электронная
200
печатная A5
430
18+
Волна и камень

Бесплатный фрагмент - Волна и камень

Объем:
188 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0051-3771-5
электронная
от 200
печатная A5
от 430

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

…не так различны меж собой.

А. С. Пушкин

ПРОЛОГ

Лето тогда было сухим, и в разных местах курился дым от пожаров.

Королева затворилась в Плацентии в конце августа — верный знак, что сроки ее приближались. Тяжелеющее с каждым днем чрево носила она с гордостью, созревая сыном, которого так желал супруг, страна и она сама, потому что ребенок был для нее более, чем дитя — право царствовать. Первые месяцы она перенесла легко, но теперь вот началась дурнота по утрам, накопление воды к вечеру, не давала минуты отдыха ломота в спине. Анна казалась себе неповоротливой и некрасивой, нрав ее, без того не легкий, сделался, как шептались фрейлины, и вовсе несносен. Более всего королеву угнетала необходимость бездействия, затворничества, клетки — до самых родов. Она рвалась душою затеять праздник, охотиться, танцевать, цепко держать в руке весь змеиный клубок интриг двора… и вместо того, почувствовав легкий пинок, положила руку под грудь. Над мутной Темзой в небе не показывалось ни облачка, летний зной изнурял землю.

— Еще чуть-чуть, — прошептала, — мой нетерпеливый принц. Уже совсем скоро.

По лужайке внизу, под окном, возле которого она сидела как бы в дремоте, неслись верхом ярко разодетые лорды, возгласами подбадривая собак. Глаза ее, темные, широко расставленные, чуть раскосые, следили за ними неотрывно.

Младенец вновь повернулся, и мать ощутила пинок под сердце.


***

Лето тогда было сухим, и горели леса, села горели, пожженные татарами, отправлявшимися на Рязань. Великий князь призвал братьев своих, да бояр, да еще людей направил в помощь рязанскому воеводе. При селе Беззубове татары были разбиты, и прогнаны, и без промедления пошли прочь из русской земли. Одно неотвязно смущало умы и сердца. Тогда же, двадцать четвертого августа года тысяча пятьсот тридцать третьего, было на небе знамение на солнце. В первом часу дня верх его стал как будто немного срезан, и затем стало солнце убывать и уменьшилось до трети, стало как ладья, и только к пятому часу пополудни солнце прибыло и стало прежним; на небе же было светло и безоблачно. Люди, размышляя о виденном, говорили, что, верно, будет изменение какое-то в государстве.

Великий же князь Василий Иванович из села Коломенского, от военной ставки, пошел на Москву, и, придя в столицу, отпустил братьев по их уделам. А сам собрался ехать в монастырь живоначальной Троицы и к преподобному чудотворцу Сергию-игумену. Там он с княгинею Еленою вместе и с детьми молился и память святого праздновал. Оттуда, от Троицы, повлеклись в вотчину свою, Волок Ламский, тешиться охотою. Однако до Волока Князь Василий не доехал — начал недомогать.

Появилась в паху, на сгибе, маленькая болячка, с пшеничное зернышко, цветом багрова, и за малое время разрослась, так, что стало трудно ходить. Но погода удалась в тот вторник, и государь приказал на охоту. Позже, как прибыли после полудня в Колпь, расхворался совсем. И вечером на пиру уже едва сидел. С той поры к столу не выходил, ел понемногу в постели, а лекари Фефил Кроткий да Николай Люев прикладывали к болячке то печеный лук, то пшеничную муку с пресным мёдом. Позже на носилках снесли великого князя в Москву через Волок Ламский и Воробьевы горы, то и дело останавливаясь. Болезнь же князь повелел держать в тайне, так как было тогда в Москве много иноземных гостей и послов.

Государев изъян об эту пору источал до полуведра гноя в день, боль была мучительной. Василий уж не мог есть, с боку на бок переворачивался только с помощью слуг. Въехав в город через Боровицкие ворота и помолившись в храме, приказал нести себя в палаты, надиктовал духовную грамоту дьяку Путятину — и возлёг на одр.

Потянулись в палаты к государю и родичи его, и все его бояре, и духовенство с митрополитом во главе. Василий изнемог до крайности, и боли теперь не чувствовал. Запах от раны шел тяжелый, сочилась из нее липкая жидкость.

Предвидя близкий конец, государь возгласил: «Аллилуйя! Как Господу угодно, так и свершается». Приказал старцу своему Мисаилу Сукину и отцу своему духовному Алексию готовить его к постригу в иноки, так как хотел умереть монахом и избавиться от грехов земных. А ночью, незадолго до конца, сказал царь привести старшего сына, Иоанна Васильевича, которому сравнялось три года. Снял с себя крест Петра-чудотворца, и, приложив оный ко лбу маленького Ивана, благословил.

И потом перестал он языком владеть и правой рукой. Так что один боярин, что случился рядом, по имени Михаил Юрьевич, подымал княжескую руку и его крестил, и молился вместо него.

Князь великий отходил, и спешили постричь его. И только свершили обряд — отлетела душа государева. Говорят, сию минуту не стало смрада и горница наполнилась благоуханием. Узнав о смерти Князя, плакали бояре, плакал весь народ и самая земля — так, что от стенаний не слышно было колокольного звона…


***

Едва же на Востоке завершилась одна жизнь, на Западе началась другая.

К явлению принца Уэльского все было готово еще по лету. Королеву уложили на громадное родильное ложе. Эскиз колыбели был поручен самому Гольбейну, в канцеляриях лежали письма, уведомляющие чужие дворы о рождении наследника, курьеры, все в нетерпении, напоминали свору гончих на привязи. Будущие родственники и родственницы ссорились, скандаля о сладком будущем, покуда королева мучилась в родовых схватках, и тонкое лицо ее пленкой покрывал липкий, тяжелый пот. Иностранные послы планировали званые вечера в честь рождения принца Тюдора — принца, непременно, Господи, принца, ибо Англии жизненно нужен был мальчишка, продолжающий собою дерзкую по норову, но невеликую по длительности династию. И более всего он нужен был нетерпеливому, алчному, яростному «доброму королю Гарри», которого, ей-ей, никто при жизни в здравом уме не назвал бы добрым. Сорокадвухлетний рыжеволосый гигант, великий правитель, скверный человек, он сию минуту становился отцом не в первый раз, но тут-то уж был убежден, что точно не промахнется.

Ведь астрологи их так в этом уверили, царственную чету, но кроме астрологов — вещее сердце Анны и неистовое желание Генриха иметь сына. Да и могло ли быть иначе? Столько трудов, столько препон, терний столько пройдено королевой, столько раз король скорбел по умершим своим мальчикам…


Но солнце в небе над Гринвичем в августе стояло словно бы лодкой, светя лишь нижней половиною диска, стояло долго, не померкнув и ввечеру, и это видели многие. И вредоносная эта ладья, принесшая великую печаль в восточные дикие земли, привлекла с собою на запад не смерть, но гибельный обман. Седьмого сентября в Гринвиче Англия обманулась вся — от нетерпеливого короля до лондонского последнего угольщика. Ошиблись пушкари, прибравшие чрезмерный запас пороху для праздничной пальбы, ошиблись ювелиры, портные и золотошвеи, мастерившие колыбель и приданое, ошиблись Говарды, уже делившие места при дворе, ошибся король, навсегда рассорившийся со Святым престолом Петра — и в гневе отменивший его, он, наш бедный король Генрих, но горше прочих, страшнее прочих ошиблась страстная королева — и роковая ошибка эта стоила ей всего: любви, власти, брака, самой жизни.

Ибо королева родила дочь.

ЧАСТЬ 1. ИСХОД

Мир ловил меня, но не поймал.

Григорий Сковорода

Глава 1. Покушение на святое

От сотворения мира лето 7050-е

(от Рождества Христова 1542-е), января месяца 2-й день, Москва


Бежали без огней. Черные фигуры мелькали мимо проулков по кривым улицам, еле уловимые досужему глазу в ночной темноте. Только снег высвечивал то там, то здесь мельтешащие тени, да хором и вразнобой поскрипывали сотни ног: «хрухрухру…». В безлунную пору января, в часы меж волка и собаки, в самое глухое время, когда уж давно все добрые люди разбрелись по опочивальням, а первая молитва еще нескоро, отряды князя Шуйского по прозвищу Немой спешили взять власть.

Лились не наобум: все наперед было схвачено, куплено, улажено. Калитки услужливо приоткрыты, языки колоколов — приторочены вервиями. Пока хвосты вотчинной дружины еще извивались по утоптанному снегу мостовых, голова чудовища, пришедшего покуситься на святое — на помазанного богом правителя, двенадцатилетнего Иоанна Васильевича — окружала палаты великого князя.

Тихо, как во сне, и слаженно, будто красные злые муравьи, окружили — и бросились. Глухие удары, звяканье кирок и ломов, скрежет отдираемого от дерева железа — и вверх по лестницам. Узко дружинникам — в затылок друг другу продавливаются они к покоям малолетнего Иоанна. Навстречу им выскакивают, давят вниз, хрипят и валятся под короткими ударами клинков рынды великого князя и личная охрана опекуна правящего отрока, князя Бельского.

— Живьем брать!

Это снизу, со двора донесся крик. Шуйский-Немой влетел под окна на вороном жеребце, взял поводья на себя, приподнял на дыбы. И крикнул сызнова:

— Живьем!

С дробным перестуком к оконцам светлиц приставляют лестницы, карабкаются. На крепостной галерее неподалеку разворачивают туда, где хоромы, захваченные единороги. Быстро, с должной выучкой каждый отряд занят своим делом. Доносятся лязг, сдавленные крики, и внезапно ночь разрывает пушечный выстрел. Каменное ядро высаживает цветные куски слюды на окне великокняжеского покоя, разносит в шматки кованую частую раму и ровнехонько вылетает с другой стороны через такое же окно. Через сквозную дыру ошарашенный таким удачным выстрелом пушкарь с удивлением видит брезжущий рассвет.

Шум внутри здания внезапно стихает. В окне появляется рука в расшитом золотом кумачовом рукаве. Рука машет боярской горлатной шапкой, а голос — низкий голос воеводы Бельского — рычит:

— Стой! Если не боишься Страшного Суда — охолонись! Не бери великий грех на душу!

Широкобородый и грузный Шуйский-Немой приподнимается на стременах и во внезапной тишине говорит, едва лишь возвысив голос:

— Сдавайтесь на милость и ублюдка Иоанна — вперед, тогда лиха не будет. Подошло ваше время к концу. Андрей теперь Великий князь, в нем истинная кровь Рюриковичей.


***

Первое письмо Томаса Берроу,

капитана торгового судна «Old Piper»,

от сотворения мира лето 7050-е

(от Рождества Христова 1542-е), мая месяца 1-й день,

бухта Св. Николая, что в устье Двины на Белом море.


«Мэри, дражайшая моя супруга, и сыновья мои, Стив и Билли.

Прошёл уже почти год, как мы расстались у пристани, и наш корабль взял курс в открытое море.

Отрадно мне представлять, что вы читаете эти строки и радуетесь — жив и здоров ваш муж. Лишь длинный мой подбородок, за который ты так любишь меня прихватить походя, будто бы еще более вытянулся, лицо мое осунулось от невзгод и дурной пищи, а нос, что так не нравится тебе, любовь моя, еще больше съехал набок. Но здоровье мое не пошатнулось, но крепок мой дух.

Шлю вам наилучшие пожелания. К великому сожалению моему, в этих местах нимало не налажено почтового сообщения с нашим государством, которое отсюда, из безрадостного северного края, представляется мне лежащим чуть не на другой стороне Земли.

Посему единственное условие вашего прочтения сих записок — моё счастливое к вам возвращение, на что я со всей страстностью души надеюсь и на Бога в том уповаю.

Что сказать вам о стране, куда занёс меня и товарищей моих Рок? Некоторые слышали про Московию, мало кто видел, и вряд ли найдется такой смельчак, который заявил бы во всеуслышание, что до конца понял удивительных жителей этой земли и их диковинные обычаи.


Начать следовало бы с того, что видом своим московиты вовсе нам не подобны. Бороды имеют неряшливей и обширней, чем принято в Лондоне по последней моде, одежду совершенно не носят в талию, не открывают ноги. И женщины, и мужчины силуэтом более напоминают церковный колокол, нежели песочные часы или чашу для вина. Это связано, мыслится мне, с тем, что климат здесь отнюдь не столь мягкий, как в нашей благословенной Богом земле. Обширная одежда и густая заросль на лице, очевидно, помогают держать у тела тёплый воздух, несомненно, способствующий сносному существованию в морозы. Предосторожности сии отнюдь не лишние, поскольку зима здесь продолжается до семи месяцев в году.


Отправившись в путь из гавани, мы всё время держались северных румбов, правя в Берген, дабы, как ты знаешь, совершить мену сукна на звериные шкуры. И далее, когда понесла нас буря, компас держался тех же румбов. Однако после Нордкапьего мысу (который московиты-поморы называют Мурманским) относило нас уже на восток, а потом, избавившись наконец от властной руки западного ветра, повернули мы поскорее на юг, надеясь кружным путём выйти в наши широты и отыскать путь домой. К тому же, не имея тёплой одежды, мы страдали от погоды, а надо тебе сказать, милая Мэри, что и в августе хлестал нас в этом море, которое называется в Московии Белым, снег.

Но и на юге, в устье реки Двина, куда мы, наконец, после недели наблюдения пустынного берега, пристали, измученные, с разорванным такелажем и повреждённым рангоутом, почти без запасов вина, масла и провизии, и были приняты в поселении, носящем имя Святого Николаса, такое же, как и монастырь неподалёку, так вот, и здесь было отнюдь не жарко, а умеренно, несмотря на то, что и осень ещё не началась. Но самое удивительное, что и потом, когда меня под охраной отправили по приказу местных власть предержащих пред очи управителя этой земли в Москау, что находится по крайней мере в пятистах милях южнее, веришь ли, милая Мэри, и там, на широте Парижа, стояли такие холода, что птицы лежали мёртвыми, из многочисленных труб валил не чёрный, а белый дым, а причудливые шлемы стражников (называемые «айрихонка») покрывал слой инея.


Мэри, я был несчастен вдвойне в Москау. С одной стороны, я был измучен дорогой, которая продолжалась около месяца, нос мой был красен, шелушился и источал ежечасно фунты слизи от постоянного холода. Я три дня по прибытии не чувствовал пальцев на ногах и, стыдно признаться, собственного седалища, поскольку не вставал с него долгие недели. С другой стороны, оказалось, в Московии как раз в разгар зимы 1542 года, как раз перед моим прибытием, приключилось что-то вроде восстания. Насколько я мог понять, законный король, Иван был удалён от двора в пользу его двоюродного брата, также малолетнего, посему был определен регент. Языки шептали, что сей регент — узурпатор, и в городе было, скажу прямо, неспокойно. Некоторое время (12 или 13 дней) до меня не было никому дела.


За эти дни я дал себе труд выяснить точно, какова политическая ситуация в городе и стране. Поскольку чутьё подсказывало мне, что это в моем положении — отнюдь не праздное знание, что от этого может зависеть благополучие моё и команды моей. К счастью, переводчик-«толл-матч», приставленный облегчать моё общение со стражниками, слугами и прочими, оказался куда более словоохотлив, чем велит ему его положение в государственном механизме. Особенно способствовало тому крепкое вино, которого в доме, где нас поместили, было всегда в достатке. Мешая vodka и braga так же лихо, как латинские слова — с английскими, германскими и русскими, человек сей поведал мне то, что я сейчас подытожу.

В Московии случилась радикальная смена власти. Семена смуты были посеяны, когда в 1533 году от рождества Христова умер король Василий (то есть Бэзил) Третий. На престол взошел сын его Иоанн (Джон) Четвертый, от роду трех лет. Регентствовала при нем мать Елена Глинская. Она уже несколько времени имела фаворита c фамилией Овчина, что означает Шкура Овцы. Слухи о том, что Иоанн — бастард, только подливали масла в огонь. Клика правила года четыре, устраняя претендентов на престол, родственников малолетнего государя. Однако Елена неожиданно скончалась, возможно, от яда. Этим воспользовался клан герцогов Счуйски. Род этот, надо сказать, не менее, а даже более знатен, чем род правящий. Посему они взалкали власти. Осознав, что момент удобный, они начали борьбу за влияние при дворе, и, добиваясь оного, устранили и Овчину, и его приближенных. Кровь продолжала литься. Далее клан Счуйски начал, по сути дела, бороться за власть как таковую, уже в обход малолетнего короля. Все это в точности напоминало приход к власти дома Ланкастеров. Таков был конец первого акта трагедии!

Глава клана Счуйски — постарайся, милая женушка, не запутаться — еще один Иван. Главными соперниками клана после смерти Елены и Овчины оказались герцоги Белски. Будучи отправлен в темницу, глава дома Белски (ты не поверишь, Мэри, его тоже зовут Иван!), тем не менее, склонил на свою сторону чашу весов, выбрался на волю, сбросил Шуйского с постов и занял его место при короле Иоанне Четвертом. Это было менее двух лет назад. Таков был исход второго акта этой трагедии, а теперь представляю новых актеров третьего акта. У короля Ивана два близких родственника, из тех, что выжили. Младший брат, слабоумный. И кузен, Эндрю, или Андрей, Старицки. На него и поставил в династической борьбе герцог Счуйски. Белски же стоял за короля Иоанна, поскольку, помимо прочего, является его родственником. Несмотря на разительную разницу в возрасте они — троюродные братья или, по местной терминологии, «сестричи».

Меж тем Счуйски удалился в свои владения, чтобы вынашивать план мести. Злые языки поговаривают, что Белски, забирая бразды управления двором, круто избил Счуйски, нарушив неписаные законы. И тот обозлился сверх меры не только на обидчика, но и на самого малолетнего повелителя, который разделил позицию герцога Белски. И ежели до того Счуйски удовольствовался бы ролью распорядителя при правящем государе, то теперь решил стать королем единолично. Для того он устроил мятеж в этом январе.


Напомню тебе, что волею судеб в этот момент я как раз ехал из бухты Св. Николая в Москау. Герцог Белски был заключён в один из отдаленных монастырей, Иван Четвертый де-факто низложен и отправлен в монастырь не столь отдаленный, что посвящен Троице и местному святому Сергею. Попытка же междоусобицы была пресечена с помощью обильных казней сторонников юного короля Иоанна.

Но вернусь к моим приключениям. Время шло, и через две недели по прибытии для нас был устроен прием в крепости Кремль, которая является сосредоточением местной власти. Там я увидел, наконец, загадочного герцога Счуйски. Это оказался обширного телосложения белобородый человек, на пороге старости, но еще крепкий. На лице его выделялся большой чувственный рот, будто выражающий вечную брезгливость, а упрятанные в сети морщинок голубые глаза были внимательны и цепки. Герцог принял нас, будучи роскошно одет, окружен пышной свитой, но разговор продолжался недолго. Отчасти в силу занятости регента, на которую он с сожалением сослался, отчасти по причине языковых трудностей, поскольку то, что говорил я, кое-как перехватывалось знатоками шведского, германского и латыни, передавалось Счуйски русским языком. Ответы оного, в свою очередь, претерпевали подобные перипетии. За неполный час столь неторопливого общения мы едва обменялись приличествующими случаю формулами вежливости. И хорошо еще, что я, как ты знаешь, немного владею немецким и еще в детстве освоил латынь, иначе не представляю, как мы вообще поняли бы друг друга.

Я, признаюсь, был польщен и смущен высокой ролью посла, на которую даже в мечтах не претендовал. Местные же власти, несмотря на отсутствие у меня достаточно веских верительных грамот, официальных бумаг от монарха моей страны, подобающих спутников, по всей видимости, относились ко мне с высокой степенью почтения.

Церемонно выпрямившись и внимая речам Счуйски, я, тем не менее, не мог не оценить некоторой иронии ситуации — не совсем посол встречается с не то, чтобы королём. Причем оба с кажущейся беспечностью делают вид, что так и должно быть. Мэри, представь, что я рассказываю это, улыбаясь. Жаль, что не придуман еще способ передавать улыбку в письме. Не рисовать же ее каждый раз на бумаге, прямо между словами!

Когда же мы вернулись мы в наш особнячок на Гранатном «переулке» (маленькая стрит, соединяющая большие), чувство оторванности от мира и бесперспективности положения только усилилось. Как нам было попасть обратно к кораблю? Вокруг зима, огромная чужая страна, и я в столице, из которой нас не собираются выпускать! Жена моя, я был на грани отчаяния! Но совсем скоро всё очень сильно изменилось, о чем поведаю тебе далее».


Глава 2. Две бороды

От сотворения мира лето 7050-е

(от Рождества Христова 1542-е),

мая месяца 1-й день, Белоозеро


«Бельский, Бельский… Непрост ты. Страстен, бурен, даровит, воевода хороший. Но спесив и властолюбив, не отнять… Кто еще дважды (дважды!) брал в осаду Казань и добивался, чтобы ханы только что не на коленях ползли на переговоры, готовые выполнить любые условия московитов? И кто еще умудрялся по возвращении получать разносы от великого князя, обвинения в гордыне? Наплодил врагов в Москве, те под него не покладая рук копали, а ему плевать, хоть и бит бывал не раз. Как брат твой, Семён, заговорщик, в Литву сбежал, кого бросили в темницу? Тебя! Четыре года на хлебе и воде, а ведь, по справедливости — ни в чем не был виноват, крест царевичу Иоанну целовал истово, искренне. Освободили — притих? Как бы не так! Ломал, ломал нас, Шуйских — и таки выжил прочь из великокняжеских покоев. И настал твой час. Что хотел — то и делал. Решил даже предателя Семёна вернуть в Москву добром — выслал в Крым обоз с дарами, послов отправил с просьбой отпустить родственничка. Да случилось так, как ни в одной сказке не сочинить: на полпути столкнулся русский отряд с войском Сахиб-Герая, которого Семён уговорил напасть на Москву. Вместо подарков и любезностей угостили крымчаков саблями да пищалями. С тех пор о Семёне Федоровиче — ни слуху, ни духу, по всему видать — погиб. Собаке — собачья смерть. А Бельский Иван, хоть и попал впросак, сделал вид, будто ничего и не случилось. Эх ты, борода торчком, чёрт тебя за ногу…

Вот так и обстояли дела еще в прошлом году. Отрок Иоанн Васильевич вроде как Московией управляет, но им самим Иван Фёдорович Бельский крутит на пару с дружником своим, митрополитом Иосифом…

Добился, шельма, своего? Как бы не так, как бы не так… Правда-то моя оказалась, сила — моя. А ты, дружок — здесь, на Севере, прохлаждаешься. И что хочу, то и сделаю с тобой. Только убить тебя — было бы и просто, и глупо. Ты мне по-другому послужишь. Я не то, что двух — трех, а то и четырех зайцев вместе с тобой убью…»


Так думал, трясясь в возке по не подсохшим еще после весенней распутицы ухабам, боярин, ближайший советник великого князя Андрея Старицкого, а по существу, правитель земли Русской — Иван Шуйский. А за окошком, будто в противовес тяжёлым мыслям князя, играла на солнце светлая и лёгкая северная природа: дымчатые берёзы, замшелые ёлки, заливные луга. Дорога извивалась и пропадала в рощах, забиралась на пологие пригорки и ныряла в сырые низинки, а вела — далёко от столицы, в Белозёрский монастырь.

Имел право, пожалуй, Шуйский торжествовать — сейчас-то сила и вправду его. В одном обозе с ним, там, в хвосте, под усиленной охраной верных новой власти всадников трясется сын великого князя Василия Иоанн. Ни войска сейчас за ним, ни боярской партии, только одного слугу, постельничего, Истому Безобразова, и оставил при нем Шуйский — сопли малолетке подбирать. Едет-едет ублюдок-князюшка все дальше от Москвы, и, если все Шуйский сделал правильно — обратно уж не вернётся! А тёзка Ивана Шуйского, главный соперник, Иван Бельский, сидит в Белоозере в заточении и смерти ждёт.

«Только уходит сила. Если ничего не сделать вот прямо сейчас — совсем может уйти. В стране смута, волнения, сторонники колеблются, противники вот-вот объединятся и тогда конец Шуйским, конец! Не все, вишь, поверили, как надеялись князья, будто бы Иван и младший брат его — не Рюриковичи вовсе, а ублюдки Глинской от красавчика Телепнёва-Оболенского. Не все крест бросились целовать истинному Рюриковичу Андрею Старицкому, не все поверили невинным овечкам Шуйским, мол, они не власть, они лишь при власти… Мне теперь и с Иваном поди разберись, и убогий младший брат его, Юрий, хоть туп, глух и нем от рождения, мешает одним только своим существованием. А как было бы хорошо без этих наследничков, а? Хотя, как знать, не будь необходимости опекать до времени царя-недоросля, подобрались бы мы, Шуйские, так близко к настоящей-то власти?

Однако, еще посмотрим, чья возьмет. Шуйские соображают быстро, особенно если, того и гляди, бороду подпалят. Попал на свадьбу — пляши. А плясать мы будем красно, с коленцами…» — думал Шуйский, безотчетно продирая короткими перстами серебристую бороду свою. — «Вот только бы согласился на мои предложения дружок Иван Федорович Бельский. Впрочем, сейчас я ему кошка, он мне мышка. Все будет по-моему, даст Бог».

И Шуйский перекрестился на как раз показавшиеся одесную из-за хвойного гребня купола Успенского собора.

Смотрел из окошка своего возка на вырастающий вдали монастырь и богато одетый отрок с чуть заметным черным пушком под орлиным носом — Князь Иоанн. Не по годам высокий, обогнавший в росте большинство взрослых, он ссутулился, выглядывая в окошко. Не рассеяно, как Шуйский — во все свои темно-ореховые, навыкате глаза глядел. Для него Кирилло-Белозерская обитель имела особое значение.


Немногим менее четырнадцати лет назад сюда прибыли на богомолье его будущие родители. Василий и с первой своей женой оказался бездетен, и со второй, Еленой Глинской, долго не мог родить ни сына, ни даже, на худой конец, дочь. Битвы с попами, противниками развода и повторного брака, уже казались зряшными. Отчаявшись, правящие супруги бросились бить поклоны по монастырям. Это принесло плоды — не в первом и не во втором монастыре, а именно в Кирилло-Белозёрском. Так, по крайней мере, считал Князь Василий.

Вот они, храмы, что достраиваются сейчас в честь дарования наследника, уже видны отсюда, с поворота дороги. Один — Архангела Гавриила (с приделом, названным Еленинским — порадовать жену), второй — именной, в честь небесного покровителя, Иоанна Предтечи. Василий щедро дал денег не только на церкви. Как на дрожжах взлетела каменная стена без малого в шестьсот сажен длиной — почти такая же протяжённая, что и в главном монастыре Руси, Троице-Сергиевском. Подвластных монастырю сел и деревень стало гораздо больше. Считай, все густонаселённое побережье Шексны отошло монахам. Крестьян монастырских стало свыше десятка тысяч. Кладовые и сокровищницы расходились по швам от богатств.

Всем этим монастырь был обязан Иоанну, так удачно родившемуся вскоре после великокняжеского богомолья. И, наоборот, благодаря молитвам братии, верил Иоанн — он и появился на свет. Странная ирония судьбы: возможно, сживут его со свету тоже в этих местах. Помогшие рождению — воспрепятствуют ли смерти?

А ну как не убьют, если только заточат? Монастырь уже привык принимать высокопоставленных узников — князь Патрикеев сидел тут еще в прошлом веке. Но то был хитрец и вор, даже в сказках пройдоху Лису стали с тех времён называть Лиса Патрикеевна. «Стану ли я самым великим и самым невинным сидельцем в этих стенах?» — думал Иоанн. И вдруг накрепко решил для себя: «Ежели буду спасен, вознесусь на царство — на склоне лет постригусь сюда в монахи, как и мой отец сделал перед смертью своей, клянусь в том Богу!»

Однако ближайшую судьбу малолетнего Князя знал только его злой гений, боярин Шуйский. А в его планы делиться сведениями с попутчиком не входило.


Конный поезд между тем втянулся в Святые ворота и растекся надвое. Повозки, сопровождающие Иоанна, уклонились к скромным гостевым кельям. Краснокафтанная охрана без лишнего шума спешилась и заняла посты, перекинув удила монахам, которые споро повели коней к стойлам: будто сызмальства занимались приёмкой конвоев. Возки же свиты Шуйского направились дальше направо, к белоснежной, с нарядными наличниками у маленьких окошек Казенной палате. Регент, не дав себе и минуты на отдых, скорым шагом поднялся к знаменитой на весь православный мир книгописной мастерской. Из «мирских» построек монастыря она была самой светлой и просторной. Там уже ждал Шуйского узник, опальный князь Бельский.


На человека неподготовленного Бельский производил впечатление неизгладимое, не сказать — устрашающее. Войдя, Шуйский увидел, что с последней встречи Иван Федорович изменился немного — разве что круглое пузо его почти рассосалось. Шапка Бельского валялась на лавке, и бритый на военный манер череп боярина отсвечивал синевой, как ясный день. Знаменитая же борода торчком растекалась смолью от самых глаз, будто тёмная ночь. Все, что промеж, похоже было на грозу — глаза сверкали, брови похаживали, в общем, сразу было видно, как рад Бельский «старому другу». Шуйский, однако, сделал вид, что не замечает смурого вида белозерского сидельца, разбежался к нему, растянул улыбку к ушам:

— Здрав будь, Иван Федорович! Давно не виделись, а?

— И еще бы не видеться, Иван Васильевич, — отвечал Бельский.

— Ай-ай, князь, всё язык твой никак не унимается. Ну, да я не серчаю. Не злобливый ведь, только добра желаю. Тебя кто от каменного мешка освободил? Я. А кто тебя от греха подальше сюда укрыл? Опять я. Не будь меня — глядишь, зимой этой и укокошили бы тебя случайно камнем по голове или пистольной пулей. А?

— Не устаю благодарить тебя за это, добрый князь, бью Господу поклоны что ни день. Благо, место ты мне определил удачное, к Богу близкое, достучаться проще, особливо если об пол лбом!

Бельский подстроился под ядовито-шутливую манеру разговора без малейших усилий. Он прекрасно ее помнил — Шуйский был умён, а потому не боялся напускать на себя глупый вид. Взять хоть это шутовское «а» в конце чуть не каждого вопрошания… Много умников на эту манеру попались, но вот тут еще посмотреть надо, кто кого переговорит. Бельский думал об этом, пока гость, пыхтя и припадая на ногу, стряхивал с себя шубу, ставил на скамью шапку, садился к столу. В тесное окошко просторной бревенчатой кельи бил яркий свет, в луче этом носились пылинки. Так и расположились — по обе стороны луча. Шуйский сцепил руки замком, навалился на столешницу, стал серьёзен:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 430