттуда ка-а-ак искры посыпются! Я так напугалась! Сразу побежала к вам… в смысле, к Елене Андреевне…» Смотрю я на эту розетку и думаю: «Че-то неохота мне внутрь туды лезьть. Надо бы ее обесточить.» А проводка и распредкоробки — все это под обоями. Гадал я, гадал, потом плюнул — не обрывать же теперь все обои, штоб коробку найти. Самому же потом и придется клеить, причем бесплатно.

Сучья лапа, на винтике шлиц раздолбан, никак не уцеплюсь. А татарочка вдруг говорит: «Как же Елене Андреевне повезло…» Я аж поперхнулся. Голову повернул, спрашиваю: «Это в чем же?» А Гуля на этот раз была без подштанников, в каком-то легком халатике. Плечиками пожимает: «Ну-у… Вы такой спокойный. И все умеете…» Ох, думаю. Спокойный… И тут винтик поддается. Снимаю крышку… и задумался. Во-первых, в розетке все, как и должно быть. Во-вторых — ежли искры сыпались, то где копоть? Глянул я на татарский розанчик и сказал сам себе: «Ну и сундук же ты…» Подошел к ней, подхватил на руки, спрашиваю: «Куды итить-то?» Она рукой показала. По дороге обняла меня за шею и в ухо шепчет: «А как вы догадались?» Тоже мне, бином Ньютона…

Ну, кончилось все, как у меня обычно все кончалось. Гулькерия — то ли от воздержания, то ли она такая от природы была — орала так, што, по-моему, во всей округе молоко скисло.

В конце концов позвонил я в невестину дверь. Она с треском открылась. Мне сунули мою сумку и сказали, што я подлец.

Форсмажор…

Нда-а… Природа любит равновесие. Ежли што-то потерял — не расстраивайся. Скоро што-то найдешь. Но… бывает, совсем неравноценное. Эт уж у кого какая планида. К чему я? Да вот…

Сидючи в пивбаре, я с каждой кружкой пива все больше приподнимался над… как бы это покрасимше… над унылой и безрадостной равниной окрестного бытия. И так удачно совпало — редко бывает, кстати — деньги кончились как раз тогда, когда приподыматься стало уже некуда.

И пошел я по осенним селам, отбиваясь палкой от собак. В смысле — домой. Шел я неспешно, размышляя об высоких и не очень материях, об смысле жизни. И, пребывая на самой верхотуре, вдруг почувствовал — што-то тянет меня вниз. Экспресс-сканирование подсказало причину. Мочевой пузырь. Думки о смысле жизни постепенно потеряли для меня интерес, и в подъезд я уже входил… вприпрыжку.

Мне повезло — какая-то дама подождала, пока я заскочу в лифт. Прислонившись к стенке кабины, я томительно-сладостно себе представлял — вот счас, вот счас я зайду в квартиру и — эйфория.

А хрена с маком не хочешь, убогий? В соответствии с законами фильмов ужасов лифт дернулся и встал между этажами. И тут же из динамика раздался голос Винни-Пуха: «Уважаемые жильцы и гости нашего дома. Приносим вам свои извинения. У нас неполадки по линии электроснабжения. Не надо паники, наши специалисты уже устраняют неисправность.» В конце монолога Винни-Пух зачем-то звонко икнул.

Я огляделся. Соседкой по несчастью оказалась габаритная дама весьма старше меня. Но, судя по раскраске, с самооценкой у нее было… будь здоров. Дама шумно вздохнула грудями; «Ну, молодой человек? Что делать будем?» Занятый борьбой с физиологией, я даже вопроса не понял. Но на всякий случай пожал плечами. Дама повернулась ко мне боком, глянула на потолок, потом на пол, потом — на меня. Я за этим всем наблюдал отстраненно, думая: «И хрен тебя, тетка, принес! Не будь тебя — век воли не видать, я б счас на пол напузырил…» А тетка опять прошумела грудями: «Ну, боже ж мой! Ну до чего ж молодежь нынче пошла… непредприимчивая. Ему такой случай представился, а он плечами жмет!» Мой мочевой пузырь закипел, а вместе с ним, естественно, начал закипать и я. Подумал: «Старая манда! В тебя бы столько пива закачать — я посмотрел бы, как ты глазки строила бы…» Вслух же я произнес: «Простите великодушно, я как-то недопонимаю — о чем идет речь?» Дама повернулась ко мне другим боком, опять гульнула глазами туда-сюда, но на меня она уже глянула — типа, как кошка на хозяина, который жрет сардельки, а ей не дает. Опять шумно вздохнув — но теперь уже с легким стоном, она проурчала: «Опять приходится брать инициативу на себя.» И ломанулась вперед, со всего размаху упершись в меня своими могучими буферами. Учитывая очень заметную разницу в росте, вся мощь таранного удара пришлась мне в живот!

Занавес закрывается…

А кто у нас мама?

История, конешно, совершенно дурацкая. Но — иногда вспоминаю ее, и думаю. А может, это и было мое счастье? Которое я с перепугу взял, свернул в трубочку и засунул под хвост проходящему мимо коту…

Я тогда вернулся из армии, восстановился на журфаке МГУ и… что есть сил отдыхал. А ее звали Катя Хомякова (чем-то знакомая была фамилия), училась она на филфаке и отличалась от других студенток оч-чень аппетитной красотой.

И вот как-то хухры-мухры, то да се, в общем, пошел я ее провожать. Жила Катя с мамой в сталинском доме, где у нее была своя комната. В ней мы и расположились. Честно сказать, опыта у меня было с гулькин этот самый. Зато нахальства после армии — хоть отбавляй. Выбил я ладошкой пробки из двух бутылок «Киндзмараули», купленных по дороге, Катя поставила два бокала и… Сделаю глоток вина, а на закуску безешку Кате запечатлею. Сделаю глоток — и безешку. Потом начал забывать глотки делать. Катя на свою голову положила мне свои изящные пальчики на губы и начала объяснять — типа, мы должны вести себя прилично, потому, что в любой момент может прийти мама, и вообще не надо торопиться, мы должны получше узнать друг друга, чтобы нас не постигло нежданное разочарование.

Я Катю почти и не слушал, поэтому к концу своего монолога она была уже почти голышом. Сам я разделся по-армейски — в шесть секунд. Она только и успела пробормотать: «Боже, кому я все это говорю…»

Довольный, как семь слонов, я полежал-полежал, и пришел к выводу, што я писать хочу. И по простоте душевной как есть пошел в туалет. И натыкаюсь в коридоре на пожилую тетеньку. У нее глаза воистину вылезли на лоб. Сначала тетенька долго зачем-то разглядывала мое навесное оборудование. Потом стала смотреть мне в глаза. А я понял наконец — почему фамилия Хомякова мне знакома. Эта тетка работала в редакции газеты «Правда», когда я два месяца там околачивался курьером.

Хомякова-старшая прокашлялась и сказала: «Ну?» Я не нашелся, что ответить. Она фыркнула: «Герой-любовник! Иди штаны надень. И Катю не пугай.»

А Кате было не до испугов, она тихо-мирно дрыхла. Я оделся и опять вышел в коридор. В общем, любящую маму волновал только один аспект события — когда свадьба. У меня от такого бесцеремонного посягательства на мою свободу задребезжал позвоночник. Я промямлил: «Думаю, мы с Катей решим этот вопрос в рабочем порядке.» И выскочил из квартиры.

Через несколько дней я шел по коридору в перерыве между лекциями. И вдруг — свят-свят! Вижу, у окна стоят Хомякова-старшая и куратор нашей группы. Она ему что-то энергично втолковывает, а он кивает, как заведенный.

Не знаю, в общем, чем это могло для меня кончиться, если бы не Катя. Ее подружка мне потом рассказала, что Катя устроила матери скандал. Она заявила: «Что я –дура, что ли? Замуж выходить за такого оболтуса. Какой из него муж? Недоразумение! Любовник — это да, еще куда ни шло. Но уж никак не муж!» И заставила мать погасить все круги, которые начали расходиться по округе после ее визита в деканат.

После этого ляпсуса одно время я, знакомясь с дамой, сразу говорил: «Дорогая, муж из меня никакой. Любовник — еще туда-сюда. А кто у нас мама?»

Полет, типа шмеля

Убиться и не жить! Я знал, что рано или поздно мое стремление к жентльменству и дамскому угодничеству так или иначе выйдет мне боком. Но… свое перевоспитание все откладывал на потом.

Дооткладывался, едрена-матрена…

Короче. Звонок в дверь. Мою. А я как раз сидел на кухне, глядел на девятиглотковую многогранность и размышлял — то ли выпить все сразу, то ли по-грамотному разложить на две-три порции.

При втором варианте было гораздо больше шансов запихнуть в страдающий похмельный органон какую-нибудь еду. Но одолевали сомнения. Я мог по старой привычке выдуть сразу весь стакан, потом поругать себя за отсутствие силы воли и с довольной рожей отправиться опять на поиски приключений. А тут еще этот звонок весь мыслительный процесс… раздробил на фрагменты.

Я угрожающе выдохнул все, что было внутри и пошел открывать дверь. На площадке стояла соседка с 4-го этажа (сам я жил на 5-ом). Все приготовленное мною агрессивно-матерное пришлось с трудом, но проглотить. Эта соседка — по имени Ираида — была не то, чтоб подружка, но близко к этому. Даже один раз было… тово самово. Но дальше дело не пошло, остались на уровне хороших соседей — я, по ее мнению, слишком безответственно относился к жизни. А она, по-моему, слишком активно совала свой нос туда, куда ее совсем не звали. Ну, да хрен с ней.

Я мотнул головой — типа, чего хотела. А Ираида ручки сложила на своих аппетитных титьках: «Боренька! Все, что хочешь, сделаю! Только на тебя надежда!» Фильтруя ее сопли-вопли и обещания, я понял, что она вставила ключ во внешнюю стальную дверь своей хаты и от большого ума ухитрилась сломать его. Кусок ключа остался в скважине. Поэтому запасной ключ не лезет. А Ираиде очень хочется домой, и кошки ее учуяли, орут, как мигранты в трамвае.

Ну, куда деваться. Жельтмен, едрить твою. Спустились мы этажом ниже. Чесал я репу, чесал. Высверливать это хозяйство мне нечем. Дверь сама солидная, сделана на совесть. Так что моим фомичем ее не откроешь. И, как всегда с похмелья, в голове моей рождается весьма сомнительная идея.

Говорю: «Слышь, Иродиада. Я могу попробовать. Но придется стекло на балконе разбить, иначе я в квартиру не зайду». Она так радостно подпрыгнула; «А не надо стекла бить, у меня балкон открыт!» Был у меня не помню откуда моток парашютной стропы. Хлопнул я полстакана водки — чисто вроде как мельдоний. Привязал конец стропы к своему балкону, кинул моток вниз и перелез через перила. Ираида, которая поднялась со мной, смотрела на меня восхищенно-ошалевшими глазами. Видать, на мои старые дрожжи допинг сразу по жилкам заиграл. Сам себе казался я таким же кленом… Пропустил по себе стропу для спуска, дай Бог памяти, «дюльфером» и шикарным пинком оттолкнулся от балкона. Мать-мать-перемать, извините за выражение. Парашютная стропа — она скользкая, как последняя падла! Так что даже не успел я собой полюбоваться, как под пронзительный визг Ираиды просвистел до второго этажа. А там и стропа кончилась. Опять судьба Егорова хранила. На излете меня развернуло и я плашмя приложился на крышу жигулей-копейки. Прямо можно сказать — ощущение не из приятных. Но обошлось без переломов. Потом из подъезда вышел Леха — мой старый собутыльник и по совместительству хозяин жигулей. Помог он мне выбраться из капитально вмятой крыши и повел меня к себе лечить — у него там было. В общем, долго и разнообразно мне пришлось Лехе убытки возмещать. А самое обидное — Леха, когда узнал причину моего каскадерства, пошел наверх и вытащил обломок ключа из скважины пинцетом жены, которым она брови выщипывала. Ираида вторым ключом спокойно открыла дверь, и окончательно во мне разочаровалась.

Ах, эта свадьба

Было время, когда меня носило по Союзу, как ветер носит по степям перекати-поле. И вот однажды очутился я в сибирском райцентре, расположенном на диком бреге Иртыша. Сначала я воткнулся в редакцию районной газеты. Но… коллектив там был весь аккуратно постриженный и при галстуках. С перегаром на работу не ходили — брали больничный. А я… В общем, редактор терпел, терпел и сказал в конце концов: «Сгинь с глаз моих! Достоевский, мля…» Ну, я и сгинул. Перевоплотился в рулевого-моториста-монтера судовой обстановки. Занимался я, в основном, покраской бакенов и судоходных щитов. Зато никто с меня не требовал галстука и аромата фиалок.

Подкрадывалась исподтишка зима, и стало конкретно холодать. Мой сосед, бакенщик на пенсии дядя Миша из жалости презентовал мне на бедность овчинный тулуп. Здоровенная конструкция, типа, как у советских сторожей. Но теплый до обалдения.

В связи с непролазной весенне-осенней грязюкой в райцентре этом были деревянные тротуары — из досок. Не сказать, штоб очень удобные — два человека расходились на них впритирку.

И вот иду как-то по такому тротуару, весь из себя в тулупе и малость в благорастворении. Вдруг из-за поворота выскакивает здоровенная сука (как потом выяснилось — и в хорошем и плохом смысле этого слова). Шарахнула она меня по ногам так, што я едва удержал равновесие и не завалился в грязь. В полном возмущении от такой перспективы — тулупчик-то жаль! — отвесил я этой суке пинка от всей души.

Ах, как я ошибся! Вот што значит — не обладать полнотой доступной информации. Собачка эта оказалась главной героиней действа, которое по-научному называется «собачья свадьба». Вслед за ней из-за того же поворота появилась оживленная и возбужденная толпа женихов. Как и следовало ожидать, мой пинок их желанной невесте стал поводом для законного возмущения и неуемной жажды немедленного возмездия. Куда только девалось мое благорастворение. Но я все ж таки успел, подобно перепуганной черепахе, втянуть все торчащее в тулуп. И тут же пал в грязь под натиском мстителей. Сколько минут я пролежал — не знаю. Меня дергало со всех сторон и во все стороны. В голове лежала печальная мысль: «Какой… дурацкий конец…»

Но — рановато я начал прощаться. Не успели отеллы-собакевичи проникнуть сквозь тулуп до… супового набора. Раздались людские крики, и дергать меня перестали. Оказалось, мужики увидели эту свистопляску и кольями наваляли возомнившим о себе женихам по хребтинам. Те сразу забыли о мести и свалили от греха подальше. Меня подняли, я выпутался из ошметков тулупа и повел мужиков в чайную — благодарить за спасение.

Мораль. Прежде, чем дать кому-то пинка — удостоверься, што за поворотом нет толпы доброжелателей.

P.S. А из остатков тулупа я сшил две пары рукавиц. Одну пару обменял на сало, а вторую сам носил.

Защита детей, говоришь?

Прошел тут день защиты детей. Уря, уря, товарищи! Кругом фото довольных малолетних мордашек, напоминания, что дети — это наше будущее, типа, не защитим детей — полная придет хана всему окрестному бытию. А на следующий день главная тема — босая Наденька. Как ей там на нарах Верховной Рады восседается.

В общем, откукарекали, отметились — а там хоть и не рассветай.

Вспомнилась мне история минувших лет. Произошла она в одной деревеньке под Калугой. Я туда вообще-то приехал собирать материал для очерка про егеря, который был буквально изрешечен браконьерскими пулями в процессе защиты лесной живности от беспредела. А в свободное от войны и больниц время этот дядька строил в лесу разнообразные кормушки — и для пернатых, и для… молоком питающих.

Своим приездом я отвлек Еремея — так вот звали егеря — от общественно-полезного труда. Ерема оказался человеком компанейским, и, как он выразился — «не каждый день к нам в деревню корреспонденты из Москвы приезжают». Гуляли мы с ним… насыщенно. Рыбалка, охота, грибы — и перманентное полупьяное состояние. Что еще мужику для отдыха надо? (Я еще, помню, радовался, что, как знал — денег с собой прихватил с запасом.)

Но разговор этот не о гулянке. В местном сельпо водки, как правило, не было. Одно «Биле мицне» — плодово-выгодная бормотуха. Ее еще местные называли — «биомицин». Так что я постоянно затаривался нормальным питьем у местного профи-самогонщика, к которому даже менты из райотдела претензий не предъявляли. Ну, ясно, почему.

Этот самый профи жил с женой и дочкой лет десяти. Жена и отпускала покупателям мужнюю продукцию. Я, конечно, видел синяки на лице продавщицы, но относился к этому философицки. Типа, чужая семья — она ить потемки. Мало ли чего у них там… Да и в поддатом состоянии неохота копаться в чужих проблемах, подыскивать себе на попу вполне возможные приключения.

И вот зашел я к ним в очередной недобрый раз. Дверь была открыта нараспашку, поэтому я для приличия постучал и зашел в дом. Хозяйка сидела на кухне за столом, перед ней стояла трехлитровая банка самогона — как я потом понял. Я нацепил на морду жизнерадостную улыбку и… куда только весь мой хмель девался! Я разглядел, что у женщины разбито лицо, руки по локоть в засохшей крови. И халат тоже весь в бурых пятнах. Сама она пристально смотрела в пустой угол комнаты, и тряслась крупной дрожью. Я как-то автоматом спросил: «А… Степан… где?» Женщина на мгновение перестала дрожать, и, не отрывая взгляда от угла, махнула рукой в сторону большой комнаты. Зашел я туда. Лучше бы не заходил.

Уж на что я вроде бы привычный к… сюрпризам таким, да и нетрезвый в принципе был. Но самогонщик выглядел так… живописно, что меня едва не вывернуло наизнанку. В общем, разделала Степана его благоверная топором, как тушу в мясном отделе. А на кровати лежала дочка. Голышом. Она не шевелилась, но я заметил — дышит.

Вернулся я на кухню и стал откачивать хозяйку. Долго это было и неинтересно. В конце концов общая картина выяснилась такая.

Хозяйка чем-то занималась на кухне, и услышала голос дочери: «Ой, пап, ну не надо!..» А тот… папа басил: «Тихо, тихо. Я тя счас научу свечки катать». Женщина — вспомнил, ее Еленой звали — была готова и дальше терпеть мужнины заскоки по отношению к себе. Но за дочку! Она влетела в комнату и увидела очень неприглядную картину. Даже сказать ничего не успела, как получила сильнейший удар в лицо. А дальше, говорит, как в тумане все. Очнулась — в руках топор, на полу — результат.

Охо-хонюшки-хохо. А дальше вообще свистопляска началась. Пока я из сельсовета тамошнего дозвонился до райотдела, пока менты приехали — Елена с дочкой исчезли. С концами. (Ну, дело прошлое, могу теперь признаться — просквозили они по моей настоятельной рекомендации.) А менты, как буридановы ослы, запутались. Висяк им и даром не нужен был, да еще такой. А тут кандидат сам подвернулся. В смысле, я. А с другой стороны, с журналистами связываться московскими — может таким боком выйти.

В общем, с помощью корефана Еремея отбрыкался я от силовой структуры. А из редакции меня мягко попросили. Сказали — хороший ты человек. Но уж больно непредсказуемый…

Жизнь вместе с народом

Был у нас в нашем районе такой парень — с погонялом Шкипер. Его еще звали — «Мешок с кулаками». А по-настоящему — Саня Усов. Про него потом я читал в газетах, что он в девяностых годах каким-то макаром в правительстве оказался. А в конце шестидесятых он у нас в районе сколотил команду и, как тогда говорили — «капусту рубил». Технологии нет смысла рассказывать рассказывать — их так подробно описывали во всяких детективах — эти книжки были здорово похожи на учебники. Меня Шкипер взял к себе сначала просто, как бойца — он предпочитал непьющих боксеров-борцов. Как я теперь понимаю, Шкипер неглупо готовил себе кадры. Например, если он видел, что у человека не лежит душа к насилию — он его без крайней надобности не принуждал. Пожалуйста, занимайся техникой — авто, радио, видео. Ну, со мной таких проблем не было — меня было хлебом не корми –дай кому-нибудь челюсть свернуть. Шеф наш сам был человеком грамотным, и свою команду всячески подталкивал к учебе. Сам платил за всякие курсы, репетиторов, учебники всякие. Тем, кто сам стремился к учебе, Шкипер даже платил больше! Не раз он при мне говорил: «Откуда я знаю, какой специалист мне завтра может понадобиться! Чем где-то искать — пускай у меня уже готовый будет. Свой, надежный.» Заметив, что по языку и словарю я малость отличаюсь от обычных «быков», Шкипер стал поручать мне работу поинтеллигентнее — не просто морду кому-то размесить, но и объяснить глубокий смысл, подвести, так сказать, теоретическую базу. Шкипер в психологии разбирался. Когда ты знаешь, что уродуешь кого-то не просто так, а потому, что он виноват перед твоим шефом, перед твоей командой — значит, потому, что он и перед тобой лично виноват! У меня в таких случаях результат получался… пострашнее. Ну, ладно. Едем дальше. В те времена поперла мода на русскую старину, в частности — на иконы. Шкипер решил поучаствовать в этом. Не знаю, как он разруливал детали с соседями. Да мне это было и неинтересно. Шеф прикрепил меня к одному алкашонку — бывшему художнику, который что-то понимал в иконах. Прихлебывая «бормотуху», этот спец рассказывал мне, чем отличаются «доски» (так мы их называли) друг от друга, как примерно определить, стоит «доска» что-то, или это — «дрова». Я, кстати, тогда не только «бормотуху» — я вообще никакого алкоголя не употреблял. И не кололся, и дурь не курил. Мне хватало удовольствий просто от жизни — риск, адреналин. И кучи денег. Приятно, конечно, было (как я помню) — идешь по улице — кто-то шарахается от тебя в подворотню, кто-то галопом через кусты ломится. А кто-то, наоборот, летит навстречу поприветствовать. И девочки районные были все мои. Знай, выбирай. Менты — и те козыряли! Шкипер их приручил-прикормил. Ну, ладно. Стал я ездить по деревням, сначала по Подмосковью. Потом, когда выяснил, что до меня в этих местах побывал не один «охотник» — кто под видом музейного работника, кто — как священник или монах (хороший жулик — он всегда артист!) — стал я забираться подальше — на Волгу, а потом и на Урал. Я не мудрил особенно — потолкавшись в очередном городишке-деревеньке у магазина среди страдающих с похмелья мужиков, я пускал в народ «развесистую клюкву» — о парализованной бабушке, о том, что дом у нее сгорел вместе с иконами, а она без них жить не может, а я без бабушки жить не могу, короче: «Мужик! Я тебе — пузырь, ты мне — две иконы!» «Дык… у меня — тока одна!» «Ну, тогда держи чекушку!» Занятие это было для меня денежным, но скучным. Поэтому я в нарушение шефских инструкций никого с собой не брал, ездил один. Иногда я сталкивался с конкурентами — такими же обормотами, как и я — местными или приезжими. А иногда мужички у магазина наезжали толпой в надежде на легкую добычу. Вот тут-то я и развлекался по полной программе. А потом уносил ноги, пока меня не замели местные… силовые структуры.

Шажок в сторону

И вот однажды приключился со мной ляпсус. Дело было под Костромой, в маленьком поселке. Совсем негородского типа. Мужики у магазина уже сообщили мне, что по поселку бродит бригада «охотников» из Костромы. Они ничего не выдумывают, нет у них никакого «прикрытия», просто заходят в дом, блокируют жильцов и снимают со стен иконы. Пакуют в сумки и уходят, не обращая внимания на женские крики и сопли-вопли. Кроме «досок», они ничего не берут. И что интересно — менты им не мешают. (Я сразу подумал — значит, настоящие братки.)

И вот. Стоял я у магазина и втолковывал очередному борцу с религией: «Ну, что ты мне принес, а? Специально ее коптил, что ли? Ничего же не видать на ней. Может, тут девки голые нарисованы, а ты говоришь — икона!» Мужик судорожно ударял себя в грудь кулаком: «Начальник! Провалиться мне… Эт еще с прабабкиных времен! Дом-то — прадедовский, вот эта деревяха и висела в углу, скоко помню!» Я махнул рукой, забрал доску и сунул ему рубль: «На, лечись.» Мужик тут же нырнул в магазин за плодово — выгодным вином, По девяносто две копейки. То-есть, я хотел сказать, плодово-ягодным.

И тут появились они. Конкуренты мои. Было их шесть человек. Все — «качки». А я таких никогда не опасался, Когда слишком много мяса — скорость маленькая. Так что главное — в объятия не попадать и смотреть, чтобы сзади по балде не приласкали. А остальное — пустяки.

Пока они подходили, я неспеша передвинулся к стене магазина и оперся на нее спиной. Где-то с минуту мы молча разглядывали друг друга. Потом один из них — видимо, бугор — по-блатному загнусавил: «Ну че, в натуре, фраер залетный? Че ж ты, не спросясь, по нашим делянам шастаешь?» А я гонял мысли в голове: «После них мне в этом поселке делать нечего. Возвращаться сюда когда-нибудь — тоже незачем. Так что терять-то мне…»

Я мягко оттолкнулся спиной от стены и двумя прямыми правой в голову уложил бугра и рядом с ним стоящего — на одуванчики. Сделав два быстрых шага, левой-правой снизу по корпусу вывел из строя еще двоих. Первая пара лежала без движения в глубоком нокауте. А вторая — оба корчились от боли в печени. Я был уверен, что третья пара, если не свалит отсюда, то уж никак на меня не полезет. Да… Ошибочка вышла. Только реакция спасла меня от неприятностей. Резкий сайд-степ — это в боксе шажок в сторону — и первая пулька из «Марголина» мимо пролетела. От души я этого стрелка достал правой боковым в голову. Явственно ощутил, как хрустнули под кулаком височные кости. Падая, он еще раз бабахнул из пистолета. В небо. Шестой качок окоченел, глядя на ярко-красную кровь, толчками текущую из виска кента, лежащего у его ног.

А этот «Марголин» — он хоть и малокалиберный, а бахнул, почти как настоящий. Любопытствующие зеваки стали подкрадываться к месту представления. Поэтому я счел за благо свалить оттуда по-быстрому.

Как я оттуда выбирался и следы заметал — долгая история и не очень интересная. И на попутках, и на товарняках, и приличный километраж пехом намотал. Выбрался.

Но ляпсус на этом не кончился. Как потом выяснилось, это были действительно авторитетные братки. А главное — тот, кому я жизнь укоротил — был сыном очень уважаемой бандерши — типа, тети Беси из Одессы. Она подняла хай-вай, началось выяснение — кто, что, зачем, почему. И вот тогда-то и прозвенел первый звоночек (на который, к сожалению, я внимания не обратил). Я имею в виду, что меня вычислили. А о моей поездке в те края знало очень мало людей

В общем, Шкиперу сделали «предъяву» — ультиматум. Он должен был отдать меня и отстегнуть бандерше хорошие бабки. Иначе у него забирают район, а сам — вали, куда хочешь, пока при памяти…

Шкипер вызвал меня к себе домой и там немногословно осветил ситуацию: «У меня кишка сейчас тонка — с ними воевать. Деньги-то я отдам. А вот тебя — нет! Хотя — надо бы!» Шкипер свирепо так на меня глянул: «Говорил я тебе — в одиночку не мотаться? Супермен… хренов!» Он с размаху хлопнул ладонью по столу и притих. Потом продолжил: «В общем, так. Вот бабки, бери и иди. Куда у тебя глаза глядят. Я и знать не хочу, куда ты подашься. И никому — ты понял! — никому даже не намекай! Откуда-то они узнали, что это ты там был, в деревне этой? То-то и оно.»

Особой благодарности к Шкиперу у меня не было. Я понимал прекрасно — если бы он меня отдал, то от него бы все разбежались, и никто бы больше не пришел. Такая информация быстро распространяется.

Вот такие пироги. С котятами. Ну, я долго голову не ломал — куда деваться. Я в свое время от армии откосил — купил себе типа порок сердца. А тут сходил в больницу, прошел медкомиссию — здоров! — и в военкомат. А там — милости просим! И — нету меня.

До такого наивного фокуса никто не додумался, как выяснилось. А еще в этой ситуации была такая сатира и юмор — через полгода учебки на Украине меня направили служить в… Кострому! Меня искали по всем закоулкам, даже зоны на всякий случай перешерстили, а вот подумать, что я в кирзачах и х\б расхаживаю у них по городу — до этого никто не смог допереть — ни свои, ни чужие.

Армия для меня прошла легко. Дедовщина эта, беспределы всякие — все мимо меня прошло. А вот рожу я себе там отъел — когда дембельнулся — меня никто не узнавал, даже подружки. Пища калорийная, ешь, сколько влезет; с утра до вечера в спортзале — то с гирями и штангой, то с мячиком и со скакалкой. Офицерня тоже мне жить не мешала — мы с замполитом спарринг-партнерами были.

В отпуск я внаглую поехал в Москву. Особо не светился, так — разузнал, что почем. Шкипер резко пошел вверх, а из старой команды никого почти не осталось — кто сел надолго, а кто — лег. Навсегда.

Лечь бы на дно, как подводная лодка

После армии я вернулся в Москву. Шкипер при встрече — а до него добраться оказалось очень трудно — так вот он в приказном тоне запретил называть себя Шкипером. Я, грит, Усов Александр Сергеевич. Запомнишь, или тебе это на лбу написать? А по бокам у него стояло два худеньких азиата с серьезными глазами.

И у меня хватило ума понять, что мой центнер мяса пригоден теперь только алкашей гонять по забегаловкам. Ушел я от Шкипера с мыслью: «Ох и падаль же ты, Усов Александр Сергеевич!»

Сидя в своей однокомнатной, я перебирал в голове всех, кого мог вспомнить. И, как это было ни печально для меня, я не вспомнил ни одного человека, которому мог бы довериться. Все они либо уже меня продавали — по мелочи, по крупному — не важно; либо вполне, по моему мнению, были на это способны. Соломинкой, которая переломила спину верблюду, стало то, что даже Шкипер — а сколько раз я за него лез на ножи и на стволы — даже Усов Александр Сергеевич ноги об меня вытер, когда нашлась мне замена.

В общем, обозлился я на весь белый свет и стал, как… бродячая собака-одиночка. Злая и одичавшая. И в конце концов — ну, конечно! — начал пить. Здоровье, слава Богу, как у лося было, поэтому литрами водку глушил. Так нет — мало мне этого было. Знал я одного художника — он у нас одно время подрабатывал реставрацией икон. Такой… тихий наркоша. Нигде не светился, никуда не попадал. Ханку в надежном месте брал — дорого, зато спал спокойно. Бывало, какой-нибудь заказ намалюет — типа, рожа с плакатом «Партия — наш рулевой!», бабки хапнет (а ему за эту фигню хорошо платили) и сразу затарится, чтоб надолго хватило.

В общем, пристал я к нему — дай кольнуться. А он от меня и руками и ногами отбрыкивался — есть у тебя, говорит, водка — вот и хлебай! А эту гадость лучше и не пробуй. Я не отставал — не бесплатно же прошу! И наезжал на него — гадость, говоришь, а сам-то не бросаешь! Значит, не такая уж это и гадость! Он, когда это услышал — я хорошо помню, какими глазами он на меня смотрел. До-олго смотрел. Молчал. Потом вздохнул и говорит: «Ладно. Заходи вечером.» Зашел я. В общем, не знаю, что он мне впорол — он потом клялся, что нормальная ханка была, просто у кого-то бывает по первому разу, организм не принимает — и так далее и тому подобное. А я потом к мысли пришел, что он спецом чего-то намутил, чтобы отбить у меня желание даже пробовать. Потому что больше тридцати лет прошло, а я — о-очень хорошо помню, как меня ломало. Двое суток отойти не мог. И — как отрезало. Сколько мне потом предлагали — весь ассортимент — а я при виде шприца только ежился от воспоминаний: «Кушайте эти вареники сами! С волосами.» До сих пор бывает — благословляю в молитвах художника этого. Слава Господу, что уберег меня от этого горя!

И в конопле я тоже ничего не понял. Как-то сидел в компании кавказцев — любителей анаши; пустили они косяк по кругу. Выкурили мы его. Арслан — рядом со мной сидел — посмотрел на меня озадаченно: «А тебя что, травка не цепляет?» Я плечами пожал: «Что-то никаких ощущений. Может, добавить надо?» Арслан забил мне персональную папиросу. Я ее выкурил сам на сам. Ничего. Только что малость башка покружилась. Арслан тогда махнул рукой: «Это бывает. Можешь больше товар не переводить. Не цепляет тебя. Надо тебе жареху попробовать.»

В общем, в конце концов стал я алкашом в чистом виде. Без примесей. И тихо-мирно доехал до запоев.

Жизнь так протекала. Поедешь в какой-нибудь городишко и — стыдно вспомнить. Ларьки бомбил, челноков на гоп-стоп брал. Не брезговал даже собутыльников обирать. Возвращался домой, брал пару ящиков водки, курева, жратвы — и начинал. Первые день-два — как приличный человек. Водка из морозилки, мясо жареное, омлеты-котлеты всякие.

А потом… Сначала готовить переставал, всухомятку питался. Дальше — еду сигареты заменяли. Еще дальше — доза водки уменьшалась до глотка. С постели вставал только в уборную и воды в кастрюлю набрать — попить. Ящик с водкой рядом с кроватью стоял.

Прямо из горлышка делал глоток и через минуту уже был в… виртуальном мире. По-научному говоря. Приключения, фантастика. Эротика, опять же. Как картинка начинает пропадать — нащупываю бутылку и — глоток. Минута — и опять «корова летает, летает…»

И так до тех пор, пока запасы водки не кончались. А пото-о-ом…

Как я тогда жалел, что занимался спортом, что здоровье такое крепкое! Организм справлялся с этими дикими перегрузками, но чего мне это стоило! Ужас! Как минимум неделю я не вставал вообще. Не мог. Даже, извините, мочился прямо на пол. Когда было чем. А за водой ползал. По-пластунски. Как таракан. Да-а… Вот уж потешил я бесов. А они надо мной потешились. С утра до вечера и с вечера до утра — то фильмы ужасов, то мультики-кошмарики; то покойники по комнате ходят, выпить у меня просят. Музыка постоянно играла в ушах, пополам с голосами. А эти голоса мне приказывали… много чего приказывали. Но Господь уже тогда меня хранил. Я трясся от страха, обливался холодным потом от ужаса, но в голове в ответ на приказы голосов вспыхивала ярко-красная надпись: «Не буду! Не буду! Не буду!»

А когда я потихоньку начинал вставать, еще неделю смелости набирался, чтобы на улицу выйти. Всего боялся — машин, людей, собак. От голубей шарахался.

Но… постепенно приходил в себя — и все начиналось по новой. В редкие минуты прояснения мозгов я уныло-равнодушно думал: «Скорее бы кончалась эта бессмысленная тягомотина…»

Но у Господа был Свой план для меня. Не допил я еще свою чашу. Испытания продолжились.

Сколько веревочке не виться

Как-то утром валялся я в постели. Только-только закончился у меня отходняк от предыдущего запоя. А новый начинать было не на что. Надо было собираться с силами и ехать на гастроли.

Кто-то забарабанил во входную дверь. Звонок у меня давно не работал — электричество было отключено за хроническую неуплату. Я прикинул — кто это мог быть? Из дворовых алкашей никто не стал бы долбать так по-хозяйски. Участковый? Был уже на днях. Стук повторился еще громче. Ну, думаю, ладно. Встал, взял в руки бейсбольную биту и прошлепал босиком по коридору. Щелкнул замком и открыл дверь. Передо мной стоял типичный «бык» — спортивный костюм, короткая стрижка и пустые глаза. Он молча сунул мне какой-то конверт, повернулся и дробно простучал кроссовками вниз по лестнице.

Я посмотрел ему вслед, захлопнул дверь и возвратился на кровать. Конверт был не подписан, но заклеен. Я разорвал его и обнаружил внутри крупную купюру и листок бумаги, на котором было написано: «Борян, бери мотор и приезжай по этому адресу. Дело есть. Фунтик.»

Я удивился. Фунтика я знал. Это был детина килограммов на сто двадцать, бывший мастер по водному поло. Последнее, что я о нем слышал — он ходил бригадиром в соседнем с нашим районе. А удивился я вот почему — какое дело у него могло быть ко мне, алкашу? Странно. И причем здесь этот адрес?

Ну, ладно. Оделся я потихоньку, сполоснул морду и, как был с недельной щетиной. вышел на улицу. Адрес, что был написан на листке, мне был знаком очень хорошо — одно время там была штаб-квартира Шкипера. Я решил — не из графьев — на метро доеду. Деньги еще пригодятся.

Увидев вывеску «Сантехмонтаж», я фыркнул. Представил себе Фунтика в роли слесаря-сантехника. «Хозяйка, унитаз менять будем?» У входа стояло несколько «быков». Я прошел свободно.

Внутри контора была очень и очень приличная. Секретарша была аппетитная, но в годах. Таких держат за деловые качества, а не за красивые ножки. Хотя, говорят, бывает и то и то — в комплекте… Мои думки прервались приглашением пройти в кабинет.

Фунтик встретил меня у дверей. Пожал руку и указал на кресло. Он стал еще здоровее, оброс жирком, но морда, в отличие от моей, была свежей и самодовольной.

Поглядев на меня, Фунтик спросил: «Может, похмелишься?» Услышав мое: «Нет.», довольно кивнул: «Ладно, Борян. Не буду вокруг да около. Есть для тебя работа. Покататься на Урал и обратно. Туда — бабки, обратно — камни.» Увидев мою ошарашенную рожу, Фунтик заржал: «Да не брюлики! Обычные булыжники. Типа, уральские самоцветы. Хорошая цена на них сейчас. Малахит, яшма… и тому подобное. Сразу скажу, чтоб не спрашивал — почему именно ты. У меня в основном молодежь. На них по отдельности у меня надежды нет. Либо ширяется втихаря, либо до того спортсмен, что все мозги у него в кулаках. А ты — ты старая гвардия. Кадр проверенный. То, что бухаешь — дело твое. Не путай только с делом. Сгонял в поездку, отчитался — и хоть купайся в ней. Не мне тебя учить. График у тебя будет четкий, приспособишься. Ну?» Я пожал плечами: «Так что, ты теперь под Шкипером ходишь?» Фунтик перестал улыбаться: «Я, братан, из себя большого начальника — для тебя — не строю. Но и ты не суй свой этот самый, куда тебя не только не просят, а даже наоборот. Лады?» Я махнул рукой: «Не напрягайся, Фунт. И меня не напрягай. Когда ехать?» Фунтик хлопнул меня по колену: «О кей. Вот пакет. Здесь адреса и деньги. Приведи себя в порядок, одежку поприличнее. И — послезавтра в дорогу. Билет и деньги на камни у вагона тебе передадут.»

Конечно, будь у меня мозги посвежее, мне бы не хватило ссылки Фунтика на то, что я — старая гвардия. Я бы порассуждал — в честь чего это меня на поверхность вытаскивают? Ведь прекрасно знал, что эти люди никогда и ничего не делают просто так.

Если бы, да кабы… После стольких (и таких!) запоев соображалка была… баран — он и есть баран.

В общем, приехал я в Челябинскую область. Система у Фунта была отлажена четко. Меня встретили, проводили куда надо. Я обменял пакет с деньгами на увесистую сумку с камнями и поехал на вокзал. Сдал сумку в камеру хранения, взял билет (поезд отходил через 10 часов) и пошел шляться по городу. От легкости, с которой я, считай, выполнил работу, расслабуха поперла. И я сделал то, что ни в какие ворота не лезло по любым понятиям. Зашел я в какую-то забегаловку, тяпнул триста граммов водочки, проглотил какую-то сосиску. И, довольный, как слон, вышел на улицу ловить такси. А в голове дурацкие мысли крутились: «Авторитет — он и есть авторитет. Кому-нибудь не отдали бы такое хлебное место. А мне — пожалуйста. Значит — уважают!»

Остановилась около меня машина. Ну, будь я в здравом уме — сел бы я в незнакомом городе в незнакомую машину, где, кроме водителя, еще два кренделя сидят? И у каждого из них — такое доброе лицо. Как у наемного убийцы.

А я вот сел. Довезли они меня до вокзала. Спрашиваю — сколько с меня? Водила говорит: «Да ничего не надо. Вот если только пузырек нам возьмешь? Вон магазин.» Я ему деньги сую — тут на три пузырька хватит. А он свое гнет — здесь, типа, мать моя работает, нам светиться нельзя, потом скандалов не оберешься. Возьми сам, если не трудно. Ну, ладно, не трудно. Взял им пару пузырей, себе в дорогу пару. А водила мне и говорит: «Может, вместе тяпнем? За знакомство? Вон Вася в этом доме живет, к нему можно зайти.» Вот что значит — репа не варит! Пошел я с ними!

Мало что я могу вспомнить из той истории. Одни обрывки…

Помню, этот Вася поставил на стол бутылку «Фанты» — запивать, говорит. У меня еще мысль шевельнулась — если она полная — почему у нее горлышко изолентой замотано?

А потом — сижу на табуретке посреди кухни. Хорошо мне. Один из них потряс меня за плечо и кивнул другому. Тот из угла кухни разбежался и зафутболил ногой мне под челюсть.

Интересно. Помню — раздвоился я. Один на полу валяется, а другой рядом стоит, все происходящее наблюдает. Эти трое нагнулись надо мной — лежащим — один сжал мне руку выше локтя. чтобы вены вздулись, а другой ввел мне кубиков пять какой-то бурды.

Последнее. что осталось в памяти — голос: «Клиент созрел. Выкинем на помойку.»

Здоровая конкуренция — основа успешного бизнеса

Очнулся я от холода. Глаза открыл кое-как, огляделся в полумраке. Лежу я на железной каталке совсем голый. В пипиську какой-то шланг воткнут с пузырьком. На соседних каталках лежали такие же… натурщики.

И тишина. Попытался я собрать мысли в кучку. Не получилось. Лежал, лежал. И крупной дрожью дрожал.

Открылась дверь и зажегся свет. Появились две женщины в белых халатах: «О, гляди, Любаша! Ожил все-таки… киндерсюрприз с помойки. Говорил же Кулагин — у него сердце на троих было рассчитано, а досталось одному.» Они взялись за каталку и, не обращая на меня внимания, покатили по коридору, болтая о своем.

Нда-а… В общем отлежаться-то я отлежался. Челюсть, сломанная в двух местах, кое-как срослась, а вот память моя стала, как у Доцента из «Джентльменов удачи» — «вот здесь помню, а вот здесь… ничего не помню.»

А когда выписали меня из челябинской больницы — как обычно, за нарушения режима — вышел я на площадь перед вокзалом, посмотрел по сторонам и… задумался. Документов — нет. Денег — нуль. Связываться с Москвой не на что, да и незачем. В моей капитально ушибленной башке хватило соображалки понять, что пока мне лучше побыть в покойниках.

Размышления прервал подошедший мужик явно кавказского типа. «Здорово. Ну, что, братан — хочешь хорошо заработать?» Я вопросительно качнул головой: «Не понял. Это насчет чего?» Кавказец усмехнулся: «Чего тут непонятного? На заработки в Казахстан поедешь?» Тут я встрепенулся… и увял. Развел руки в разные стороны: «Документы у меня — тю-тю. Так что…» Работодатель почему-то обрадовался и обнял меня за плечи: «Так это хорошо! То-есть — сделаем тебе документы! Потом…» К сожалению, я — при всем разнообразии моей жизни — до тех пор ни разу не сталкивался с подобным набором на работу и понятия не имел, что такое «камышовый рай» и его филиалы. Поэтому с облегчением вздохнул и с симпатией посмотрел на кавказца — вот и выход из положения, которое минуту назад казалось безвыходным.

Руслан — так звали кавказца — довел меня до автобуса. Когда я влез внутрь, что-то шевельнулось в ушибленной голове. Уж больно странная обстановка была в автобусе. Почти все места были заняты какими-то оборванцами, большая часть которых спала в разнообразных позах. А те, кто не спал — явно были пьяные в драбадан. В проходе между сиденьями стояло два ящика водки. Смотрел, смотрел я на эту картину — так и не понял, что мне не нравится. Махнул рукой, вытащил из ящика полную бутылку и…

Очухались вновь «завербованные» уже в Казахстане, в совхозе под названием

«Новоспасский». Как я выяснил впоследствии, обычно чеченцы покупали бичей в приемнике-распределителе, который был расположен в райцентре. А на этот раз кто–то из них посчитал, что им дешевле обойдется самим сгонять автобус в Россию и там набрать бродяг. Так они и сделали. Но при этом они не учли специфику нынешних времен. Они еще только собирались ехать в Россию, а ментам уже настучали обо всех их планах в подробностях. Поэтому чеченцы даже не успели начать распродажу живого товара — в совхоз прикатил точно такой же автобус — только с ментами — и всех привезенных бичей увезли в райцентровскую кутузку. И уже оттуда местные эксплуататоры набирали себе дармовую рабочую силу.

А насчет меня, спросите вы? А что — насчет меня? Как раз Союз нерушимый развалился, и документы восстановить возможности не было. И — забичевал я на семнадцать лет…

И не морочь людям головы

Вот интересное кино получается… Когда дубасишь кого-нибудь от всей души, еще если он здоровее тебя, или вообще их несколько — охренеть можно, какое удовольствие получаешь. Ходишь потом довольный, как слон. Ага. Но почему дней через несколько, как вспомнишь — так буквально блевать тянет? И нету таких интеллигентных мыслей в башке, типа, человек — венец творения, а я его по стенке размазываю. Нету. Просто тошно — и все тут.

Помню, как приятно было жить под крылом Шкипера. Заходишь в кабак, халдеи наперегонки несутся, коленки сшибают. Пажалста, пажалста, вот здесь вам будет удобнее, осетринка по спецзаказу, для вас придерживали, надеялись, зайдете… И тому подобное. Лабухи сразу все заказы побоку, заводили «Ваше благородие…» А уж девочки такой обстрел глазками начинали, что… мысли путались.

Но — давным-давно люди друг дружке доказывают, что в этой жизни за все приходится платить. В наши времена мобилок еще не было, поэтому связь держали либо малявами, либо… «а на словах велел передать». И вот приносит шестерка писульку от Шкипера. Там имя, фамилия и адрес. И слова «хорошо наказать».

Пошли мы с напарником. Позвонили, дверь сам клент открыл. Он явно нас ждал, потому как очень кислая морда у него была. Зашли мы в хату, а там, кроме жены его, еще двое детей. Лет восьми-десяти. Я, как их увидел, сразу клиенту сказал: «Айда прогуляемся. По свежему воздуху». А он, падла такая, возьми да ляпни: «Не пойду я никуда, убивайте здесь!» Ну, ясный пень, начался… краковяк вприсядку. Баба в ноги нам рухнула, в соплях запуталась. А пацаны отца обхватили с двух сторон молчком, и на нас, как два волчонка, смотрят.

В обшем, драться мне пришлось с напарником. После того, как он жене клиента ногой по голове заехал, а потом схватил одного пацана за волосы. Вытащил я все ж таки подельника из квартиры. Он мне всего наобещал, и мы разошлись.

Потом меня капитально отдудохали… за инакомыслие. И Шкипер на словах велел передать — лучше мне ему на глаза не попадаться.

А потом я узнал, что тот клиент с детьми — он взял бабки у… ну, считай, у Шкипера. Причем на дело. А сам их в картишки продул, свалил на ментовский шмон и думал — выкрутится. Умник, падла…

Я, когда малость выздоровел после воспитания, отловил этого кренделя. На нейтральной территории. Вломил, помню, по самые помидоры.

Это я к чему вспомнил-то? Каждому — свое. Если знаешь, что не способен отнять у ребенка конфету — дык сиди тогда в тенечке и пили лобзиком фанерку. И не морочь людям головы…

Обычный день бродяги

Тот день выдался для меня не особо веселым и удачным. С разрешения тогдашнего эксплуататора Анатолия Михалыча я калымил — штукатурил гараж на соседней улице у ингуша Руслана. Толик потом рассказывал — жалел он, что отпустил меня. Жена его Светка плешь ему переела: «Раз ты такой добрый — сам все делай!»

Сам Толик признавался по пьяни, што мое присутствие его разбаловало. То, что огород полит и прополот, поросята накормлены и у них убрано, двор чисто подметен — все это уже воспринималось, как должное. Замена розетки или выключателя, всякий ремонт — от табуретки до утюга — и даже хозяйской обуви — всем этим занимался я. Поэтому Толик прощал мне и загулы, и то, что я вполне был способен по пьянке что-нибудь спереть и пропить. (Ну, конечно, не то, чтобы совсем прощал. Морду набить — это само собой. Но — не выгонял.)

Завизжали петли железной калитки. (Вот тоже — давно уже смазать надо.) Я вошел во двор. Видок у меня был… живописный. Свежие синяки под обоими глазами; вся одежда заляпана засохшим раствором. Толик похлопал в ладоши: «Самолет летел, колеса терлися. Мы не ждали вас, а вы приперлися! Ну, не человек, а вылитый бамбуковый медведь. Чего на этот раз, Борис Федорович, изволили спереть, что вам такой макияж навели?» Я мрачно посмотрел на смеющегося Толика: «Полмешка цемента пропало, а свалили на меня.» Толик кивнул: «Ну, ясное дело. Руслан сам цемент пропил, а чтоб жена не ругалась — тебя отдубасил. Ладно. Действительно — что Бог ни делает — оно все к лучшему. Сейчас большой бак завалим на бок. Надо всю ржавчину ободрать и по новой покрасить.» Я замялся, переступил с ноги на ногу и нерешительно начал: «Толь… это… я…» Толик развел руки в стороны: «Ваша драма нам понятна. Денежки тю-тю, а головушка — бо-бо. Иди-ка ты, божий одуванчик, в душ. И переоденься. А то, как Доцент из цементовоза. А говорил — порожняком пойдет.» И Толик хохотнул.

Пока я более-менее приводил себя в порядок, Толик принес в летнюю кухню (где я жил) бутылку разведенного спирта и тарелку с салом, помидорами и хлебом.

Я зашел в летник, держа в руках пузырек и клок ваты. Светка перехватила меня по дороге, посочувствовала и дала свинцовую примочку. Толик покрутил головой: «Боря! Ну почему тебя бабы так любят, а?» А я молча смотрел на бутылку. Толик махнул рукой: «Да наливай, че ты на нее смотришь!» Я слегка вздрагивающей рукой взял бутылку, открыл и налил два стограммовых граненых стаканчика. Подождал, пока Толик, приподняв стопарь, врастяжку вытянул его содержимое, и — одним движением выплеснул в рот свой стаканчик. Замер — и секунд десять не двигался, зажмурив глаза. Потом меня всего — от головы до пят — медленно передернуло. Я шумно и длинно выдохнул воздух. Толик только головой покачал: «Тебя бы в кино снять. О вреде пьянства. Глянешь, как тебя корежит — у самого желание пропадает.»

А дальше… все пошло по обычному воскресному сценарию. Мы завалили двухкубовую емкость на бок. Пока я собирал инструмент, Толик принес еще одну бутылку.

Я потихонечку обдирал ржавчину, а Толик сидел рядом на чурбаке — и мы беседовали. Время от времени Толик призывно махал рукой. я бросал скребок, и мы заходили в летнюю кухню, где выпивали по стаканчику, заедали салом и опять занимали свои места — я в баке, а Толик — на чурбаке.

После очередного захода я присел около бака, закурил и сменил тему — до этого мы говорили о рыбалке. «Толь, в следующее воскресенье отпустишь меня с утра часа на два, на три?»

Толик нахмурился: «А чего это ты спрашиваться начал, как пацан? Ты ведь постарше меня! Ты чего здесь — на цепи сидишь? Тебя что здесь — заставляют работать?!» У Толика это бывало. На определенной стадии у него просыпалось чувство справедливости. И принимало кристаллическую форму. «Ты, Борис, такой же человек, как и я! А может… ик!.. тьфу ты!.. а может, и лучше! Совершенно свободный, ты понял? И ваще… Завязывай с этой железякой! Держи… на вот, четыре сотни, два пузыря возьмешь, и сигарет себе. Светка больше не дает, орет, что спирт только на компрессы остался. Ну и хрен с ней… Все, выходной сегодня! В воскресенье грех работать.»

…После добавления еще двух стаканчиков Толик закрыл глаза, надул щеки и сделал выдох: «Все. Я — в люлю… А ты… а ты вали, куда хочешь. Знать тебя не желаю… и звать тебя… никем…» Аккуратно переставляя ноги, Толик удалился. А я убрал все со стола в холодильник — сгоревший, он был вместо шкафа. Посидел, покурил и пошел продолжать обдираловку ржавчины на баке.

Толик появился на дворе к вечеру. К этому времени я не только ободрал бак, но и покрасил его. И даже, с помощью толстого бруса, поставил его на место.

Толик тупо посмотрел на бак, потом на меня. «Боря… У нас чего-нибудь осталось?» Я кивнул: «Полбутылки стоит.» Толик дернул подбородком: «Странно. Где-то медведь сдох. Ты на ногах, бак покрашен — и, что самое удивительное — водка есть. Наливай!» (Честно сказать — оставалась-то целая бутылка. Но я заблаговременно отлил из нее половину в другой пузырь и спрятал. На утро.)

Вы прочитали бесплатные % книги. Купите ее, чтобы дочитать до конца!

Купить книгу