электронная
40
печатная A5
468
18+
Волчий фьорд

Бесплатный фрагмент - Волчий фьорд

скандинавское фэнтези

Объем:
286 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-5480-7
электронная
от 40
печатная A5
от 468

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

За конструктивную критику, ценные советы и помощь в источниковой базе автор выражает благодарность


Марии Семёновой

Андрею Балабухе

Анастасии Шалагиновой

Льву Прозорову

Александру Сидоровичу

Александру Мазину

Светлане Тулиной

Любови Шушуновой

Александру Витенбергу

Марии Акимовой

Евгению Салтыкову (Сигвальду Годи)

Андрею Николаеву (Харальду Сваргсену)

Ольге Яновской

Владимиру Калуцких

Вере Чигариной

Татьяне Берцевой

ПРЕДИСЛОВИЕ

Роман «Волчий фьорд» — лишнее подтверждение тому, что талантливый автор может любой сюжет повернуть неожиданной стороной. Главный герой романа — волк-оборотень, жертва озорства и коварства северных богов — отличается и от Волкодава Марии Семёновой, и от Огнеяра Елизаветы Дворецкой.

Он подросток, влюблённый в невесту своего брата. Но вражда между братьями — тягчайшее преступление в родовом обществе. Судьба в лице колдуна предлагает неожиданный выход: в герое пробуждается родовой дар оборотничества. Человеческая сущность героя по-прежнему испытывает влечение к недоступной для него женщине, но уже очищенное от всего «звериного», «плотского», «земного»: всё это становится достоянием его волчьей сущности и изливается в плотскую страсть к волчице, а образу невесты брата достаётся только всё «возвышенное», «духовное», «небесное»… Подобный герой — абсолютный диссидент в древнескандинавском обществе, хоть и получившем прививку христианства, и потому вызывает резкое непонимание окружающих.

Помимо основной сюжетной линии в романе есть и много других. Все традиционные для скандинавских мифов и саг мотивы — вынесение младенца в лес, кровная месть как восстановление вселенского равновесия, меч на ложе между влюблёнными как символ целомудрия, жертвоприношение как залог удачи — обнаруживают в себе новый, неожиданный сюжетный потенциал.

Интеллектуальному читателю доставит удовольствие узнавание тех или иных мифологических мотивов. А ведь помимо древнейшего пласта мировой культуры в романе рассыпаны скрытые цитаты из современной литературы, живописи, кинематографа — от Константина Васильева до Ингмара Бергмана.

Можно бы синтезировать для подобного жанра ещё одно название — «интеллектуальное фэнтези», но этим мы рискуем отпугнуть простого читателя, для которого главное — приключения, любовь, превращения, битвы — всему этому тоже немало уделено внимания на страницах романа.

Можно переадресовать новому автору слова, сказанные критикой о Марии Семёновой: читать этот роман необходимо даже тем, кто далёк от литературы жанра «фэнтези».

Алексей Ахматов

Глава 1. ЧУЖАЯ НЕВЕСТА

***

Как требует обычай, Сигмунд Трюгвасон сперва побрызгал из рога на очаг, благодаря добрых духов дома за гостеприимство хозяина. Огонь испуганно зашипел и почти угас, но тут же встрепенулся и начал с новой силой поглощать берёзовое полено. Жертва принята. Сигмунд приложил к губам холодный край рога, оправленный в потемневшее серебро. Отпив, задержал взгляд на искусно вычеканенном узоре. Затем открыл рот, чтобы поблагодарить хозяйскую дочь за заботу и спросить её имя…

И напрочь забыл, где находился и что собирался сказать!

На пристани Ингвифьорда он не обратил на эту девушку внимания: мало ли красавиц, увидев парус драккара, высыпало на берег — высматривать судьбу! И она, дочь Синфьотли Арнарсона, ничем не отличалась от них. Разве что шёлковая тесьма да выпуклые узорчатые фибулы на груди позволяли признать в ней дочь богатого человека. А в остальном обычная девушка. Ни ростом, ни статью не отличалась от других… Но почему же теперь его словно огрели по голове чем-то тяжёлым, и очертания вещей стали слегка размытыми?

Сигмунд продолжал делать всё, что полагалось гостю: прикладывался к чашам, жевал, улыбался, отвечая на застольные шутки. Он не забыл и о поручении отца своего, хёвдинга Трюггви Мудрого — передать хозяину приглашение к совместному походе против дэннов… Но всё это — слова, лица, действия, яства, напитки — будто плыли мимо или сквозь него. В голове стоял лёгкий звон; дом и люди казались невзрачной оправой для драгоценного камня, которым было лицо этой девушки. Альдис. Альдис Синфьотлисдоттир, — повторял он без конца её имя.

Может, она подмешала в пиво приворотного зелья? Сигмунд наверняка бы так и решил, если бы не заметил на тонком девичьем запястье золотого обручья — знака недавней помолвки. Кто же он, этот счастливец? Отчаянный викинг, чьё имя навевает страх на все прибрежные народы? Или крепкий бонд и удачливый купец, никогда не плававший дальше торга в Бёрге? Молод ли он? Или старик, чьё богатство и власть позволили ему не только возмечтать о таком сокровище, но и сделать мечту явью? Любит ли Альдис своего жениха или ни разу не видела до свадьбы, и всё решил богатый выкуп?

И ведь ничего уже не поделать, не обратить время вспять! Не подойдёт же он к отцу девушки со словами: погоди ты со свадьбой дочери, я привезу тебе выкуп ещё богаче. Можно только умыкнуть невесту из родительского дома, но для этого надо, чтобы она сама его захотела! А она больше ни разу за весь день не взглянула в сторону гостя… Для чего тогда жить?

Сигмунду стало душно и тошно, он вышел из дома. Не глядя под ноги, несколько раз споткнувшись то ли о камни, то ли о брёвна, вышел он на берег.

Под луной блестели мокрые водоросли, обнажённые отливом, но вдали уже белела кромка наступающего приливного вала. Корабль, накренившись на один бок, терпеливо ждал, когда море вернётся, подлезет под киль и приподнимет лёгкое деревянное тело, натянув якорную цепь… Сигмунд дошёл до края длинной бревенчатой пристани, возвышающейся над обнажившимся морским дном.

Как же быть? Сигмунд знал, что его душа отныне навсегда обручена с Альдис. Она, его душа, не хотела знать о решении, принятом отцом девушки. А как душа с телом будут жить врозь?

Услышав за спиной лёгкий шорох, Сигмунд оглянулся.

Она! Та, которую он уже счёл навсегда потерянной для себя. Стоит на пристани, теребя кисточку пояса, и не смеет поднять взгляд. Сигмунд жадно впился глазами в нежное, словно тающее во мраке, лицо с чуть выдающимися скулами.

— Ты? — Смог лишь он выговорить, не веря глазам.

Альдис молчала, наматывая на палец кисточку и вновь разматывая. Взгляд её был прикован к земле. Дыхание вдруг сделалось частым и прерывистым.

— Забери меня отсюда…

Теперь пришлось усомниться и в собственном слухе.

— Ты хочешь убежать со мной? Против воли отца?

Подбородок у девушки задрожал, она заговорила быстро и неразборчиво: клокотавшие в горле рыдания затрудняли речь. Её выдают замуж. За Энунда хёвдинга по прозвищу Неуязвимый. Нет, отец, конечно, любит её, но Энунд очень богат, и породниться с ним — завидная доля, он ещё три зимы назад приезжал к ним, осыпал подарками, слагал в её честь хвалебные драпы…

— Я очень боюсь этого Энунда, — закончила Альдис свой сбивчивый рассказ, — разные слухи о нём ходят. Ты же мне сразу пришёлся по сердцу, но я не хотела навлечь на тебя отцовский гнев…

А Сигмунд уже молча прикидывал в уме всё, что ему предстояло: как умыкнуть, как держать потом ответ перед отцом. Правда, признанию он не поверил: в её положении и горный тролль покажется краше светлого альва. Но какое это имеет значение, если она в беде, и он один может ей помочь?

— Возвращайся в дом. — Коротко приказал он. — И пусть работники выкатят из погреба ещё три бочки с пивом. Сама жди, когда все уснут, а потом выходи на пристань.

Девушка поспешно кивнула и повернулась с такой готовностью, что её распущенные волосы чуть не хлестнули Сигмунда по лицу. Он проводил её взглядом и снова повернулся к морю.

Ветер дул с берега, замедляя приближение прилива, взбивая пышную пену на гребне надвигающегося вала. Значит, будет попутным. Вот как! Несколько мгновений тому назад Сигмунд счёл свою жизнь завершённой. И вдруг удача круто повернулась к нему лицом. Всё сошлось. Все боги, всё мироздание — от ветра до вон той трепещущей звезды — на стороне Сигмунда. Сам мировой ясень Иггдрасиль склонил ветви к его ногам! Хорошо-то как!

Пир закончился далеко за полночь. Синфьотли Арнарсон к тому времени уже давно спал. Кто-то из родичей и хирдманов хозяина лежал на лавке, иных сморило прямо за столом. Вот чьё-то громадное тело в синем кафтане грузно обрушилось на земляной пол, но упавший человек не проснулся, а лишь засопел измазанным в каше носом, зачмокал лоснящимися от жира губами…

По знаку своего предводителя сигмундовы люди быстро поснимали со стен оружие и направились к берегу.

У пристани их ждала Альдис, закутанная в тёплый плащ. Зеленоватые глаза смотрели из-под наброшенного на голову плаща сосредоточенно и взволнованно. Перед ней лежал мешок, скрывавший за грубой холстиной что-то круглое и твёрдое. Колесо прялки, догадался Сигмунд. Вещь, которую девушка берёт с собой в качестве приданого, когда переходит в дом мужа… Мужа! Она сама изъявила согласие, и теперь никто ему не помешает.

Море уже вернулось в свои первоначальные границы. Волны шлёпались о бревенчатый настил пристани, возле которой покачивался драккар.

— Будет о чём береговой страже, увидевшей наш корабль с утёсов, думать до наступления утра. — Весело сказал Сигмунд, протягивая руку Альдис. — Стоило, скажут, плыть полмесяца, чтобы погостить полдня!


***

В доме хёвдинга Трюггви Мудрого сегодня было многолюдно и весело. Неделю назад младший сын Рагнвальд вернулся к нему из дома воспитателя, где провёл семь долгих зим и лет. По этому случаю хёвдинг и затеял добрый пир.

Год выдался против обыкновения очень щедрым: ячменя хватило не только на пиво, но и на круглые плоские лепёшки, лежащие на длинном столе горками. Деревянные и гляняные миски были заполнены перламутровой рыбой, золотистой капустой, красной брусникой. А над всеми этими яствами возвышался, точно вождь над хирдманами, огромный, зажаренный на углях вепрь.

Расторопные рабы только и успевали подкатывать бочки с пивом и скиром. Они поглядывали на стол: скорее бы гости разошлись, и в их распоряжении оказались недоеденные яства.

Трюггви Мудрый, среднего роста муж с темно-русыми волосами, подстриженной бородой и слегка раскосыми глазами, сидел на хозяйском кресле промеж двух резных столбов. Противоположный край стола — место, предназначенное для именитых гостей — сегодня занимал светлобородый Скегги Ранарссон, воспитатель Рагнвальда. Он получил прозвище Купец за то, что приобрёл своё немалое состояние торговлей, прибегая к мечу лишь для защиты от набегов. Но, несмотря на мирный нрав и добродушную наружность, он считался искусным бойцом, и потому Трюггви доверил ему воспитание сына.

На длинных скамьях вдоль стола сидели хирдманы и гости Трюггви Мудрого, и ближе всех к хозяйскому креслу — Бьёрн Сигватссон, бодрый краснощёкий старик с длинными усами, напоминающими клыки моржа.

— Милостью Вседержителя славные сыновья у тебя, Трюггви хёвдинг, — начал один из родичей Скегги. — Но почему я не вижу Сигмунда, твоего старшего?

Трюггви Мудрый сощурился, ощупывая взглядом рыжего бородача, который явно ничего обидного не имел в виду… Прожевав кусок, он вытер усы и неторопливо ответил:

— Это какое отношение ваш Вседержитель имеет к моим сыновьям? Сам старался.

Все расхохотались, а Скегги наклонился к своему человеку и что-то сказал. Тот поспешно закивал.

— Не сердись, Трюггви хёвдинг! — Крикнул Скегги через стол. — Он не знал о том, что в этом доме молятся старым богам. Мы же приняли Распятого.

— А старший мой сын сейчас гостит у Синфьотли Арнарсона, — ответил хозяин. — У него младшая дочь на выданье. Альдис ей имя. Говорят, она очень хороша собой.

Скегги ничего не ответил, но заметно погрустнел. Чувствовалось: старый друг прямо огрел его, точно умбоном щита по голове, этим известием. Добрый купец давно мечтал породниться с родом Трюггви Эймундссона. Уже и приданое собрал для своей старшей дочери, которую в тайне видел невестой Сигмунда, и вот тебе…

— А я женюсь на Гудрун! — Подал голос сам виновник торжества — младший хозяйский сын Рагнвальд, очень похожий на отца, только гораздо светлей волосами.

Гудрун — это была младшая дочь Скегги Рагнарссона. Она воспитывалась в семье старого Бьёрна, и ей было восемь зим.

— А не боишься, — подмигнул отроку Трюггви, — что эта девчонка тебя закинет на крышу сарая, если не по нраву придёшься? Видел я, как она боролась с мальчиками своего возраста. Не хотел бы оказаться на их месте!

Показалось, что даже пламя в очаге всколыхнулось от дружного хохота, вытолкнутого разом сотней глоток.

Подросток глядел на отца исподлобья, щёки его пылали. Он в смущении покосился на своего ровесника Асмунда, отцовского воспитанника. Тот старательно хмурился, но его рот неудержимо расплывался в улыбке. Тут и Рагнвальд понял, что отец просто испытывает его на способность понимать шутки. Если парень тринадцати зим примется с жаром доказывать, что он сильнее маленькой девчонки, то уж точно все скажут: снимай меч и играй с куклами!

Он кивнул, оторвал кусок лепёшки и начал невозмутимо жевать.


В разгар пира в дом ворвался один из молодых хирдманов:

— Корабль во фьорде!

Первым, будто посрамляя своё прозвище — Старый, — на пристань выбежал Бьёрн Сигватссон. Рагнвальд невольно задержал на нём взгляд. В последнее время Бьёрн часто поговаривал о близящейся немощи, о холодном ложе Хель, ожидающем каждого, кто умирает своей смертью. Всё грозился уйти в лес и хотел отдать Трюггви Эймундссону своих трёх жён. Очень уж боялся стать обузой для близких, оттого так воодушевляла его возможность предстоящей битвы.

Сощурившись, Бьёрн уверенно сказал:

— Это корабль Сигмунда.

— Ну и зрение у тебя! — Присвистнул Трюггви Эймундссон. — Вот тебе и Старый! Мне бы видеть сейчас так, как ты!

— А как у тебя так получается? — Пристал к Бьёрну Асмунд.

Воспитанник Трюггви тщетно щурился, вглядываясь в трепещущий блеск воды, окружённой скалами, но видел только самые общие очертания корабля: чёрная чёрточка и пятно паруса над ней. Чтобы узнать корабль Сигмунда на таком расстоянии, надо было поистине обладать зрением орла!

— Да что удивительного? — Пожал плечами старый воин. — Зато на расстоянии локтя я не отличу поясную пряжку от женской застёжки. К старости такое случается: вдаль человек видит лучше прежнего, а вблизи гораздо хуже.

Корабль тем временем приблизился уже настолько, что каждый мог убедиться в правоте Бьёрна. Сердце Рагнвальда запрыгало в радостном нетерпении. Сигмунд уезжал больше месяца назад и ещё не знает, что младший брат за это время вернулся домой, прошёл испытания и надел воинский пояс. Впрочем, Сигмунда этим не удивишь: его-то самого в тринадцать зим уже брали в настоящие походы.

— Сколько лет он ходит в походы на своём корабле? — Спросил Скегги Купец у Трюггви Мудрого.

— Второе лето. Как восемнадцатая зима ему минула, я заложил для него этот драккар. — Торопливо пробормотал хозяин и вдруг воскликнул:

— Но почему так рано вернулся? За это время он мог только добраться до Ингвифьорда и повернуть обратно. Значит, не пробыл в гостях и суток?

Корабль был великолепен: длинный, остроносый, чёрный; яркие щиты вдоль бортов горели, как маленькие солнца или как чешуйки дракона. И имя у него под стать — «Огнекрылый Змей»! Рагнвальд ощутил собственную душу как некое существо, живущее отдельной от тела жизнью — оно трепетало, хлопало в невидимые ладоши, прыгало от зависти и восторга. Скорее бы и его взяли в настоящий поход!

Парус был уже спущен, носовое украшение снято. К собственной пристани ведь не станешь подплывать со скалящимся чудищем на форштевне: зачем пугать добрых духов родного берега?

По бокам «Змея» выросли двадцать пар ног: гребцы просунули в бортовые люки вёсла. Разлетались в обе стороны от острого носа белые хлопья пены. Конечно, издали Рагнвальд не мог разглядеть лица человека, стоящего у форштевня. Но кому ещё стоять на самом почётном месте, как не сыну вождя?

Драккар ещё не причалил, когда многие гребцы попрыгали через борта, торопясь увидеть своих близких. А Сигмунд почему-то медлил. Он покинул место у форштевня и зачем-то скрылся в палатке, белевшей в носовой части корабля. Вскоре он вышел оттуда. И не один.

Трюггви Мудрый ошарашено взглянул на Скегги, затем на своих людей, толпящихся у берега, подающих сходни, тянущих корабль за канаты… Снова на старшего сына.

Тем временем Сигмунд ступил на пристань и подал руку своей спутнице. Девушка зим шестнадцати на вид ступала по колеблющимся сходням, ища кого-то взглядом в толпе. Она была невысока и тонка в стане, одета в серое платье и зелёный хангерок. Пальцы правой руки теребили молоточек Тора, висящий на шее, а левая сжимала руку Сигмунда. Когда она увидела Трюггви Мудрого, её взгляд будто примёрз к его лицу, стал испуганным и просящим.

Скегги Купец уставился на мокрый гранит под ногами, кое-где прорезанный зелёными лезвиями травы. Рагнвальд украдкой метнул на него взгляд: теперь воспитатель чего доброго затаит обиду за невыполненное обещание. Сигмунд же весело и с вызовом сказал, глядя отцу в глаза:

— Я не заплатил за Альдис свадебный выкуп, — сказал он. — Но когда-нибудь обязательно сделаю это.

Трюггви хёвдинг не зря носил прозвище Мудрый. Он и не подумал выговаривать сыну при девушке за самовластное решение.

— Рад приветствовать под кровом Висгарда дочь моего друга Синфьотли Арнарсона. — Обратился он к гостье и кивнул своим людям: — Проводите её в гостевой дом. А ты останься! — это уже Сигмунду.

О Рагнвальде словно забыли. Как будто не по случаю его возвращения в отцовский дом затевался этот пир. Даже брат, с которым они не виделись столько зим — и тот едва кивнул. Ну и ладно! Подойдя к выволоченному на песок кораблю, мальчик прижался к нему лбом и заглянул в гребной люк. Круто изогнутые рёбра-шпангоуты, гладко отполированные скамьи, лапы-вёсла, лежащие вдоль бортов. Можно долго стоять, прижавшись к усталому морскому змею и вдыхать резкий запах смолы и соли, от которого у будущего викинга кружится голова. А что там произошло между Сигмундом и дочерью Синфьотли хёвдинга его не касается! А может, и не коснётся никогда. Что за радость в женитьбе конунгу морей?

— Ты думаешь, я когда-нибудь позволю тебе покрыть её голову свадебным платком? — Холодно вопрошал отец. — Или ты забыл, что с Синфьотли Арнарсоном мы до сих пор жили в мире?

— Ты же знаешь: она просватана за Энунда Неуязвимого. И знаешь, какие про него ходят слухи, — нехотя отвечал Сигмунд.

— А ты разве забыл о нашем родовом проклятии? Думаешь, с тобой она будет счастлива?

Рагнвальд знал: подслушивать разговоры старших нехорошо, очень нехорошо. Он и не собирался этого делать. Просто завернул за корабль, чтобы заглянуть в гребной люк. Он же не виноват, что о нём забыли, не затыкать же уши!

— Она сама попросила меня об этом. Как бы ты поступил, если бы женщина просила тебя о помощи, коль скоро её отец и впрямь выжил из ума? Если хочешь, мы с ней уедем куда-нибудь, чтобы не навлекать беду на Висград.

— Не хватало ещё, чтобы люди говорили: Трюггви Мудрый выгнал из дому сына из страха перед соседом, — проворчал отец, но металл в его голосе размягчился, стал податливей. — Что ж, пусть Альдис остаётся у нас. Но она будет считаться нашей гостьей, а не твоей невестой.


***

Первое время все в Висгарде ждали приезда Синфьотли Арнарсона. Время от времени поглядывали на сторожевую скалу — не покажется ли над ней столб дыма, возвещающий о появлении корабля? Гадали, к чему следует готовиться — к нападению или к мирному разговору…

Но вскоре начались предзимние штормы, и стало ясно, что в этом году не предвидится ни того, ни другого. Никакому кораблю не подойди к скалистому берегу, об который разбиваются волны, поднимая брызги на высоту небольшой сосны. Как будто сам морской хозяин Эгир решил взять на себя охрану фьорда от незваных гостей.

— Стало быть, Синфьотли хёвдинг не хочет идти на соглашение. — Вздыхал Трюггви Мудрый. — Явно он замыслил недоброе. Надолго затихают обычно перед местью.

У него не было причин ссориться с отцом Альдис. Но как прогнать девчонку, полюбившуюся сыну? Это означало потерять навсегда и его. А сыновей у Трюггви только двое, и других детей нет. К тому же об Энунде Неуязвимом и впрямь шли дурные слухи…


На окрестные долы и холмы, на ещё зелёную траву, на чёрную воду ложился снег. Иногда колючая крупа сменялась мелким моросящим дождём. И тогда на открытых местах белый покров вскоре исчезал, обнажая мягкие многоцветные мхи, зелёные брусничники, тёмные мокрые граниты… Но в лесной глуши снеговое одеяло с каждым днём утолщалось. Горловина фьорда, захваченная тёплым морским течением, не замёрзнет и зимой, но чуть дальше от открытого моря вода уже схватывалась ледком.

Сигмунд сдержал слово, данное отцу: Альдис жила в Висгарде на правах гостьи. В её распоряжении оказался полностью гостевой дом, поскольку никто больше в ту пору у Трюггви Мудрого не останавливался, а Скегги Купец уехал ещё летом. С наступлением зимней темноты девушке стало страшно в большом доме один на один с гулким эхом, гуляющим между стен. Разжигая по вечерам огонь в очаге, она смотрела на причудливые тени, искривлённые брёвнами, и боялась отойти даже к лавке. Ей казалось, что Энундова душа тянет к ней бесплотные руки. Так и засыпала на земляном полу, свернувшись у очага. Однажды она не выдержала, пришла к Сигмунду и попросилась жить в вместе с незамужними работницами.

— Не дело дочери знатного человека жить вместе с рабынями. — Нахмурился Сигмунд. — Ты моя невеста и будешь спать со мной. Но я не прикоснусь к тебе до тех пор, пока не получу согласие твоего отца. В этом можешь быть уверена. А залогом тому… — И тут Сигмунд вытащил из ножен меч и положил посередине кровати.

— Ты поступаешь, как Сигурд — он также сохранил целомудрие Брюнхильд, — робко проговорила Альдис.


***

В середине зимы в усадьбу Трюггви Мудрого пришли на лыжах люди со двора Скегги Купца, расположенного блаже к вершине фьорда. Один из них держал стрелу — знак оповещения о созыве тинга. В свою очередь хозяин Висгарда отправил гонца к соседу, жившему на другом берегу, и сам начал собираться в путь. Двор решили оставить на Сигмунда и Бьёрна.

— Можно тебя сопровождать, отец? — Подошёл к хёвдингу младший сын.

— Я собираюсь встретиться с Синфьотли Арнарсоном и поговорить о его дочери. — Ответил Трюггви Мудрый, подтягивая подпругу седла. — И не пойму, зачем тебе ехать с нами? Разве мало дел дома? Праздник Йоль скоро, готовиться надо.

Хёвдинг в своём красном кафтане и в плаще, подбитом горностаевым мехом, легко вскочил на кряжистую мохноногую кобылу, подогнал стремена по ноге.

— Я постараюсь вернуться к празднику Йоль. Надеюсь, мне удастся уговорить Синфьотли хёвдинга расторгнуть помолвку его дочери с Энундом Неуязвимым.

Трюггви сжал коленями бока лошади, и отряд двинулся в сторону дальних гор, оставляя следы копыт и санных полозьев на свежевыпавшем снегу.


Рагнвальд откинул крышку сундука, сунул руку под складки сложенных одежд и на самом дне нащупал гладкую овальную пластинку на длинной ручке. Пластинка была серебряная и, точно крошечное озерцо, отражала всё, к чему её подносили. Отец когда-то привёз диковину в подарок матери — выменял у заезжего купца, отдав взамен два моржовых бивня. Оглядываясь и прислушиваясь к шумам за перегородкой, Рагнвальд поднёс зеркало к лицу.

Ты, муж женовидный, сказал он себе, и не стыдно? Девка в штанах! А ещё посвящение прошёл, воинский пояс носишь. Но доводы разума отскакивали от души, точно кожаный мяч от стены. Очень уж хотелось знать: что предстаёт взгляду Альдис, который она вскользь бросает на него? Слегка вздёрнутый нос, веснушчатые щёки, на которых ещё ничего не растёт, по-детски пухлые губы. Телёнок-сосунок! Чтобы казаться мужественнее, он сжал челюсти и втянул щёки… Нет, всё равно мальчишка. То ли дело Сигмунд, который в этом году встретил свою двадцатую зиму! Он могуч телом и красив лицом, как страж богов Хеймдалль. А ещё все говорят, что младший брат — повторение старшего. Врут, наверное.

Мальчик злился на себя за то, что не мог унять противную слабость в коленях, когда Альдис проходила мимо. И за то, что в её присутствии язык присыхал к гортани, а сердце начинало часто-часто колотиться. Он закрыл глаза и представил… Тепло её тела, нежные губы, к которым он прижимается своими, пересохшими от волнения. От одной мысли становилось тяжело внизу живота — там росло и распирало плоть что-то огромное, чужое, не желающее оставаться в границах тела и повиноваться разуму. Какой-то враг, зверь поселившийся в нём, мешающий спокойно жить! Хотелось вскочить и разорвать в клочья что-нибудь мягкое, разнести в щепки что-нибудь твёрдое.

Он, конечно, давно в нём жил, этот зверь. Впервые заметив, что мягкий лоскуток между бёдер затвердел и поднялся, малыш закричал и уткнулся лицом в передник матери. Не бойся, улыбнулась тогда мать, — это маленький волчонок вылез из своего логова. Посмотри лучше, какую уточку выстругал для тебя дед! Малыш тут же потянулся к игрушке, забыв обо всём…

Уточка помогла — зверёныш надолго затаился. Но с тех пор прошло много зим. За это время зверёныш вырос, от него уже не отделаешься деревянными уточками… Мысли понеслись вслед за отцом на тинг. Захочет ли Синфьотли хёвдинг отдать дочь Сигмунду? Подросток и желал этого, и боялся. Ведь если она останется у них, её можно будет постоянно видеть. Но как жить рядом и не иметь возможности прикоснуться к ней?


До Йоля оставалось меньше недели, и в ожидании праздника Рагнвальд особенно сблизился с отцовским воспитанником.

Как-то они втроём с Асмундом и Бьёрном Старым пошли в лес — рубить для праздника ель. Зима бесшумно ступала по земле на мягких кошачьих лапках. Каждый звук, будь то скрип шагов, хруст ветки или лёгкий посвист санных полозьев, выпукло и остро выступал из ровной тишины. Деревья, похожие на белых великанов, казалось, почтительно расступались по обе стороны дороги. Бьёрн остановился возле приметного места — две высоченные берёзы стояли так близко друг к дружке, что их ветви переплелись, образуя причудливые белые узоры на голубом шёлке небес. Затем старик свернул в чащу.

— А у нас в Керингвале зимой вообще не бывает дня. — Сказал Асмунд. — Целую зиму ночь правит миром. — А летом — день.

В нескольких шагах от дороги росла не очень высокая ёлка, укутанная в белый плащ. Тёмные лапы слегка прогибались под тяжестью снега.

— Вот она. Я облюбовал её ещё в прошлую зиму. Прости! — Проговорил старик, подходя к ёлке. — Твоя прабабка, Рагнвальд, велела всегда просить прощения у дерева, которому предстояло послужить людям.

Бьёрн отвязал топор, снял шапку и шубу и бросил их на сани, затем примерился для удара.

— А кто такой Энунд Неуязвимый? — Вдруг некстати всплыло в памяти имя, столь часто произносимое отцом и братом. Рагнвальд осёкся. Он знал, что добыча священного дерева требовала особого сосредоточения и отвлекать человека в такой миг не следовало. Вечно что-нибудь некстати спросит! И тогда на пиру пообещал жениться на Гудрун — кто его за язык тянул?

— Хёвдинг из Грюннефьорда. — Терпеливо объяснил Бьёрн. — До двадцати зим он безвылазно сидел дома. Но первый же поход принёс ему славу и богатство. Сейчас ему тридцать четыре, и он не знает поражений.

И старик обрушил топор на еловый ствол — наискось. Дерево вздрогнуло от удара, стряхнуло с себя тяжесть снежного одеяла. Рагнвальд закрыл лицо рукой, попав на миг в маленькую метель. За шиворот поползли ледяные струйки подтаявшего снега. Бьёрн махнул мальчишкам рукой, чтобы отошли подальше, и снова ударил. Летели щепки, по лесу разносился гулкий стук. Подростки вдыхали запах свежей древесины и глядели на раскрасневшееся лицо старого хирдмана. Да, рановато Бьёрну сокрушаться о своей никчёмности! И по меньшей мере лет двадцать ещё будет рановато. Перерубив ствол на три четверти, он подналёг плечом… Стрельчатая вершина, темнеющая на ясно-голубом фоне, накренилась, и дерево медленно, с нарастающим шумом, начало падать, пока не ухнуло в сугроб, взмахнув лапами и подняв снежную круговерть…

— А почему Энунду так везёт? — спросил Рагнвальд на обратном пути.

Бьёрн, держа вожжи, обернулся:

— Говорят, на нём лежит заклятие.


Трюггви Мудрый вернулся за пару дней до начала праздника.

Немного радости принесло его возвращение. Синфьотли хёвдинг вовсе не захотел разговаривать с бывшим другом. Твоё счастье в том, прошипел он, что люди считают преступлением обагрять кровью оружие во время тинга. И с этими словами крепкий старик погладил рукоять своего меча, ножны которого были перевязаны по обычаю ремешком.

— Что же такого пообещал ему Энунд? — Досадливо восклицал Сигмунд, ходя по дому большими шагами. — Сколько же стоит для Синфьотли Арнарсона счастье дочери?

Услышав эти слова, Альдис вздрогнула, точно от удара.

— Мой отец любит меня и желает мне счастья! Он просто не хочет ссориться с Энундом. Он сказал так, чтобы люди передали моему бывшему жениху эти слова, и тот ничего не замыслил против него.

— Прости меня. — Прошептал Сигмунд, остановившись перед ней. — Верно, я дурак, раз так подумал о твоём отце.

Сквозь дрёму Рагнвальд слышал из-за перегородки, отделяющий спальное место Сигмунда, от остальной части дома, взволнованный шёпот Альдис:

— Ты, наверное, прогонишь меня, если услышишь то, что я расскажу тебе сейчас. Я очень боялась Энунда берсерка, и потому обратилась за помощью к вёльве по имени Гуннхильд. Она дала мне сушёных трав, велела приготовить из них зелье и подмешать в пиво человеку, который мне понравится. Когда я увидела тебя, мне помнилось: если кому и суждено спасти меня от Энунда, то лишь этому воину.

Рагнвальд распахнул глаза. Что скажет суровый брат? Прикажет отослать обманщицу домой к отцу? Просто прогонит? Вот если бы это было так! Уж он-то, Рагнвальд, знал бы, как поступить тогда. Пусть попробует кто-нибудь её обидеть!

— Вёльва Гуннхильд? — С притворным изумлением воскликнул Сигмунд. — Она и до вас добралась? На попутном корабле? Удивительно, сколько сил в этой старухе. Нам ведь тоже не раз приходилось просить её о помощи.

— И больше ты ничего не хочешь сказать? — В голосе девушки слышалось удивление.

— Глупая ты! — Рассмеялся Сигмунд. — Боялась, что я рассержусь, узнав о приворотном зелье? Да я сразу о нём подумал, ещё на пиру у твоего отца! Ну и что из этого? Ты, верно, думаешь, нить судьбы может порваться или завязаться узлом от каких-то заговорённых трав? Да я и без всякого зелья полюбил бы тебя и выкрал из дома отца!

Шёпот потонул в звуках поцелуев, тяжёлом дыхании, скрипе. А потом до слуха Рагнвальда донёсся смешок брата:

— Ох, подожди с этим! Я ведь обещал хранить твою невинность, как Сигурд хранил целомудрие невесты Гуннара!

Глава 2. НОЧЬ ЙОЛЯ

***

Шёл третий день праздника. Из открытой двери торчала вершина йольского ствола, основание которого пылало в очаге. В воздухе стоял терпкий запах хвои — дом украшали еловые лапы с развешанными на них деревянными и меховыми игрушками. Во дворе пылал огромный костёр, его отблески затевали пляску на снегу, выхватывая из тьмы то бревенчатую стену, то заснеженную ель, то чьё-то разгорячённое брагой и пляской лицо…

В дни празднования Йоля мир будто надевает одежды изнанкой наружу. Целомудренные жёны начинают целовать всех мужчин без разбору. Разумные мужи мечут за пиршественным столом обидные речи, на которые не принято обижаться. Дети наряжаются троллями, хюльдрами, лесными зверьми, дурачатся и кривляются, представляя страшное смешным.

Рагнвальд играл в догонялки с маленьким Иваром, сыном рабыни Валльбьёрг, когда с дернистой крыши на него сорвалось что-то тёмное и довольно тяжёлое. Он едва успел увернуться — по снегу покатился мохнатый клубок. Мальчик схватил зверя за ногу и хвост и… вытряхнул из волчьей шкуры хохочущую Гудрун, дочь Скегги хёвдинга, воспитанницу Бьёрна! Подхватив и снова напялив шкуру на себя, девчонка встала на четвереньки и закричала нарочито грубым голосом, насколько способен ребёнок подражать свирепому рычанию:

— Я волк Фенрир — пожиратель Солнца!

И вцепилась подростку в ногу.

— Ох, не ешь меня, Фенрир Волк! — Подыгрывая ей, с притворным ужасом завопил Рагнвальд. Он задрыгал укушенной ногой, изображая нестерпимую боль.

— Это она тебя закинет на сарай? — Подзадорил его Асмунд.

Рагнвальд обернулся, чтобы ответить достойной шуткой… Но заметил краем глаза Альдис, держащую в руке увесистый снежок. Её серо-зелёные глаза задорно сияли из-под пушистой лисьей шапки. Она смотрела на играющих детей и подростков, словно раздумывая: в кого бы залепить. Сама ведь ненамного старше нас, невеста!

— Давай завтра потешим Всеотца на поединке! — Крикнул он Асмунду так, чтобы Альдис слышала.


Поединки во славу богов — тоже привычная йольская забава. Тешатся ими на тупых мечах, либо обматывают клинки тряпками, чтобы не ранить противника…

Сын и воспитаник Трюггви Мудрого были ровесниками и примерно одного роста. Асмунд казался кряжистее, но тоже держал меч обеими руками. Взрослые выстроились в кольцо вокруг двоих подростков. Холодное солнце играло на мечах, звеньях кольчуг и медных умбонах, блеск резал глаза. Рагнвальд выжидал, не желая наносить удар первым, чтобы не открыться, не лишить себя защиты…

Но вот показалось: Асмунд сорвался. Меч Рагнвальда дрогнул — перехватить движение.

— Что задёргался?

Издеваться изволит Асмунд? Ладно, кто-то же должен начать… Он и не успел заметить начало движения противника — руки сами отбили удар, нацеленный по ногам! Вот это да! Он и не ожидал от себя такой прыти… Перевёл дух…

Преждевременная радость! Ключица на миг онемела. Таким же ударом, только нанесённым отточенным клинком и в полную силу, опытный боец разваливает тело врага от плеча до паха. Рагнвальд невольно шагнул назад. Бьёрн, судивший состязание, поднял руку, но Рагнвальд будто не видел. Как примириться с таким досадным поражением?

— Стой!

Старый хирдман был прав: в настоящем бою после такого удара второго уже не понадобится.

Но невозможно же остановить меч на середине замаха!

Асмунд увернулся, даже не сдвинувшись с места — просто переместил вес тела с левой ноги на правую… и сила собственного размаха вкупе с тяжестью меча увлекла Рагнвальда за собой — заставила кувыркнуться через бедро противника и под смех хирдманов ткнуться лицом в издевательски-яркий снежный блеск!

Хохот, выкрики:

— Ты что, плохо ел с утра?

— Да тебе не боевой меч надо дарить, а деревянный!

— Поучись ещё пару зим!

Среди смеющихся были его отец и брат. Подросток молча вышел из толпы.


За корабельным сараем он сел на бревно. Снял шлем и войлочный подшлемник, подставил ветру взмыленный лоб. Из-за сарая доносились звуки арф и бубнов, голоса, славящие Солнце и животворящие силы земли. По ушибленному плечу расползалась тупая боль. Как теперь показаться на глаза тем, кто видел его глупое падение? И брат был среди них! И уж Альдис наверняка об этом узнает. А он даже отшутиться не сумеет в ответ. Тогда они скажут: зря тебя учили биться на мечах, равно как и наносить незримые удары острыми словами!

Мальчик даже не обратил внимания на скрип снега, и чьё-то лёгкое прикосновение застало его врасплох. Он резко обернулся… И чуть не свалился с бревна: перед ним стояла Альдис! Она улыбалась, в глазах её плясали искры, крупные зубы блестели. Ему захотелось вскочить и убежать — туда, где бы никто его не видел. Сердце раскачалось в груди, сбивая дыхание. Но тело будто прилипло к бревну, и ноги не слушались. Что же, она так и будет стоять над ним, а он — молча плавиться под её взглядом?

— Пришла посмеяться надо мной?

Это была едва ли не самая длинная речь, которую слышала от него Альдис за всё это время.

— А ты не пробовал сам посмеяться над собой? — Нашлась она с ответом. — Попробуй! Тогда чужому смеху не останется места.

Рагнвальд уставился на неё, пытаясь понять смысл этих слов. Во взгляде Альдис светилось доброжелательное веселье, но не обидная насмешка.

— Пойдём в дом, сын хёвдинга.

Рагнвальд вспыхнул: кто она такая, чтобы ему указывать? Но в её голосе звучало не властное требование, а, скорее, просьба маленькой девочки: мол, не оттолкни меня. Он медленно и нехотя поднялся…

В доме никого не оказалось. Со двора доносились приглушённые звуки веселья. Альдис усадила его на лавку, заставила снять полушубок и рубашку. Он настороженно смотрел на невесту брата, всё ещё ожидая подначек. Но как всё же это приятно, когда она рядом, и никто не мешает наслаждаться видом раскрасневшихся щёк, прикосновением горячих пальцев!

Скрип двери заставил его отпрянуть. Морозный воздух ворвался в дом. В дверях, чуть не подпирая затылком притолоку, стоял Сигмунд.

Впоследствии Рагнвальд даже не мог вспомнить слова, брошенные братом. Его как будто огрели по голове рукоятью меча. И шутка была совсем не злой, когда же он научится отбивать стрелы подобных насмешек щитом находчивости? Что-то про пустяковый синяк, на который парень не должен обращать внимания — ну разве для того, чтобы лишний раз отдаться на милость ласковых рук. Глупо обижаться на такое, если вдуматься. Но оскорблённому подростку было не до того, чтобы вдумываться…

— Счастье твоё, что ты мой брат! — Выкрикнул он, и, схватив рубашку, выскочил во двор как был — в одних штанах. Сигмунд недоумённо посторонился.

Надев за дверью рубашку, Рагнвальд побежал на звуки музыки и веселья. Первое, на что упал взгляд, была молодая красивая рабыня по имени Валльбьёрг, мать Ивара. Она как раз ловко увернулась из-под распростёртых рук ловившего её хирдмана, чьи глаза закрывала шерстяная повязка. Рагнвальд устремился наперерез, тоже раскрыв руки для объятий. И Валльбьёрг, удирая от незрячего преследователя, в них как раз и угодила. Рабыня засмеялась и упёрлась в его подбородок крепкими ладонями в мокрых рукавицах, делая больше вид, что пытается оттолкнуть. Он с трудом, но всё же одолел сопротивление её рук, пртисиснул к себе и смачно поцеловал в губы. Затем отпустил и бросился целовать другую рабыню, совсем молоденькую, на две зимы старше себя. Зверь, живущий в нём, царапался и рвался наружу…


С этого дня Рагнвальд искал любой возможности взбесить брата и вызвать на драку. Тот в ответ лишь посмеивался, чем доводил мальчика до исступления. И только однажды, когда Рагнвальд бросился на него с кулаками, ответил коротким, резким ударом. Мальчик успел лишь заметить, как мелькнул перед глазами кулак с крупными костяшками… И всё-таки он устоял на ногах, благодаря стене сарая, в которую врезался затылком. В глазах потемнело, из носу потекло. Он не вытирал кровь. Просто стоял, глядя на расплывающиеся по снегу красные пятна. А потом перевёл взгляд на Сигмунда, зарычал и снова бросился в драку.

Позже он долго сидел на бревне, прикладывая снег к разбитому носу. Вокруг валялись красные слипшиеся комья, но кровь всё ещё текла. Руки дрожали, было и больно, и весело, и любопытно. Так не учат зарвавшихся сосунков. Так разговаривают с мужчинами, в которых видят соперников. Это хорошо. Значит, брат его уважает.

Мальчик не обратил внимания на лёгкий шум, и прикосновение чьей-то руки застало его врасплох. Он поднял взгляд… Альдис! Солнце плавилось в её распущенных волосах, выбившихся из-под шапки, глаза смотрели виновато. Он вскочил, прижался к стене, зло глядя на неё.

— Больно? — Спросила она и протянула руку с намерением не то вытереть кровь, не то потрепать по голове. Старшая сестра, жалеющая неразумного мальчишку.

Рагнвальд мотнул головой, довольно грубо отбросив её руку. Пусть трусов жалеют! А он, который в свои тринадцать зим вызвал на драку взрослого мужчину, заслуживает другого к себе отношения, даже если и проиграл… Вот что он хотел сказать. Но не смог. Дыхание перехватило, глазам стало жарко и больно.

Подросток ещё отчётливо помнил прикосновение материнских рук. Они были крупнее этих и гораздо сильнее. Они дарили тепло и вселяли доверие к миру, обступившему со всех сторон родной дом. Она умерла, когда ему было пять зим. Ему вдруг захотелось уменьшиться, стать снова беспомощным малышом, уткнуться в материнский передник…

Он оттолкнул Альдис и бросился бежать, чувствуя, что к горлу подступают слёзы, которые не смог вышибить из него кулак брата.

— За что ты его ударил? — Донёсся вечером сердитый шёпот Альдис из-за перегородки. — Он же намного младше и слабее тебя.

Рагнвальд перестал ворочаться, задержал дыхание. Неужели она сердится? Вдруг сейчас возьмёт и скажет Сигмунду: я вовсе не тебя люблю!

— Просто хотел поучить владеть собой и защищаться — Невозмутимо отвечал Сигмунд.

Ответ юной женщины заставил подростка прикусить палец:

— Напрасно ты это сделал. Ему это не прибавит ума, а ты мог бы и проявить выдержку.

Он ещё какое-то время слышал затихающий шёпот, вскоре перекрытый скрипом кровати, тяжёлым дыханием и нежными стонами. Перед глазами плыла темнота. На душе было пусто.


На следующее утро он встал с ощущением всё той же пустоты. Нос распух и сильно болел, но зато зверь вернулся в своё логово и сидел тихо. Мальчик спокойно оделся, вышел во двор…

Первое, что он увидел, была знакомая фигура в шубе, спешившая по свежевыпавшему снегу через двор к коровнику, из которого неслось жалобное мычание.

Он пошатнулся и прислонился к стене дома. Это уже не просто зверь, а прямо какой-то дракон, сжигающий нутро! Ещё сильнее, чем раньше, захотелось броситься на Альдис — прямо там, в коровнике, повалить на земляной пол, разорвать одежды, вжаться всем телом в неё — голую, тёплую, беззащитно-хрупкую, притиснуть покрепче к себе, и гладить, мять её маленькие нежные груди, живот, бёдра… И пусть Сигмунд потом убивает его сколько хочет…

— Рагнвальд!

Жёсткая рука отца схватила его за плечо. Мальчик обернулся.

— Ты уже прошёл посвящение и можешь считаться мужчиной, — произнёс Трюггви Мудрый, прищурив и без того суженные глаза, доставшиеся ему в наследство от бабки гваннского рода. — Вижу, пора тебе отведать напитка Фрейи. Сегодня ты получишь рабыню по имени Валльбьёрг. Но про Альдис забудь. Она не твоя.

— Я не хочу… рабыню. — Произнёс подросток низким сдавленным голосом, тяжело дыша.

— Видно, слабо Сигмунд врезал тебе. Мне, что ли, добавить?

Рагнвальд стоял, шатаясь как пьяный, и ничего не видел, кроме Альдис, хотя смотрел на отца…

— Вам же вместе с Сигмундом ходить в походы, прикрывать друг друга щитами! А ты что творишь — до братоубийства его довести хочешь?

— Пусть убивает. Мне всё равно без неё нет жизни…

На этот раз голос был по-девчоночьи тонким. Такое часто теперь случалось на тринадцатой зиме его жизни: голос взрослел вместе с ним, становясь то низким и хриплым, то писклявым и пронзительным, как у молодого петуха.

— Да пойми, — встряхнул его отец, — она тебя не любит! Какой же ты мужчина, если позволяешь женщине взять над собой такую власть?

Рубанул в сердцах рукой воздух и пошёл в дом.

Рагнвальд молча смотрел отцу вслед. Она тебя не любит… Он и сам это знает. Но для чего тогда жить, если нет надежды? Почему мужчине можно иметь столько жён, сколько он сможет содержать — вон у Бьёрна Сигватссона их три! — а женщине иметь хотя бы двоих мужей нельзя? Тогда всем было бы хорошо. И Сигмунду не пришлось бы убивать его, а ему — Сигмунда. Это ведь страшнее страшного, когда брат убивает брата. Как поётся в старинной песне, каждое братоубийство приближает день Рагнарёка.

Всё утро подросток колол дрова, будто срывая зло на безответных поленьях. На самом деле он следил за дверью запертого сарая. Просить ключи у отца он не стал, потому что тот сразу заподозрил бы неладное. К счастью, долго ждать не пришлось: заскрипел снег под торопливыми шагами Валльбьёрг, идущей к сараю с большой связкой ключей. Отец доверял ей, потому что она была самая разумная и бережливая из всех рабынь. Дверь сарая со скрипом отворилась.

Услышав за спиной шорох, молодая женщина резко обернулась. И тут же заулыбалась и стала приглаживать волосы, поправлять на себе меховую безрукавку. Наверняка она уже знает о решении отца — вон как охорашивается! Рагнвальд окинул взглядом её густые русые волосы и крепкое тело… Рабыня — она и есть рабыня. Прямо тает, словно воск на огне, от желания угодить господину! Наверняка уже вообразила, что он собирается заломать её прямо в сарае. Да, это не то, что гордая Альдис, которая проходит мимо него, как мимо тени от лавки — ради такой женщины можно схватиться с богами, не только с братом!

— Мне лыжи нужны, отойди. — Процедил он сквозь зубы, не глядя на женщину.

— В лес собрался? — Разочарованно протянула та.

Не твоё дело, хотел ответить Рагнвальд, но сообразил, что такой ответ может быть передан отцу и вызвать у него подозрения.

— На охоту…

Рагнвальд достал широкие лыжи, подбитые оленьим мехом, проверил, крепки ли ремни, вынес и спрятал их в поленнице, прикрыв дровами.

За столом он сидел тихо, избегая встречаться глазами с братом: пускай думает, что я признал над собой его первенство. Дождавшись окончания обеда, взял пару ячневых лепёшек и кусок оленины, завернул в тряпку и положил в мешок.

Он проделал всё это без суеты, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. Снял со стены лук, проверил натяжение тетивы. На охоту собрался, что тут такого? Не в первый раз.


Только раб мстит сразу — гласит старинная пословица — когда гнев и обида слепят очи. Свободный человек знает: месть созревает медленно. Гнев, обида, горечь должны перебродить в душе, прежде чем смертоносный напиток достигнет необходимой крепости. Иногда месть вынашивают годами.

Ульвафьорд, в горловине которого находился двор Трюггви Мудрого, получил своё имя из-за скалы, издали напоминавшей волчью морду. Белая нитка, тянущаяся по серому граниту, вблизи представляла собой мощный водопад. Он назывался Ульвтар — «Волчьи слёзы». Скала хорошо была видна из Висгарда, хотя идти до неё по суше пришлось бы не менее двух дней.

Солнце ещё озаряло окрестные горы. Покрытые снегом вершины отвечали на взгляд единственного ока золотисто-малиновым сиянием. На крутых спусках Рагнвальд ставил лыжи на внутренние рёбра носами друг к дружке и давил на них пятками, чтобы уменьшить скорость. Так было удобнее объезжать стволы и камни. На открытых и пологих склонах он с силой отталкивался палками и, согнувшись, нырял в потоки встречного ветра, холодящего лицо. Казалось, ещё миг — лыжи оторвутся от земли, превратятся в крылья и понесут его над вершинами сосен, над белыми склонами — туда, в малиновые клубы облаков, в ярко-синие просветы…

Когда его хватятся, он будет уже далеко. Очень далеко. Валльбьёрг скажет: ушёл на охоту… Пусть-ка поищут, побегают за ним по лесам!

Поднявшись на один из холмов, Рагнвальд остановился. Что такое? Он вроде знал здесь каждое дерево, каждый валун, каждое болотце в низинах между горами. Он знал следы животных и легко умел читать руны леса. Но всё его представление о мире внезапно разбилось о частокол сосновых стволов, сквозь который сияло снежное полотно какого-то незнакомого озера! Которого здесь раньше никогда не было! Он подъехал вплотную к самому обрыву.

Нет, это было не озеро. Внизу, в каменной нише, лежал родной фьорд! Вдалеке Рагнвальд увидел высокую скалу, напоминающую палец великана, высунутый из воды. Она так и называлась: Каменный Перст. По ней рыбаки в море определяли близость берега.

Не может быть! Конечно, Волчий фьорд тянулся на многие дни пешего пути, извиваясь и петляя между горами, но здесь, по подсчётам Рагнвальда, должен быть один лес!

Подросток стоял, глядя на сияние снежного полотна. Правая рука зашарила у шеи. Не иначе тролли морочат его, они умеют отводить людям глаза. Нащупав кожаные шнурки, Рагнвальд вытащил из-под полушубка молоточек Тора и волчий клык, выкованный из железа — родовой оберег, доставшийся ему от прабабки. Пусть нечисть видит и не думает, что он беззащитен! Затем всадил палки в снег, развернулся, и лыжи понесли его под гору.

День уже начал отступать под натиском ночи. Тени отвоёвывали всё больше пространства. Огромная, как пасть Фенрира Волка, туча нависала над алым диском. Разгорячённый быстрым бегом, встревоженный неожиданной переменой в мире, мальчик не ощущал холода. Взобравшись на очередной холм, которым уже давно был потерян счёт, он громко выругался: сквозь деревья белел навязчивый просвет! И точно: вдали Рагнвальд увидел склон, по которому змеилась нить замёрзшего водопада Ульвтар. А вот и лыжный след — его собственный! Фьорд играл с мальчишкой, точно лесной кот со своей жертвой.

Рагнвальд передёрнул лопатками и снова выругался, помянув ведьм Железного Леса и козни Локи: пусть, мол, тролли не думают, что я испугался! Детский дрожащий голос выдал его с головой. Если горные великаны следят за ним, то наверняка надорвали животы со смеху. Он снова всадил палки в снег и повернулся к фьорду спиной. Но склон уже залили сумерки, скрыв от взгляда пни и камни, съезжать по нему было опасно.

Пришлось развязывать лыжные ремни. Пальцы дрожали и плохо слушались. Держа в одной руке лыжи, а в другой — палки, он начал спускаться, проваливаясь по колено в снег. А ещё лук за спиной, как же он мешает, цепляясь за ветви! Теперь ему стало по-настоящему страшно и очень холодно, однако излишняя спешка могла привести к гибели.

Слава богам, склон остался позади!

Какое-то время Рагнвальд двигался по ложбине, разделяющей возвышенности, но это оказалось не так легко. Лес в низине был густым, снег — более глубоким. Он даже на лыжах умудрялся проваливаться по щиколотку. Еловые лапы свисали до земли, и кое-где Рагнвальду попадались следы раздвоенных копыт. Впрочем, кабанов он не боялся… Кабаны — что! Он успеет выскочить из лыжных ремней и вскарабкаться на какой угодно обледенелый ствол. Вот встреча с троллем ничего хорошего не сулит тому, в чьих жилах течёт горячая кровь.

Продравшись сквозь ельник, Рагнвальд снова вышел к открытому склону и мельком глянул на запад: солнце вот-вот провалится за лесистый горб, но небо ещё догорало и плавило края облаков. Надо успеть развести костёр, пока оно совсем не зашло. Тролли боятся огня, почти так же, как и дневного света. Едва ли они вообще видят разницу…

Здесь, в основании нового холма, Рагнвальд нашёл место, как нельзя более подходящее для костра. Между каменными плитами находилось небольшое углубление, с одной стороны прикрытое от ветра склоном, с другой — камнем величиной с дом. Правда, кто поручится за то, что ночью этот валун не оживёт? Его углубления и выпуклости подозрительно смахивали на черты огромного лица. Но в свет огня чудовище не сунется, а лучшего места для костра вокруг не найти, да и ночь на подходе…

Рагнвальд положил лыжи и лук под выступ гранитной плиты, отцепил от пояса топор. Лезвие угрюмо блеснуло, поймав лунный свет. Найдя сухую сосну, подросток разрубил ствол, расколол одно из поленьев на тонкие щепки, извлёк из поясного мешочка приготовленную бересту. Мысленно призвав бога огня, снял с пояса кресало и достал из холщового поясного мешочка трут…

Когда над настилом поднялся завиток дыма, мальчик с облегчением вздохнул.

— Теперь оживай! — Сказал он гранитному чудовищу грубым голосом, пытаясь прогнать страх.

Отблески огня затеяли пляску на снегу и камнях; казалось, у каменного лица двигаются брови. Рагнвальд придвинулся ближе к костру. Новорождённый ононь с жадностью поглощал тонкую щепу. Когда же он окреп и потребовал настоящей пищи, мальчик протянул ему половины расколотого полена…

Он не хотел смотреть на великана, но глаз сам невольно косил в ту сторону. Казалось, каменные губы раздвигаются в усмешке. Смейся, смейся, всё равно ты не сунешься к огню, а этот ствол будет гореть до утра! На всякий случай Рагнвальд взял топор и лезвием начертил обережный круг.

В животе урчало, ведь он не ел с самого утра — кусок в горле застревал от обиды. Рагнвальд достал из мешка припасы, откусил от лепёшки… Вот Альдис посмеялась бы над ним, увидев, как он мечется по лесу, выходя к о0дному и тому же берегу!

На закате погасло последнее облако. Мальчик вспомнил о том, что на самом севере страны, где находится дом Асмунда, в эту пору года совсем не бывает дня: Дева Солнце зимой объезжает стороной те небеса. Людям, наверное, постоянно хочется спать. Вот и у него уже наливаются тяжестью веки.

Подул ветер, пламя в бешенстве заметалось вдоль бревна. По камням поползли серебристые змеи позёмки, донеслось нарастающее завывание. Клубы метели извивались, сворачивались в искрящиеся кольца, принимали очертания призрачно-зыбких фигур. Не снежные ли великаны, с чьей помощью злой бог Локи хочет уничтожить мир? А вьюга и впрямь напоминает боевой рог.

Со стороны ельника послышался сухой скрип. Конечно, это ветка надломилась под тяжестью снежного пласта, не кости же оживших мертвецов! Рука снова потянулась к оберегу. Вдали вспыхнули два жёлтых огня. Погасли, загорелись — уже с другой стороны. Сова, что ли? Перелетает с ветку на ветки, то скрываясь за деревьями, то попадая в просвет… Нет, к привычным шорохам и вздохам леса добавился ещё один звук — явно посторонний! Явно шорох лыж…

Может, меня хватились дома и ищут с собакой? Или это лихой человек, обвинённый вне закона? И он, конечно, заметил меня, изготовился для удара! Что ему стоит убить мальчишку и сожрать? Зимой в лесу дичи мало… Какой же я дурак, что злил брата! Сигмунд, где ты? Зачем я дразнил тебя, зачем зарился на твою любимую, ведь ты раньше всегда защищал меня! И самое противное: враг меня видит, а я его нет… Надо умереть так, чтобы родичам было нестыдно, они должны знать, что я поступил, как сын Трюггви Мудрого! Весной, когда найдут здесь обглоданные волками кости…

Мальчик обогнул костёр — так, чтобы огненная преграда отделяла его от ельника. Положил руку на топор. Сердце, казалось, вот-вот размажется о рёбра.

Сначала свет костра выхватил огромную узловатую руку, обхватившую палку. Мохнатый лапник раздвинулся, и в световой круг вплыл на лыжах величественный старик, чем-то похожий на Бьёрна. Плечи его покрывал тяжёлый, подбитый мехом росомахи, плащ, на бороде намёрзли сосульки. Железные очи, точно два гвоздя, приколотили Рагнвальда к земле: он не мог сойти с места. Незнакомец простёр вперёд руку, а пальцы были такие, что подросток мог бы обхватить их и повиснуть, оторвав ноги от земли. Ночной странник казался настолько выше его, насколько сам он — выше ребёнка четырёх-пяти зим.

Послышался шум крыльев, и, описав дугу, на руку человека приземлилась птица. И впрямь сова! Жёлтые огни глаз буравили ночной мрак. Мальчику захотелось заслониться рукой, но тело не повиновалось…

— Ты удивлён, что свет не причинил мне вреда? — Спросил ночной странник, отвязывая лыжи и спокойно присаживаясь на корень, выпирающий меж гранитных плит. — Но я не тот, за кого ты меня принял. Он, — тут старик кивнул в сторону каменного чудовища, — сюда не сунется. Так что будь спокоен.

Рагнвальд окинул взглядом широкие колени старого великана, тяжёлые складки плаща, толстые лыжные палки. Попытался пошевелить пальцами, словно примёрзшими к рукояти топора. Страх постепенно ослаблял незримую хватку: да полно, не так уж испугался! Но этот старик и впрямь очень высок и могуч. Может, и есть на земле ещё такие люди, но Рагнвальду не попадались. Он снова украдкой метнул взгляд на гранитного тролля: стоит там же, где и доныне стоял.

— Я же сказал: я не из рода троллей. — Проследив за его взглядом, повторил ночной гость.

Впрочем, в этом уверяли не столько слова, сколько сам голос — спокойный и насмешливый.

— Люди называют меня Гримом, — продолжил старик, — и здесь неподалёку мой дом. А как тебя звать?

Мальчик почесал носком башмака левую голень. Открыть настоящее имя незнакомцу, встреченному ночью в лесу, было неслыханным безумством! Кто поручится, что он не колдун, способный через имя наслать порчу? Да и домов здесь раньше никогда не было. Ближайшее человеческое жильё — дом вёльвы Гуннхильд — находилось совсем в другой стороне. Хотя после кружения на одном месте Рагнвальд уже ни в чём уверен не был.

Подумав, мальчик произнёс:

— Меня называют Ульвом.

— Ульв? — Удивлённо спросил Грим. — Сдаётся мне, что ты говоришь неправду.

— Это родовое. Прабабка моя по отцу была из гваннов, что ведут свои рода от разных зверей. Её предком был волк.

— Видать, питался тот волк одной зайчатиной. Уж больно ты робок. Ведь у меня и оружия нет, кроме шкуросъёмного ножа, а при тебе и топор, и лук, про который ты со страху забыл!

Рагнвальд почувствовал жар смущения.

— Меня ещё никто не называл трусом, — проговорил он сквозь зубы, — но тебе и впрямь удалось напугать меня.

— Раз ты сознаёшься в этом, ты не такой уж и трус. — Одобрительно кивнул назвавшийся Гримом. — А хочешь, пойдём ко мне? Отдохнёшь и отправишься дальше, куда шёл…

Вот ещё напасть! Отказаться — насмешек не оберёшься. Но руки уже сами послушно привязывали к поясу топор, а язык произносил слова благодарности.

Грим затушил костёр, и оба двинулись в сторону ельника.


Старик сказал, что дом его находится неподалёку, но шли они, наверное, четверть, а может, треть ночи. Если бы сейчас было лето, небо на востоке уже начало светлеть.

— Запоминай дорогу. Может случиться так, что тебе придётся идти ею не раз.

Рагнвальд и без этого напутствия, куда бы ни шёл, примечал все изгибы дороги, все необычные деревья и камни. Но почему старик сказал, что придётся идти к нему не раз? Это и настораживало, и одновременно успокаивало.

Наконец Грим остановился возле холмика, засыпанного снегом. Только по серой ссохшейся двери и можно было понять, что это человеческое жильё. Сова сорвалась с руки и улетела в ночь. Старик открыл дверь и пропал в темноте. Вскоре из глубины дома послышался треск поленьев, и на снегу задрожали отблески пламени.

— Не забудь осмотреть входы и выходы! — Донёсся из-под толщи земли насмешливый голос. — Здесь, впрочем, только один вход, он же и выход. Да воспользуйся же им наконец!

Рагнвальд смутился: старик угадал его сомнения. Впрочем, мудрено было не угадать мысли человека, переступающего порог незнакомого дома ночью!


Жильё было маленьким, с очагом посреди земляного пола. Отсветы огня перебегали с лавки на закопчённые бревенчатые стены, выхватывали из полумрака развешанные шкуры, меч, щит, лук… Рагнвальд присел на край лавки. Тепло жилья снова навеяло на него сон.

Когда в котле забурлило, Грим протянул гостю наполненную чашу. Зачем я это делаю, подумал подросток, принимая горячий напиток из рук хозяина. Но непререкаемая сила, исходящая от взгляда старика, так сковала и обескровила его волю, что он молча повиновался. Напиток был приятным на вкус — листья малины, мёд, зверобой, какие-то ещё травы…

Стены дома и сам старик медленно накренились и опрокинулись. Мальчик услышал его ровное, размеренное дыхание и свист ветра в перьях совы, вернувшейся с охоты. Он также уловил шелест сосновой и еловой хвои, доносившийся сквозь стены жилища, и не удивился тому, что явственно ощущал эти различия. А ведь раньше для него это был просто ветер. Новые звуки и запахи хлынули со всех сторон, и он теперь чётко знал, кто или что их издаёт. Справа, совсем близко от дома, находилась нора, в ней спала взрослая барсучиха и пятеро барсучат. Чуть дальше лиса ожесточённо раскапывала снег, а испуганная мышь, перебирая лапками, мчалась по длинному извилистому ходу норы.

Рагнвальд повёл носом: незримые струи переплетались, как нити в полотне, а полотном был сам воздух…

И вдруг правую ногу — от колена до пятки — пронзила невидимая игла. Даже когда он купался в ледяной воде и едва не утонул, и то не так сильно крутило. Он стиснул зубы, нагнулся, чтобы растереть ногу. И вдруг ощутил, что теперь ему гораздо удобнее стоять, опершись на руки — они с лёгкостью приняли на себя часть его веса. Вроде бы ногу отпустило, но едва Рагнвальд перевёл дух от боли, как в тело вонзилось множество иголок. От нестерпимого зуда он задвигал лопатками, повалился на земляной пол, начал кататься, но ничего не помогало. Он набрал в грудь воздуху…

Из глотки вырвался долгий, протяжный, жуткий для человеческих ушей вой, в котором боль и ужас мешались с ликованием и радостью освобождения.


Рагнвальд бежал по лыжне, проторенной им накануне, быстрее, чем на самых лёгких лыжах. Сухие сильные лапы несли поджарое тело бесшумно. Они не проваливались в снег, и ему не приходилось огибать завалы. Он с лёгкостью перемахивал через поваленные стволы, уворачивался от несущихся навстречу пеньков и камней, и снова и снова бежал по лыжне… Лишь мелькали перед глазами тёмные и светлые пятна и полосы, в которые на бегу сливался видимый мир.

Невыразимо притягательная смесь запахов, звуков и ещё каких-то ощущений, неподвластных жалкому набору слов, которым пользуются люди, помогала ему выбрать безошибочный путь. Раздувая ноздри, он рвался вперёд сквозь потревоженный ельник. То, что ещё недавно было его лицом, теперь надёжно защищалось от мелких сучков густым покровом шерсти.

Наконец стволы расступились.

Посреди каменистой площадки, подняв переднюю лапу, стояла волчица — тёмная, поджарая, окружённая серебристым сиянием, за которое в лунном свете мог сойти её пышный воротник. Уже не щенок, но ещё далеко не зрелая самка. Волк приблизился к ней и стал обнюхивать. Вот что манило его на протяжении всей ночной пробежки! Захотелось лизнуть её холодный, влажный, подрагивающий нос, потереться грудью о грудь. Но больше всего — уткнуться в нежный пах и нюхать, нюхать, зарываясь всё глубже, впитывать этот дивный, ни с чем не сравнимый запах женской сути…

Волчица скалила белые, точно осколки луны, клыки. Подпустив его почти вплотную, она отскочила, припала на передние лапы. Догони! — внятно сказало её тело. Он снова шагнул… Она прыгнула вперёд, слегка цапнула его за плечо, отскочила. Не обращая внимания на укус, волк продолжал приближаться. Волчица, дразня, подступила слишком близко, и он смог обхватить её правой лапой за шею. Она ловко вывернулась. Он набрасывался на неё снова и снова, а она всё ускользала.

Наконец обоим надоела игра, волчица повернулась к нему спиной, и он врос всем своим жадным и жаждущим женской плоти естеством в её влажное мягкое лоно…


Когда семя жизни излилось, сил оставалось только на то, чтобы обернуться, заслышав позади рычание. Матёрый, на полголовы выше и в полтора раза шире переярка, самец стоял и ждал. Он не прижимал уши и не задирал верхнюю губу, но под взглядом его молодой волк опустил голову и хвост: провинился, не суди строго, вождь!

Глаза Большого Самца вспыхнули. Переярок не успел понять, как это случилось, что он лежит, оглушённый ударом о ствол. Снег, сбитый с еловых лап, заволок мир белым искрящимся туманом. Попытался подняться, но не смог. Что-то стиснуло его загривок, отчего кожа на шее натянулась, и в горле запершило. Он попытался стряхнуть с себя это, но его повело в сторону… От недостатка воздуха лапы ослабли, ёлки закружились, и волк завалился на бок. Железные челюсти матёрого перехватили кожу поближе к горлу. Молодой волк ещё оказывал сопротивление, но выражалось это лишь в слабом подёргивании лап. Хрипя, он попытался последним усилием стряхнуть с себя тяжесть, не дававшую дышать, но уже перед глазами плясали белые блики и чёрные тени…

А потом хватка ослабла.

И сквозь гул надвигающейся пустоты он услышал человеческий голос:

— Отпусти его, Гери!


Мальчик открыл глаза и вздрогнул: на него смотрела пара блестящих глаз в зарослях бурой шерсти. Что-то тёмное, шершавое и влажное прошлось по глазам, заслонив от взора свет.

Рагнвальд в испуге отпрянул, перекатился через спину, сел. И тотчас рассмеялся, узнав морду Эльба, любимого Сигмундова пса. Между страшных клыков свешивался длинный лоснящийся язык. Над Эльбом стоял сам Сигмунд с лыжами в руках, а чуть поодаль — Асмунд.

Рагнвальд зажмурился от острого света. Солнце уже поднялось на предельную для зимнего дня высоту, шёл лёгкий снег, и повсюду — и в воздухе и на земле — плясали искры…

— Ты? — Выкрикнул Сигмунд и положил на снег лыжи. У него было такое выражение лица, что младший брат невольно втянул голову в плечи. И всё же голова бессильно мотнулась — так сильно Сигмунд его встряхнул. Волк, в шкуре которого мысленно пребывал Рагнвальд, вздыбил шерсть на затылке, но больше для виду. Страх, пережитый ночью, окончательно прогнал из души обиду. Он вспомнил мелькнувший перед глазами кулак брата, попытался разбудить в себе гнев — тщетно.

— Я и впрямь собрался на охоту, — соврал он, уже завязывая лыжный ремень, — но тролли заморочили мне голову. Заблудился и кружил весь вечер на одном месте.

Он ждал новых насмешек и готовился достойно ответить. Но Сигмунд смолчал. Асмунд же невнятно пробормотал, что тролли кому угодно могут отвести глаза.

— Альдис очень волновалась за тебя. — Неожиданно сказал Сигмунд, когда все трое подъезжали к дому. — Она хотела пойти с нами, но я не пустил.

Рагнвальд молча смотрел на снег, усеянный пляшущими искрами — такими же, какие иногда загорались в глазах Альдис…


Он увидел её издали у вала, окружившего отцовский двор. И по мере того, как, обезличенная расстоянием, она обретала узнаваемые черты, в душе вновь заметались тени. Что будет? Неужели всё начнётся сначала — непосильная тяжесть безвыходного чувства, пламя, выжигающее душу, ненависть к брату?

Но какая же она красивая! Такими, наверное, бывают ангелы, о которых когда-то рассказывала мать, принявшая незадолго до смерти веру Распятого Бога. Она быстро подошла, что-то стала говорить ему; должно быть, отчитывала за бегство, переполошившее дом. Но слов он будто не слышал — лишь смотрел, как двигаются её губы, как блестят ровные жемчужины зубов да бьётся на ветру золотисто-льняная прядь, откидываемая со лба узкой длиннопалой рукой.

А потом Сигмунд обнял Альдис у него на глазах, но — диво дивное! — ни тени прежней ревности к брату подросток не почувствовал. Лишь недоумение: да полно, я ли хотел обнять эту юную богиню? Ведь это всё равно, что присвоить красоту зимнего фьорда или закатного неба! Теперь ему хотелось только одного — смотреть и смотреть на неё, не отрываясь, во все глаза.

Глава 3. СТРОПТИВАЯ РАБЫНЯ

Тело ритмично покачивалось взад-вперёд. В корне естества, вросшем в нежное лоно волчицы, нарастала сладкая боль, облегчение от которой сулило несказанное блаженство. Вот сейчас уже, вот… Напряжение достигло предела, мышцы внизу живота сокращались, волчица нежно поскуливала. Круглился её мохнатый затылок, торчали острые уши, в ноздри бил одуряющий запах. Передние лапы зарывались в податливый снег всё глубже и глубже. Когда, вытолкнутое судорогой наслаждения, семя жизни излилось, Рагнвальд проснулся на кровати, под шкурой белого медведя, служившей одеялом, сколько он себя помнил…

Сон повторялся из ночи в ночь, и каждый раз требовалось время, чтобы привыкнуть к этому внезапному переходу в явь. Словно распахивалась в мироздании некая дверь, и тяжёлый пинок выталкивал подростка из зимнего леса в тёплую кровать. Мальчик долго лежал в темноте, вслушиваясь в тихие — на грани слышимости — звуки. Из-под лавки доносился мышиный писк. Возились во дворе собаки. Иногда и вовсе слышалось нечто совершенно невнятное, не относимое на счёт живых существ. То, верно, хранители-духи вели между собой ночные беседы, воспользовавшись передышкой зримого мира…

Он поворачивался на другой бок и спал остаток ночи без сновидений.

Новое утро приносило новые встречи с Альдис, которые больше не вызывали мучительного томления. Нет, Рагнвальд не перестал думать о ней — наоборот! Ещё острее, чем раньше, ощущал он её хрупкую красоту. И каждый раз лицо казалось новым: то внимание приковывали точёные скулы, отороченные на свету нежным золотистым пушком, то продолговатые зелёные глаза, то ещё какая-то черта, не подмеченная в прошлый раз. Он теперь словно жил в окружении сотен её призраков. В тайне от домачадцев Рагнвальд брал резец и пытался запечатлеть черты Альдис в куске дерева. Но получилось просто женское лицо, в котором трудно было угадать определённого человека…

Подобная перемена поначалу радовала его, но вскоре стала пугать. Может, тролли Ульвафьорда наслали на него этот морок? А может, и вовсе подменили его самого, Рагнвальда Трюгвасона, спящего у костра? Лёжа под одеялом, мальчик ощупывал свои руки, живот, естество. Вроде всё осталось таким же, как было. Но почему так изменились повадки тела? Стоило увидеть во сне волчицу, как волк вылезал из пещеры и метил простыню. Стоило подумать об Альдис — хотелось усадить её перед собой и резать по дереву, сочинять драпы…

Однажды после пробуждения Рагнвальд сорвал с себя обереги — маленький молоточек с начертанными на нём рунами и волчий клык, отлитый из железа. Что же вы не оградили меня от козней злых духов? Может, мать была права, приняв перед смертью покровительство Распятого Бога? Может, зря отец вернулся к прежним богам? Или виной всему родовое предание?

И всплыло в потёмках бледное девичье лицо, искажённое отчаянием и решимостью. Ветер трепал длинные распущенные волосы, так и не узнавшие свадебного платка. Чайки метались над волнами, словно прося её опомниться, остановиться, не делать последнего шага, отделяющего от вечности. Но она уже ничего не слышала. Она уже пересекла черту, за которой над душой не властны доводы здешнего мира. Бывшая невеста рагнвальдова прадеда, которую он променял на юную охотницу из гваннского племени Волка, тоже носила имя Альдис…

— Почему ты носишь волчий клык на шее? — Услышал он громкий шёпот Асмунда.

Рагнвальд вздрогнул от неожиданности, обернулся. Друг сидел на лавке, свесив ноги.

— А ты почему не спишь?

— Как же уснуть, когда ты скулишь во сне и воешь! Волки, что ли, тебе снились?

— Моя прабабка наказала своему мужу, детям и всем потомкам носить на шее обереги в виде волчьих клыков.

— А кем была твоя прабабка? — Не унимался воспитанник Трюггви. — Почему женщины в вашем роду обладают такой властью?

— Она происходила из гваннского племени Волка, а у них женщина главная в роду, — пояснил Рагнвальд. — Прадед любил её и не хотел огорчать непослушанием.

И он повернулся на другой бок, продолжая думать о своём.


С началом лета над Висгардом вновь нависла угроза появления кораблей Синфьотли ярла и Энунда Неуязвимого. Все в доме — от хозяина до последнего раба — теперь чаще, чем раньше, поглядывали в сторону сторожевой скалы. Но лето уже подбиралось к середине, а дым над ней не поднимался.

Обитатели Висгарда сразу подметили, что после Йоля вражда между братьями поутихла. Вот только причина этого замирения осталась для всех тайной. Никого, впрочем, и не грызло праздное любопытство, кроме одного человека. Этим человеком была рабыня Валльбёрг.

Валльбьёрг проводила уже двадцать третью зиму, но других детей, кроме Ивара, не имела. Люди говорили: чей-то косой взгляд стал причиной тому, что молодая женщина не могла больше понести, хотя редкий мужчина проходил мимо, не удостоив её щипком или шлепком по крепкому заду. С её лица ещё не сошёл блеск молодости, груди и бёдра сохранили упругость, а живот был подтянутым, как у девушки.

Ещё когда Рагнвальд был маленьким, он замечал, что недавно овдовевший отец подолгу задерживает взгляд на красивой рабыне. От глаз мальчика не укрылось, как при этом теплел суровый взгляд отца и смягчались грубоватые черты. Однажды Рагнвальд случайно подслушал разговор двух языкастых и пронырливых рабынь по имени Ингрид и Эльфрид. Что, мол, господин нашёл в этой Валльбьёрг? И волосы-то у неё темнее, чем у настоящих красавиц, и недостаточно, дескать, полнотела. Кто-то из работников ещё насмешливо цыкнул на девчонок: что это, мол, за курятник вы тут устроили? Уж не потому ли вы так раскудахтались, что сами не прочь оказаться на месте Валльбьёрг! Рагнвальд мало что понял в этой ссоре. На каком месте служанки хотели оказаться — в коровнике или за прялкой? Но ведь они тоже доят коров и прядут пряжу… Чему же тогда завидуют? Никакого достойного объяснения не пришло ему на ум.

Валльбёрг гордилась своей красотой и властью над мужскими телами. Трюггви Мудрый и его старший сын Сигмунд нередко баловали красивую рабыню: на её шее в несколько рядов висели разноцветные стеклянные бусы — впору жене конунга! И вдруг какой-то сопляк, у которого ещё не пробился пух над губой, отвергает её опытность и женскую красоту! Один раз только поцеловал на празднике Йоль и будто забыл о её существовании! Это нельзя было так оставить. У Валльбьёрг, которая до сих пор вела самую безоблачную жизнь из всех, которые когда-либо приходились на долю рабов, появилась забота. Куда бы Рагнвальд ни шёл — в сарай, в лес или на пристань, — она умудрялась оказаться там раньше. Завидев его, молодая женщина улыбалась, по-особому наклоняла голову и откидывала со лба волосы, стараясь как бы невзначай обнажить рукав и показать своё округлое запястье. Всё напрасно — парень проходил мимо, лишь изредка скользнув по ней рассеянным взглядом…

Но однажды она всё-таки подстерегла его в дровяном сарае. Это случилось в начале лета. Рагнвальд как раз хотел набрать подходящих поленьев, чтобы сделать для детей отцовских хирдманов деревянные щиты. Сквозь щели пробивался луч, и в нём клубились, мельтеша, пылинки, блестела сеть паутины. И сквозь эту сеть он увидел Валльбьёрг, сидящую на поленнице. Подол её платья был бесстыдно задран. Рагнвальд окинул равнодушным взглядом её полные, сильные икры и начал собирать поленья. Валльбьёрг дерзко схватила его за полу куртки.

— Ты, верно, болен? — Заговорила она с вызовом. — Или хочешь взойти девственником на супружеское ложе?

— Не твоего ума дело! — Буркнул подросток.

Он выдернул рубашку из её цепких пальцев, набрал охапку деревяшек и направился к выходу.

— Твоя будущая жена разведётся с тобой после первой же ночи, слабак! — В запале выкрикнула она и вдруг расхохоталась.

Рагнвальд сжал челюсти и хотел молча выйти: не марать же руки о такое ничтожество, как рабыня.

— Ты не мужчина в сердце своём, у тебя нет естества, и твои слова никогда не будут иметь законной силы! — Чётко и громко проговорила невольница.

Это уже было не просто оскорбление. Рабыня обратила против него непроизносимые речи, которые бьют сильнее копий в уверенной руке! Мужчин за такие слова убивают. Поленья с грохотом выпали, одно из них, самое тяжёлое, ударило Рагнвальда по ноге, но он не почувствовал… Тело само развернулось, и рука метнулась вперёд.

Валльбьёрг коротко вскрикнула и, закрыв лицо руками, свалилась с поленницы.

— Ты забыла своё место, рабыня? — Зло прошипел подросток.

Женщина лежала неподвижно. Убил, мелькнула мысль. Отец не простит, она ему нравилась больше других. Впрочем, он бы сам убил её, если бы услышал такие речи…

Валльбьёрг застонала и медленно поднялась, убирая руки с лица. Щека её раздулась и покраснела, глаз заплыл, но во взгляде не было страха. Не было и прежнего вызова. Только удивление и что-то ещё, отчего подростку стало не по себе. Он собрал рассыпавшиеся поленья и молча вышел. Пусть думает, прежде чем рот открывать!

Но не успел он выйти за дверь, как на него с пронзительным криком налетел маленький Ивар. Боднул головой в живот — и Рагнвальд едва не потерял равновесие, всё-таки выронив несколько поленьев. Он оторопел: раб, ударивший господина, заслуживал сурового наказания…

В тот же миг Валльбьёрг выбежала из сарая и упала перед сыном хёвдинга на колени. Так куропатки бросаются на лис, когда птенцам грозит опасность.

— Прости его! — Сдавленным голосом выкрикнула рабыня, обхватив его колени.

— Я ничего не сделаю твоему сыну. — С усилием проговорил Рагнвальд. — Но и ты больше не попадайся мне на глаза.

Войдя в дом и сложив поленья, он выбрал самое крепкое, поставил на стол, вогнал топор и усмехнулся. Смелый волчонок этот Ивар. Даром что сын рабыни. И сильный для своих лет. А что? Вот сделаю и подарю ему игрушечный щит, пусть учится…

Полено треснуло вдоль волокон, разломилось. Взяв одну половину, Рагнвальд поставил её на стол и снова занёс топор, чтобы расколоть на тонкие доски. Но чьи-то пальцы перехватили запястье. Рагнвальд обернулся…

— Ты что — болен? — Сурово спросил Трюггви Мудрый, вынимая топор.

Кровь, прихлынувшая к лицу, выдала смущение подростка. Неужели нажаловалась? Или отец сам увидел её распухшую щеку и всё понял? А сказала ли она про непроизносимые речи? Нет, Рагнвальд не будет жаловаться на рабыню, ещё чего! Он сам её наказал — и довольно.

— Потому что отвергнуть такую женщину, как Валльбьёрг, может только больной. Либо дурак.

Рагнвальд тупо глядел на полено, по которому собирался ударить.

— Ты ведь прошёл посвящение, — продолжал Трюггви, — и можешь вкусить то, о чём другие мальчишки только мечтают.

Рагнвальд упорно молчал.

— Или ты надеешься, что Альдис бросит Сигмунда и перейдёт к тебе? Я же вижу, как ты на неё смотришь! Послушай: забудь её!

Не нужно мне этого, — хотел сказать Рагнвальд, хотя и знал, что подобные слова равносильны плевку в лицо. Шутка ли, по доброй воле отказаться от жребия мужчины — продлить славный род, восходивший по одной из линий к Хеймдаллю, стражу Богов!

Голос отца продолжал сверлить слух:

— Может, скажешь хоть что-нибудь?

— Когда Ивар подрастёт, дай ему свободу. — Посмотрел Рагнвальд в глаза отцу. — Таких отчаянных парней лучше иметь в друзьях, чем в рабах.

Трюггви положил топор и вышел, хлопнув дверью. Больше он за весь день с сыном не заговаривал.

А ночью Рагнвальд снова увидел себе в волчьем обличии. На сей раз он был один, без волчицы. Просто сидел на прибрежной скале и протяжно выл, задрав морду. Лёгкие перья облаков проплывали мимо луны, а та неподвижно белела на тёмном небосклоне. Внизу тускло мерцала рябая поверхность воды. А он всё выл, выл, и от этого воя у него самого кровь застывала в жилах…


Приближался Мидсаммер — самый светлый и радостный праздник для всех живущих. С самого первого дня Йоля Дева Солнце медленно и неуклонно поднимается на небесную гору и наконец достигает вершины. Тут бы отдохнуть, задержаться на день-другой, прежде чем двинуться вниз, но для светила нет и не может быть отдыха: завтрашний день будет короче сегодняшнего. И потому самый радостный праздник, словно женщина, несущая во чреве плод, тяжёл мыслью о бренности всего живого. И напоминанием о Рагнарёке! В ночь Мидсаммера, как и в ночь Йоля, всякая нечисть пытается просочиться в щели между мирами, чтобы узнать слабые стороны людей и навредить им. Но тем чудеснее сознание того, что день ещё не пошёл на убыль, жизнь празднует миг торжества над смертью, луга испещрены яркими пятнами цветов, пальцы ёлок оторочены нежной молодой зеленью, и посрамлённая тьма старается не высовываться из-за дальней горы…

…с вершины которой однажды утром повалили чёрные клубы.

— Корабль во фьорде! — Закричали пастухи на верхних пастбищах, обрывающихся отвесными стенами прямо в море.

— Корабль во фьорде! — Заволновались женщины, полоскавшие одежду у пристани.

— Корабль во фьорде! — Наперегонки бросились к дому дети, игравшие на берегу.

Грозная весть вмиг облетела Висгард, который стал подобен потревоженному бортному дереву. Мужчины, отложив топоры, молоты, рыболовные снасти, бросились в оружейную. Каждый меч, секира, кольчуга, клёпаная куртка занимали своё, предназначенное только этой вещи, место, поэтому вооружиться было для опытных воинов делом, не требующим большого времени.

Захваченный общим движением, точно речным потоком, Рагнвальд не успел понять, испугался он или нет. Меч его был совсем новым — выковали как раз ко дню посвящения. Светлый клинок с продольным жёлобом спал в ножнах, как в колыбели, и до сего дня был вынимаем хозяйской рукой лишь время от времени.

— Не подведи! — Шепнул подросток.

Когда защитники Висгарда вышли на утоптанный берег, к пристани подошёл крутобокий купеческий кнарр с поднятым на мачте белым щитом — знаком мирных намерений. Ропот досады, поднявшийся среди встречающих, быстро сошёл на нет.

— Зря вооружались. — Буркнул Асмунд, которому не терпелось проявить себя в ратном деле и показать воспитателю, на что он способен.

Рагнвальд промолчал. Лучше заранее сделать несколько лишних движений осознанно, чем потом — непроизвольно, когда будешь валяться на песке обезглавленным, но ещё дёргающимся обрубком. Корабль подошёл ближе, и защитники Висгарда увидели у форштевня темнобородого человека в синей рубашке.

— Люди называют меня Хавлиди из Керингваля. — Сказал тот. — Я держу путь в родной фьорд, и у меня кончились запасы пресной воды. Вот решил пополнить у вас, если ты, славный хозяин, не против.

— Ты можешь бросить якорь и испытать моего гостеприимства, — отвечал Трюггви Мудрый. — Мой сын отведёт тебя к источнику. Лошадь с телегой я вам дам.

Хавлиди и его гребцы вышли на берег, вынесли пустые бочки. Работник Трюггви Мудрого вывел из конюшни невысокую, но крепкую буланую лошадь с тёмным «ремнём», тянущимся по хребту. Пока другие работники выносили упряжь и выкатывали телегу, Рагнвальд понёс в оружейную так и не пригодившийся шлем, меч и кольчугу.

— Можно мне с тобой? — Нагнал его на обратном пути Асмунд.

Мальчишки и трое из гостей сели в телегу, Рагнвальд тронул поводья.

Дорога шла вдоль фьорда, полого поднимаясь в гору. С самой высокой точки хорошо просматривались все горы, возвышающиеся над серебряным зеркалом воды. Каменный Перст у выхода в открытое море отсюда казался не больше человеческого пальца. А до горы, с которой низвергался водопад Ульвтар, в вершине фьорда, можно было добежать и вернуться обратно за полдня. Конечно, так казалось из-за ясности и прозрачности воздуха.

Не доезжая до поворота, за которым находился родник, кобыла захрапела и остановилась. Рагнвальд причмокнул, но лошадь продолжала топтаться на одном месте, а затем поджала уши и попыталась развернуться. Телега начала крениться набок…

— Стой!

Мальчики разом спрыгнули, Рагнвальд схватил лошадь под уздцы.

— Волк тут кружил. — Сказал один из людей Хавлиди, желтоволосый парень в зелёном кафтане, вглядываясь в следы на дороге.

Рагнвальду стало жарко. Догадки только теперь обрели силу. Да! Родник бил из-под той самой гранитной скалы, которая привиделась ему во сне: на ней он в волчьем обличии лежал и выл на луну. Всё думал, что это сон, повторяющийся из ночи в ночь. Видать, на это время душа и впрямь вылетала вон из тела и обрастала серой шерстью.

Рагнвальд оглаживал храпящую и поджимающую уши лошадь вдоль шелковистой шеи и шептал ласковые слова, пока люди Хавлиди набирали воду, но мысли его метались, как вспугнутые совы…

— Как близко волк подошёл к вашему жилью! — Сказал желтоволосый. — Лето же, разве мало пищи в лесу?

— У нас издавна водилось много волков, потому и фьорд так называется, — поспешно пояснил Рагнвальд и, крепко держа лошадь, повернулся к Асмунду.

Свободной рукой он указал на мыс, над которым возвышались холмы родовых курганов — все в белой пене цветов — и, чтобы отвлечь внимание людей, сказал:

— Каждый раз я спрашиваю у наставника, как называются эти цветы, и забываю.

— Рановато же у тебя дружба с памятью прервалась. — Поддел его отцовский воспитанник. — Но ты не одинок в этом. Я тоже не помню и зову эти цветы пеною холмов. Но почему ты вдруг о них заговорил?

— Так, мимо проходил и вспомнил…

По голосу друга Рагнвальд понял, что тот удивился внезапности вопроса, напоминающего бегство от нежелаемого разговора.

— Я тоже слышал, — помолчав, сказал Асмунд, — волчий вой два дня назад. И он доносился отсюда.

Пока люди Хавлиди грузили наполненные бочки, Рагнвальду стоило большого усилия сдерживать лошадь. Но на обратном пути пришлось натягивать поводья, чтобы она не понеслась вскачь.


***

— Я в том году не был в походах. — Заговорил Трюггви Мудрый на пиру, когда рог, пущенный по кругу, вернулся к хозяину. — Расскажи, Хавлиди купец, что произошло за это время.

Хавлиди, сидевший на противоположном конце стола, подался вперёд, огладил тёмную бороду.

— Вальтьоф конунг лютует не в меру. Мало того, что стал отнимать земли у свободных бондов, так он ещё и требует, чтобы все принимали веру Распятого Бога.

— Дяде его было достаточно земель, отнятых у четверых ближайших соседей. — Нахмурился Трюггви. — Да и Вальтьофу раньше хватало.

— Это так. — Согласился гость. Но на последнем тинге епископ Гардар, что повсюду сопровождает конунга, сказал: Распятому Богу угоден сильный правитель.

— Я в этом году был на тинге только одну неделю. Мне нужно было встретиться с одним человеком, и после я заторопился домой. Не тот ли это епископ по имени Гардар, что двенадцать зим тому назад взял в руки раскалённое железо?

— Двенадцать зим назад меня не было в наших землях. Но я слышал об этом.

— Тот самый. — Вступил в разговор Бьёрн Сигватссон. — Он ещё схватил тогда раскалённый крест голой рукой и крепко сжал. Вот так! Я стоял близко и слышал, как шипела плоть, вдыхал запах жареного мяса. Но Гардар не издал ни единого стона: стоял и улыбался. Я не уверен, что смог бы вынести такую муку. После этого у Распятого Бога прибавилось последователей. А теперь, похоже, епископ так же крепко взял волю конунга в свои руки.

— А молва говорила, — попытался возразить Хавлиди, — будто рука епископа осталась цела и невредима.

— Врут люди. — Решительно тряхнул головой Бьёрн. — Я сам видел ожог на его руке.

Рагнвальд посмотрел на свою ладонь. Когда на руку падает искра, человек невольно отдёргивает её. Тут борись не борись с болью, тело действует само. Какой сильной должна быть воля, чтобы она приказала телу не поддаваться! Голоса пирующих словно отдалились, и какое-то время он ничего не слышал и не видел, пытаясь примерить на себя ощущения человека, взявшего в руки раскалённое железо.

— Тебе, Трюггви хёвдинг, спасибо за гостеприимство. — Услышал он голос Хавлиди. — Если кто из твоих домочадцев собирается в Керингваль, я буду рад взять его на свой корабль.

— А можно мне с тобой? — Поднялся Асмунд. — Мой отец живёт неподалёку от Керингваля, и он не сможет снарядить за мной корабль. Вестейнов двор знаешь?

— Так ты здесь тоже гость? — Удивился купец. — А я думал, ты хозяйский сын!

Асмунд и Рагнвальд переглянулись. По правде сказать, Рагнвальду никогда не казалось, что они похожи внешне. Асмунд был крепче и плотнее: когда оба раздевались для сна или плавания, Рагнвальд всегда любовался бугорками его мускулов. У него самого мышцы были хоть и сильные, но не столь заметные, и он тайно завидовал другу. А приезжий человек нашёл сходство между ними, столь разными.

— И впрямь жаль, что ты не брат мне! — Шепнул Асмунд.

— Это нетрудно исправить. — Обрадовался Рагнвальд. — Почему бы нам не смешать кровь хоть сейчас?

Пир ещё не закончился, когда подростки подошли к Трюггви Эймундссону:

— Дай мне ключ от оружейной, — попросил Рагнвальд, — мы с твоим воспитанником решили стать братьями.

— Добрые боги внушили вам эту мысль. — Кивнул хозяин Висгарда, отвязывая от пояса тяжёлый, чуть тронутый ржавчиной, ключ. — Асмунд — достойный сын достойного отца.

Проходя мимо конюшни, Рагнвальд увидел, что возле стены стоит Валльбьёрг, а желтоволосый парень в зелёном кафтане её целует — да так самозабвенно, что даже не оглянулся на шорох шагов. И Валльбьёрг, похоже, это нравилось. Сын хёвдинга не стал вмешиваться: пусть рабыня обнимается с кем хочет, лишь бы к нему не лезла!

Взяв в оружейной два копья, подростки вышли за ворота, обогнули частокол и остановились на самой опушке леса. Там они сняли с пояса ножи и принялись полосовать мшистый дёрн. Лезвия вошли в плоть земли неглубоко, наткнувшись на её каменные кости. После этого мальчики укрепили древки копий по обе стороны от образовавшейся ямки и связали наконечники так, чтобы они скрещивались над ней. Затем подняли тяжёлую бархатисто-зелёную шкуру дёрна и повесили на копья. Получился навес. Зайдя под него, мальчики оголили руки и каждый полоснул себя ножом по внутренний стороне запястья.

Теперь у того, кто нанесёт обиду твоему роду, — срывающимся от волнения голосом произнёс каждый из них, — будет одним врагом больше.

В открытую рану земли закапала кровь двух юных мужчин, братающихся друг с другом через причащение Ей — великой Праматери живых. Теперь у них будет одним родичем больше.

— Я хотел спросить тебя, — спросил Асмунд на обратном пути, — ты правда умеешь оборачиваться волком?

Рагнвальд остановился, пытливо вгляделся в лицо побратима. Меж ними не должно быть отныне тайн, но как объяснить то, что он и сам толком не понимал?

— Я не знаю. В ту ночь, когда вы с Сигмундом отыскали меня в лесу, мне снилось, что я встретил чудного старика. Он напоил меня каким-то отваром. С тех пор мне часто снится, что я стал волком. Но до сегодняшнего утра я не верил в то, что это случилось на самом деле.

— Везёт же тебе! — С жаром перебил его Асмунд. — Представляешь, какое преимущество тебе даст это умение в глазах людей? А сколько великих деяний ты можешь совершить! Вот возьмут тебя в плен, а ты обернёшься волком, сделаешь подкоп или перепрыгнешь через ограду и будешь таков. Эх, если бы я умел менять обличие, я бы освободил из рабства моего брата.

— Но я не знаю, как это происходит со мной. — Пожал плечами Рагнвальд. Чужая воля овладевает мною в этот миг.

Проходя мимо конюшни, они снова заметили две слившиеся с сумерками человеческие тени.

— Хочешь, я выкуплю тебя у твоего хозяина, женой назову? — Донёсся мужской голос.

Хочет, конечно, подумал Рагнвальд, ещё бы! Стало быть, Ивара они заберут с собой. А я думал сам дать ему свободу, чтобы дружина Висгарда пополнилась храбрым воином.

Засыпая, Рагнвальд подумал о славном деле, которое они совершили сегодня с Асмундом. Почему-то он ясно представил младшую сестрёнку, не пережившую свою первую зиму. Он всегда завидовал сыновьям отцовских хирдманов, у которых было много братьев и сестёр. У него-то никого, кроме Сигмунда нет, их род может пресечься в любой миг. Но теперь у него появился ещё один родной человек. Родство по оружию важнее кровных уз, ведь родного брата человеку посылает судьба, а побратима он выбирает сам и отвечает за своё решение до конца жизни.


А спустя неделю Хавлиди купец собирался в обратный путь.

Когда гости и хозяева вышли на пристань Висгарда, белобрысый парень в зелёном кафтане — он оказался племянником Хавлиди — подошёл к Трюггви Мудрому со словами:

— Я хочу выкупить твою рабыню по имени Валльбьёрг.

— Вот как? — Прищурился Трюггви ярл. — А сколько ты готов за неё заплатить?

— Две марки серебра.

— Видать, сильно она полюбилась тебе, раз ты готов заплатить такую цену.

Валльбьёрг с янтарным ожерельем на шее — подарок щедрого гостя — грохнулась перед хозяином на колени:

— Отпусти меня с ним, господин!

Трюггви Мудрый сжал челюсти.

— Разве плохо тебе жилось в Висгарде? — Холодно спросил он. — Или я обижал тебя и твоего сына?

— Сына? — Разочарованно протянул щедрый избавитель от неволи. — Я не знал, что у тебя есть сын.

Судя по всему, он не собирался брать к себе живое напоминание о прежних мужчинах Валльбьёрг, которое, к тому же, надо кормить.

— Я готова отказаться от сына ради свободы! — Поспешила заверить Валльбьёрг будущего благодетеля.

Рагнвальд остолбенел: он никогда ещё не слышал о таком, чтобы мать отрекалась от сына ради лучшей жизни — и не в голодный год от младенца бессловесного, и без того обречённого на смерть! Не лишилась ли она разума? Но нет, в глазах Валльбьёрг не было ни искры безумия — только твёрдая решимость. Да женщина ли она вообще после этого? Ему вдруг стало больно за Ивара, который всю последнюю неделю жил на верхнем пастбище вместе с пастухами. Грустным же будет его возвращение! Рагнвальд вспомнил, с какой яростью малыш набросился на него, взрослого парня, защищая недостойную свою мать. Продажная тварь эта Валльбьёрг!

Трюггви Мудрый пристально поглядел ей в глаза, а потом перевёл взгляд на покупателя:

— Что ж, если она готова отказаться от сына ради лучшей жизни, бери её так, щедрый гость! Ты свободна, Валльбьёрг.

И отвернулся. Многим показалось, что он хочет плюнуть.

— Ты обещал дать мне вольную! — Прокричала Валльбьёрг в спину бывшему хозяину. — Но так и не дал! И ты никогда не предлагал мне стать твоей женой. А этот человек предложил после первого поцелуя.

Трюггви снова посмотрел на неё. И многим показалось, что во взгляде хёвдинга ледяное презрение смешалось со жгучей тоской. Он словно что-то порывался сказать, но раздумал.

Рагнвальд приблизился к Асмунду, уже поставившему одну ногу на сходни. Да, они действительно похожи, прав Хавлиди купец. Только у Асмунда лицо пошире и глаза потемнее.

— А ты и впрямь хочешь домой?

— По правде сказать, не очень. — Потупился Асмунд. — Но долг перед родом выше моего желания.

— Представляю, как обрадуются Вестейн ярл и твоя мать!

— Вряд ли они обрадуются. — Вздохнул Асмунд. — После того, как мой старший брат ещё мальчишкой попал в плен, все мысли родителей вертятся вокруг него. Мне шесть зим тогда исполнилось, и отец отдал меня на воспитание Трюггви Эймундссону. Я так и не знаю, что случилось с моим братом.

— Как жаль, что мы с тобой росли не вместе!

Они обнялись так, что у обоих чуть не треснули рёбра, и Асмунд легко взбежал по сходням.


Рагнвальд сидел за большим валуном на опушке леса, подступающего к берегу. Прилив обнажил камни, розоватые в лучах заходящего солнца. Мальчик ждал, когда на смену дневному светилу загорится костёр Мидсаммера. Люди станут прыгать через огонь — каждый словно в окружении невидимого облака из накопленных обид, неудачных попыток и косых взглядов, брошенных человеку вослед. В очистительном пламени сгорит и развеется по ветру всё зло. А затем люди прогонят между кострами всю домашнюю скотину, чтобы к ней не цеплялись хвори. Да, праздничая ночь сулит много радости, жаль, что Асмунда нет рядом. Как он там, в своём Керингвале, сейчас?

Впрочем, мыль о побратиме недолго омрачала душу. Больше всего Рагнвальд хотел увидеть, как Сигмунд и Альдис обмениваются венками в знак верности друг другу. Нет, он не испытывал ни малейшей зависти к брату и не мечтал оказаться на его месте. Ему просто хотелось увидеть Альдис в новом обличии. Прибавить к сотням её маленьких призраков, хранящихся в душе, ещё один. А потом вырезать из дерева женский лик с венком на волосах, попытавшись придать ему черты Альдис. Только бы она не заметила, что он прячется за камнем. Стыда потом не оберёшься. Не объяснить же: мне ничего не нужно — только увидеть твою красоту в ином свете. Не поймёт этого ни Сигмунд, ни сама Альдис. Да и вообще никто не поймёт. Наверное, он, Рагнвальд, всё-таки болен.

Лёгкий шум шагов спугнул мысли. Подросток прижался к камню, ощутив щекой его шершавую поверхность. Сердце подскочило чуть не до самого горла.

В сером платье и зелёном хангерке, отороченном каймой из разноцветных ниток, Альдис неслышно ступала по мягкому ковру мхов. Казалось, она вот-вот растворится в лесной чаще, в тёмно-зелёном сквозном сумраке. Венок из лесных цветов оттенял нежную красоту её лица лучше самоцветов. Следом ступал Сигмунд — тоже с венком на волосах, красивый, как Бальдр, бог солнечного света.

Мидсаммер несёт радость всему сущему. Никто в эту ночь не волен запретить двоим влюблённым вершить таинство зарождения новой жизни — прямо в лесу, на мягкой постели мхов, под вечным небом, благосклонно взирающим на бренные услады. И никто не назовёт это распутством: в ночь Мидсаммера все мужчины и женщины становятся друг другу женихами и невестами, подавая пример самой земле-матери. Пусть она воспримет плодородную силу женского чрева, и будет столь же отзывчива на труд пахаря, сколь лоно жены — на ласки мужа.

Рагнвальд слышал их страстный шёпот, но из-за шороха трав и хвои слов не разобрал. Вот Сигмунд протянул руки к плечам Альдис и расстегнул фибулы. Стоя к Рагнвальду спиной, он заслонял её, и подростку пришлось чуть-чуть выглянуть из-за камня. Он успел увидеть её грудь — два маленьких холмика с тёмными вершинами…

Но тут продолговатые глаза Альдис стали круглыми от ужаса, рот раскрылся в немом крике. Она протянула руку в сторону камня, за которым прятался Рагнвальд. Неужели заметила его, презренного соглядатая?

— Волк! — Выкрикнула она.

Подросток быстро обернулся. Сейчас он наткнётся взглядом на пару изумрудных гвоздей волчьих глаз, и уже не успеет ничего сделать! Вот позорная будет смерть. И все узнают, что он сидел за камнем и следил за братом.

— Тебе, верно, показалось. — Громко ответил Сигмунд. — Что ему делать рядом с человеческим жильём?

— А если это оборотень?

— Чего нам боятся? — Засмеялся в ответ Сигмунд. — Мы сами из рода Волка. Я ведь рассказывал тебе о женитьбе моего прадеда?

Рагнвальд сидел за камнем не шевелясь. По спине вдоль хребта сновали туда-сюда быстрые мурашки. Как же он сразу не догадался, какой волк напугал Альдис? Во время Мидсаммера грани между мирами истончаются, становятся зыбкими. Может, и в этот раз он уснул за камнем и увидел сон? Но все человеческие мысли жили в нём по-прежнему. Волк укусил себя за лапу. Наваждение не проходило. Сейчас Сигмунд подойдёт и увидит его за камнем.

— Нет! Крикнула Альдис. — Не ходи туда. Я знаю, что ты ничего не боишься, но ради меня! Он не подойдёт к нам — на тебе же молоточек Тора! Надо предупредить твоего отца и всех в доме.

— Хорошо. — Прошептал Сигмунд, протягивая ей одежду и не отводя взгляда от камня, за которым сидел Рагнвальд.

Взявшись за руки, они побежали к дому. Молодой волк выскочил из-за валуна и затрусил к лесу.

Но не пробежал он и двух полётов стрелы, как еловые лапы качнулась, и в просвете вырос человек. Седые, струящиеся по плечам волосы, полыхающий холодным огнём взор, тяжёлый посох. Тот, кто назвался Гримом!

Рагнвальд смотрел на того, чья прихотливая воля обрекла его на эту странную ночную жизнь. Со всех сторон слетелись, точно вороньё на пир, cомнения и вопросы. Кто же он на самом деле?

— Отпусти его, Гери!

Нет, на этот раз старик ничего подобного не произносил. Но давно слышанные слова, прозвучали в памяти так ясно, что он вздрогнул. И сразу тогда челюсти матёрого волка, уже подбирающиеся к горлу, разжались. Гери — так звать одного из волков, сопровождающих Отца Героев Одина! Захотелось закричать о своей догадке. Но изречь волк ничего не смог — человеческий слух уловил бы лишь клокочущее в волчьей гортани рычание. И лишь Всеотцу оно было внятно, как речь.

— Да, — произнёс старик, опуская огромную ладонь на волчий загривок, — ты угадал, это я. И это один из моих спутников тебя придушил тогда, принимая в стаю. А как иначе? Ведь когда мальчик проходит обряд посвящения в мужчины, он тоже временно умирает и заново рождается.

Рагнвальд припал к ногам Владыки Волков.

— Ты удивлён, почему я не одноглаз и почему вместо двух воронов у меня одна сова? Мне нетрудно сделать одно из двух и два из одного. И я всегда меняю обличье, когда совершаю обходы Мидгарда.

Волк тихонько заскулил, положив морду на сапог старика.

— Ты спрашиваешь, зачем я сотворил это над тобой? — невозмутимо продолжал Один. — А что же я должен был делать — смотреть, как вы с братом убиваете друг друга, приближая Рагнарёк? Вас, Ульвингов, и так осталось мало. Я хотел, чтобы ты познал волчицу и вовсе избавился от страсти к Альдис, но не смог сделать это до конца. Ибо есть предел и моему могуществу. И предел этот положен моим побратимом и извечным врагом — Локи.

Шерсть на волчьем затылке вздыбилась, в горле вновь заклокотало.

— Да, враг богов сейчас на свободе. Он, правда, поумнел после наказания и теперь в открытую ничего против нас не затевает. Зато он пробавляется мелким злом, шутит над нами и смертными. Это ведь он заставил тебя тогда петлять по лесу, и мне пришлось прийти на выручку. И это он решил стравить вас с братом из-за Альдис. Я думал превратить тебя на некоторое время в волка. Ведь ты из рода Ульвингов, твои гваннские пращуры были оборотнями, а родовое свойство не могло полностью погибнуть — оно лишь уснуло до времени. Я начал готовить волшебный напиток, а Локи вертелся рядом да говорил мне под руку: добавь того, убавь этого… И получилось так, что ты превращаешься в волка по ночам, а днём человеческое обличие возвращается к тебе. Волк одержим плотской страстью к волчице, а человек — бесплотной тягой к дщери человеческой. То ли поглумиться мой побратим захотел, то ли и впрямь думал помочь, да вышло криво: тебе на мучение, людям на смех.

Волк продолжал смотреть на Одина, и в глазах его тлела человеческая тоска.

— Когда это закончится, спрашиваешь? Когда-нибудь закончится всё. — Кивнул Всеотец.


На рассвете Рагнвальд вышел из чащи и приблизился к воде, возвращённой приливом к лесной опушке. Он увидел колеблющееся отражение собственного лица, вздохнул и направился к отцовскому двору. Стало быть, Всеотец решил избавить мир от их с братом вражды и тем самым отдалить Рагнарёк. Что ж, не худший выход придумал, если бы не Локи. Но как жить с этим? И что сказать отцу, людям?

Услышав голоса и шаги, Рагнвальд схоронился за огромным камнем. Из-за стены леса на поляну вышли двое рабов: один с топором, другой — с крестом в руках.

— Куда же он делся? — Заговорил тот, кто нёс крест. — Его видели где-то здесь!

— Я же говорил: убери это! — Отозвался второй. — Как ты собираешься ловить оборотня с крестом в руках? Никакая нечисть не приблизится к тебе на расстояние полёта стрелы!

— Эх, не видать нам свободы! — Вздохнул первый. — Я думал, поймаем оборотня, Трюггви хёвдинг увидит, что мы не трусы и не глупцы, да отпустит нас.

Рагнвальд усмехнулся, подождав, пока оба скроются, и вышел из-за ствола. Он спешил к дому, стараясь не попадаться на глаза девушкам и парням, разбрёдшимся по лесу. Но едва голоса рабов затихли, как в него чуть не врезалась маленькая Гудрун, дочь Скегги Купца и воспитанница Бьёрна Старого. В левой руке девчонка держала согнутый в дугу прутик с концами, стянутыми обычной шерстяной ниткой. Глаза её горели огнём, который Рагнвальду нередко приходилось наблюдать в глазах взрослых мужчин, охваченных охотничьим рвением. Пальцами правой руки Гудрун придерживала вложенную в игрушечный лук палочку. При виде Рагнвальда она досадливо поморщилась и разочарованно протянула:

— Рагнвальд Трюгвасон? — И тут же деловито осведомилась. — Ты не видел здесь оборотня?

Подросток вытаращился на ребёнка и вдруг громко расхохотался.

— Ты что смеёшься? — Рассердилась девочка. — У меня же стрелы не простые, а осиновые, их боится нечисть!

Вот это дочь хёвдинга, подумал подросток. Рабы — здоровые мужчины — отправились в лес вдвоём, к тому же с топором и крестом, а девчонка девяти зим от роду — одна, с игрушечным луком! Даже её отец такой воинственностью не отличается, предпочитая вынимать меч только в случае опасности.

Рагнвальд взял игрушку из её рук, повертел в руках:

— Когда ты убьёшь из этого лука своего первого волка, я приду поглядеть на тебя в новой шубе. А оборотень уже исчез — солнце ведь взошло.

Гудрун засмеялась, представив, как прут, выпущенный из игрушечного лука, пробьёт толстую шкуру, и свирепый зверь ткнётся на бегу носом в снег. Она побежала к догорающим кострам, а Рагнвальд направился ко двору, размышляя о случившемся.

Как он объяснит весем своё долгое отсутствие? Скажет, уснул за камнем и пропустил всё торжество? А может, услышав крики «оборотень!», испугался и спрятался? В конце концов, в этом ничего постыдного нет. Все знают сагу о храбрейшем воине, который чуть не провалился в смрадную дыру отхожего места, увидев в лунном луче выходца из другого мира.

— И давно тебя настиг дар Прародителя?

Отец точно соткался из прядей утреннего тумана, окутавшего стволы сосен. Или Рагнвальд настолько был поглощён своими мыслями, что не заметил, как Трюггви Эймундссон вышел из-за ствола?

Подросток споткнулся:

— Ты откуда знаешь?

— Бабушка Богдис владела этим даром сполна, — ответил хозяин Висгарда, — но на её потомках дух Предка решил отоспаться. И вот проснулся, стало быть, спустя три поколения. Я сразу это понял, услышав крики про оборотня. Так скоро я возьму на руки мохнатого серого внучка?

— Ты думаешь, дошло до этого? — Рагнвальд почувствовал, что уши и щёки его начали медленно накаляться.

— А как иначе? — Развёл руками Трюггви Мудрый. — А я-то, старый дурак, решил, что ты и думать не думаешь о долге перед родом.

И расхохотался. Засмеялся и Рагнвальд: сначала неуверенно, а затем всё громче и веселее. Слава богам, отец знает лишь половину правды! И в этом хотя бы можно не таиться. Догадки, недомолвки и недоумения, терзавшие душу в последние месяцы, словно сгорели в костре Мидсаммера, и дым развеялся по ветру.


***

— Куда теперь Хавлиди купец держит путь? — Спросила Валльбьёрг, едва корабль вышел в открытое море.

— В Бёрге. — Коротко пояснил её избавитель.

Верно, так назывался его двор. Женщина понятия не имела о том, где находится Бёрге и потому сочла умным промолчать. За последние дни молодой родич Хавлиди несколько переменился: стал молчаливее и холоднее к ней. Что ж, надо терпеть. Главное, он даст ей свободу и женится. Скорей бы уж! Женщина смотрела на бескрайнее море, дышащее в выпуклые борта, просачивающееся в гребные люки, на светло-серое в разводах небо, плачущее редким дождём. И на дальний берег, меняющий очертания. Ей было немного страшно: море такое огромное, и корабль казался крохотной щепкой. И всё же теперь она счастлива как никогда!

Валльбьёрг родилась рабыней. Рабыней была её мать, умершая при родах. Но дед и бабка были свободными людьми. Валльбьёрг не помнила их и не знала, что такое свобода, но мечтала о ней с детства. А ещё она мечтала о муже — храбром воине и торговце, которого она будет провожать в море и ждать на берегу. И вот остались считанные дни до осуществления мечты!

Единственное, что омрачало её счастье — маленький сын, оставшийся в Висгарде. При воспоминании о нём глаза женщины увлажнялись. Но что поделаешь? Не хочет будущий муж видеть каждый день напоминание о прежних мужчинах жены. Зачем, если он может сам посеять семя жизни в её чреве? Она снова сходит в знахарке, та даст ей трав, чтобы чрево плодоносило. А Ивар не пропадёт. Это в раннем детстве он был похож на Валльбьёрг, и Трюггви хёвдинг не знал, кто из мужчин участвовал в его появлении на свет. Но чем старше Ивар становился, тем больше проявлялось сходство с хёвдингом, и оно рано или поздно заставит его задуматься. А что до Валльбьёрг, она-то всегда знала, чей Ивар сын.

Да, поначалу она хранила верность своему господину. Но что требовать от молодого тела, жаждущего жарких объятий и страстных лобзаний? Если бы господин заходил к ней чаще, а ещё лучше — дал свободу и назвал женой, она бы ни на кого другого не взглянула. Но замуж Трюггви Эймундссон её не брал, объясняя своё нежелание тем, что сыновья очень любили покойную мать и расценят это как предательство. Да ещё плёл про какое-то проклятие, преследующее Ульвингов: мол, все мужчины в нашем роду сами несчастны и приносят несчастье своим жёнам. Лучше, мол, так. Валльбьёрг, страстно любившая своего господина, страдала, но терпеливо ждала — год, другой, третий. А потом махнула рукой и пошла с первым хирдманом, приветливо ей улыбнувшимся. А потом — с другим, с третьим, с четвёртым… Молодых и свободных мужчин в Висгарде было много: вдруг не этот, так тот выкупит её, назовёт женой? Не отказывала Валльбьёрг и рабам: ведь бывает, и те выкупаются на свободу! А чтобы не рожать от каждого встречного и не утратить женской красоты, она после Ивара выпила волшебных трав, запирающих женское чрево…

Трюггви Эймундссон не лгал: он любил красивую рабыню и говорил, что лицом она похожа на покойную хозяйку. Женщина всхлипнула, вспоминая первые дни своего счастья. Когда же хёвдинг узнал о неверности Валльбьёрг, то первый и последний раз в жизни вытянул её плетью, а затем отдал старшему сыну: парню пришла пора стать мужчиной. А когда повзрослел младший, захотел отдать и ему, да тот слишком много о себе возомнил. Впрочем, всё это остаось в прошлом, и теперь у неё будет и муж, и свобода. Вот только любить так, как Трюггви хёвдинга, она вряд ли кого-нибудь сможет.

Днём женщина спокойно разгуливала по палубе, ночью же ей было велено спать в трюме вместе с рабынями, которых Хавлиди вёз куда-то на торг. Лежать на твёрдых досках было неудобно и холодно, к тому же море снаружи всё время тёрлось о борта, и Валльбьёрг боялась: вдруг одна из дочерей Эгира проникнет внутрь и утащит её на морское дно? Однако она сочла за благо помалкивать и не донимать своего будущего мужа упрёками. В самом деле — не в шатре же вместе с воинами ей ночевать! Валльбьёрг смотрела на рабынь с особым чувством. Все эти девушки были чужестранками и не понимали ни слова из северной речи, лишь поглядывали на неё жалостливо. Полагали, что она сестра их по горькой рабской участи? Валльбьёрг усмехнулась: думайте, что хотите; не так вы будете смотреть на меня, когда узнаете о моём жребии!

На пятый день пути корабль по просьбе Асмунда причалил у Вестейнова двора. У пристани толпилось много народа, и впереди всех — отец и мать Асмунда. Они выглядели так, будто на них внезапно обрушилось немыслимое счастье, с которым трудно совладать. Чуть поодаль стоял молодой мужчина, зимы на две постарше Валльбьёрг. Он был похож лицом на Асмунда и на Вестейна ярла, только тёмно-русые волосы отсвечивали медью.

— Ну, здравствуй, брат! — Поприветствовал он Асмунда, который недоумённо смотрел то на него, то на отца и мать.

— Здравствуй, сын! — Кивнул Вестейн ярл. — Не удивляйся. Это твой старший брат, много лет назад захваченный в плен. Он вернулся к нам.

А мать молча стояла, держась за оберег.

Не дожидаясь, когда сходни стукнутся о борт, Асмунд прыгнул на пристань, тут же угодив в объятия родных.

У Вестейна Хавлиди оставался только одну ночь, причём, Валльбьёрг ночевала в сарае вместе с рабынями. Они смотрели на неё по-прежнему с жалостью, и, не зная языка, Валльбьёрг даже не могла им объяснить, насколько её участь лучше.

На следующий день кнарр двинулся в путь, и снова женщина вглядывалась то в сверкающую рябь, уже порядком намозолившую глаза, то в изломы береговой линии. Скорее бы уже новый дом, в котором она сменит рабскую одежду на хангерок знатной женщины с дорогими застёжками, сверкающими на груди, точно два маленьких солнца!

Она успела потерять счёт дням, когда корабль вошёл в узкую щель между отвесными скалами. Хозяин корабля приказал своим людям снять с форштевня деревянную резную голову. За первым же поворотом берега фьорда раздвигались настолько, что с одного трудно было разглядеть другой — так, едва заметная синеватая кромка над чертой окоёма. Фьорд прямо-таки изобиловал островами и островками. К самому большому из них и повернул кнарр Хавлиди. Здесь, верно и находится её будущий дом. Сердце Валльбьёрг сладко замерло, а потом заколотилось часто-часто…

Поселение было гораздо больше Висгарда. Оно состояло из десятка длинных домов, не говоря о маленьких постройках. Кнарр Хавлиди оказался не единственным кораблём, подплывающим к острову. Впереди виднелась корма чужого драккара со снятым хвостовым украшением — оно тоже может отпугнуть добрых духов! А за кнарром в трёх-четырёх полётах стрелы скользила снека. Не иначе в Бёрге какой-то праздник, подумала Валльбьёрг, вон сколько славных гостей туда торопится! Видать, из знатного и богатого рода происходит её будущий муж… Правда, навстречу тоже скользили корабли, и это казалось странным: неужели обитатели Бёрге то и дело встречают и провожают гостей?

На пристани мельтешило много людей, и, судя по лицам и одеждам, вряд ли они принадлежали к роду её избавителя. Обычно мужчин, возвращающихся из похода, ждут жёны с детьми, сёстры, матери, отцы. Здесь же толпился самый разный народ: кроме светловолосых жителей Севера попадались диковинного вида гости — черноволосые и смуглые, в одеждах из дорогих тканей, лоснящихся на свету. Одни собирались отчаливать, третьи только что прибыли. Что до людей, подающих сходни, то, судя по угрюмому виду, бритым головам и однообразным движениям, это были работники гостевых дворов, в чьи обязанности входило встречать прибывающие корабли.

Кроме купцов на берегу толпилось много мужчин и женщин, выражением беспросветной тоски на лицах напоминающих тех девушек, которых Хавлиди вёз в трюме. Этих людей явно доставили сюда не для того, чтобы порадовать дорогими подарками и попотчевать чужеземными винами. Двуногий разноплемённый скот, привезённый торговцами на невольничий рынок.

Хавлиди заглянул в трюм и что-то сказал на незнакомом Валльбьёрг языке. Щурясь от яркого света и ёжась, девушки вылезли на палубу и сбились в кучку. Купец придирчиво осмотрел живой товар. Одна из них после долгого пребывания в холодном и мокром трюме кашляла и еле стояла на ногах. Много за неё не дадут, а доброе имя Хавлиди потеряет, если выставит такую на торг. Её лучше подарить морскому богу на обратном пути.

Вальбьёрг сама не помнила, как оказалась среди рабынь и засеменила по сходням на пристань, увлекаемая толпой, беспомощно оглядываясь в поисках своего избавителя. Тот шёл чуть в стороне.

Наконец недоумение Валльбьёрг выплеснулось наружу:

— Это же торговый город! А где же наш дом?

Ответом ей был громкий хохот хавлидиевых спутников.

— Здесь ты и найдёшь свой будущий дом.

— Девка-то красивая! — Крикнул кто-то из толпы. — Энунд берсерк даст за такую не менее трёх марок!

— Да, он платит за рабынь столько, сколько дают за хорошую лошадь!

Валльбьёрг бросило в холод, потом в жар. Об Энунде берсерке по прозвищу Неуязвимый она слышала в Висгарде много такого, что лучше не слышать!

— Ты же… — залепетала она, — ты же сказал, что собираешься дать мне свободу…. Сделать законной женой обещал перед всеми! Значит, ты обманул меня? Я пожалуюсь на тебя моему бывшему говподину Трюггви Эймундссону!

Каким родным казался теперь обманутой женщине Висгард, его обитатели, добрый и мудрый хозяин! Она бы всё отдала за то, чтобы снова стать рабыней Трюггви хёвдинга. Пусть даже не любимой наложницей, а последней свинаркой…

Новый взрыв хохота заставил всех схватиться за животы. Отсмеявшись, племянник купца подошёл и ударил женщину по щеке.

— Вот прямо сейчас беги жаловаться.

Валльбьёрг пошатнулась. Гордый блеск её глаз постепенно угасал, на смену радости пришёл страх и осознание непоправимости случившегося.

— Эй! — Хавлиди шутливо погрозил кулаком племяннику. — Вот купишь себе ра–быню, тогда и будешь распускать руки. А мой товар я не позволю портить.

Валльбьёрг завыла и в отчаянии повалилась на палубу. И под жалостливыми взглядами других рабынь продолжала кататься до тех пор, пока грубый окрик не заставил её подняться.

— Не смей выть и портить свою красоту. — Приказал Хавлиди. — А то изуродую так, что мать родная не узнает. Энунд, правда, не купит, но рыбы в море и за это скажут спасибо.

Глава 4 СОН И ЯВЬ

***

После Мидсаммера над Висгардом вновь нависло тревожное предчувствие — казалось, сам воздух наполнился ощущением близкой беды. Многослойные тучи, надвигающиеся с моря, тяжёлые волны, с грозным шипением ползущие на берег — всё несло в себе недоброе предзнаменование. Казалось, даже тени рыболовных сетей, сохнущих на берегу, метались в страхе и отчаянии. Не пройдёт вам даром похищение чужой невесты, — слышалось в каждом всплеске волн.

Береговая стража сменялась дважды в сутки: наблюдение за горловиной фьорда велось непрерывно. И было от чего тревожиться! Людская молва приписывала удачливость Энунда самым разным свойствам и обстоятельствам. Одни говорили, будто он не в меру храбр и способен победить войско втрое больше собственной дружины. Другие — будто не столько храбр, сколько хитёр, и не раз нападал на врага, показывая перед этим белый щит — знак мирных намерений. А значит, с него станется напасть и ночью, хотя это считается величайшим бесчестием.

— Да сколько можно жить в постоянной тревоге? — Воскликнула однажды Альдис, всматриваясь в зеленоватую гладь. — Убежим куда-нибудь. Не могу больше так!

К счастью, на следующий день начался небывалый для этого времени года шторм. Как будто морской хозяин Эгир, услышав её возглас, сжалился.


***

Поросший буйным разнотравьем курган Рагнвальда Ульва и его жены Богдис выделялся не только своими размерами. У подножья лежал большой камень, похожий на череп волка. Оба умерли давно, когда их внук Трюггви Эймундссон был чуть старше своего младшего сына, которого назвали в честь основателя рода.

Рагнвальд почитал прадеда и прабабку, но тянуло его больше к неприметному холмику, усыпанному мелкими белыми цветами — материнской могиле. Хотелось думать, что здесь мать лучше видит его, чем где бы то ни было. Рагнвальд попытался представить, как этот мир выглядит оттуда. Стало и смешно, и грустно. Над головами мёртвых нависают корни трав и деревьев, тёмные камни загораживают свет. А вместо любимых лиц им снизу видны только подошвы башмаков. Он растянулся на земле, чтобы мать лучше видела его лицо, положив под голову кулак, закрыл глаза. Что-то приятно защекотало щёки, скулы, веки.

Мать сидела над ним с травинкой в руках и пыталась разбудить, а он притворялся спящим…


***

Ребёнок пяти зим от роду улыбнулся сквозь сон: мать всегда раньше будила его так. Значит, в доме всё стало по-прежнему хорошо? Он открыл глаза. Но нет… Это всего лишь мех медвежьего одеяла коснулся лица. Мальчик окончательно проснулся, уставился на бревенчатую стену. Пальцы потянулись к причудливым завиткам древесных волокон, похожих на улиток.

Он не понял спросонья, что именно было в доме не так. В последнее время явь и сон часто путались. Говорят, от недоедания. У ослабленного голодом человека душа непрочно держится в теле. Глаза снова начали слипаться, в тишину вплыл дребезжащий крик голодной сестрёнки. Рагнвальд представил, как маленькое истощённое личико морщится, краснеет, как мать берёт девочку на руки, а она резко откидывает назад голову, норовя ударить. Нужны мне ваши ласки, хочет сказать она своим плачем, лучше дайте молока!

И тут Рагнвальд понял, что на самом-то деле крик звучит у него в ушах, а в доме наоборот очень тихо. Он встал. Пол начал уплывать из-под ног, но мальчик удержался. Нащупал под лавкой башмаки, подошёл к колыбели…

И точно прирос к земляному полу.

— Мама! Где Рагнхильд?

Он даже ощупал колыбель: не врут ли глаза? Постель ещё хранила тепло маленького тела, но была пуста!

Мать медленно, с большим усилием поднялась с кровати и посмотрела на него. Таким взглядом, что его бросило в холод.

— Это Хель её забрала? Почему ты меня не позвала на помощь?

Он накинул шубку, толкнул дверь, выбежал во двор.

Худой остроухий пёс, лежавший у порога, даже не двинулся с места. Он один выжил из всех отцовских собак. Это был лучший охотничий пёс во всём фюльке, и нельзя было допустить, чтобы он сдох.

— И ты тоже… прохлопал приход Хель… С твоим-то нюхом и слухом!

Мальчик стоял посреди расчищенного от снега двора — ничтожно маленький по сравнению даже с собственным домом. Не говоря уже об огромном и страшном мире, обступившем отцовский двор. Никогда он не казался сам себе таким слабым и беспомощным. Как же Хель смогла проникнуть в усадьбу, окружённую валом и деревянной оградой, утопающей в глубоких сугробах?

Рагнвальд рванулся к сараю за лыжами. Надо что-то делать, ведь не успела же далеко убежать страшная гостья! В том, что он узнает её, мальчик не сомневался. Лицо у неё наполовину синее, как весенний подтаявший лёд, наполовину красное, как сырое мясо. Много ли встретишь в зимнем лесу старух с такими приметами?

Но тяжёлый, покрытый белой шапкой, замок на двери сарая был заперт. А без лыж как далеко он сможет уйти, когда снега в лесу по колено взрослому человеку? Рагнвальд подошёл к незапертым воротам, выглянул. За ними белело полотно фьорда, окружённое горами…

Мать рассказывала: мир, в котором живут люди, как и отцовский двор, обнесён оградой. А за оградой каких только нет диковинных миров! И страна инистых великанов Йотунхейм, и огненная бездна Муспельхейм, и мёрзлая пустыня, где находятся палаты Хель. Значит, и за воротами нашего дома таится что-то неведомое и страшное?

Рагнвальд решительно шагнул, но какая-то сила потянула его назад. Мальчик обернулся и, не успев испугаться, заметил мелькнувший хвост и быстрые лапы. Пёс отпустил его и, пройдя чуть вперёд, загородил дорогу.

— Пропусти. — Нахмурился мальчик. — Или лучше пойдём со мной выслеживать Хель.

— Ты не сможешь её увидеть, а он не сможет учуять. — Послышался знакомый голос.

Мальчик вздрогнул от неожиданности.

Один из лучших отцовских хирдманов по имени Бьёрн подошёл к нему и взял за руку.

— Почему? — Рагнвальд растерянно поглядел на длинные сивые усы пожилого воина. Они свисали до самой груди, точно клыки моржа, и невольно приковывали к себе взгляд.

— Потому что для живых она невидима и неосязаема.

Вскоре вернулся отец. С осунувшимся лицом, с намёрзшими на бороде сосульками. А взгляд был неподвижным и ничего не выражающим, как у деревянного духа, вырезанного на священном столбе для охраны очага. Рагнвальд долго вертелся возле него, прежде чем решил спросить:

— Ты не смог отбить сестрёнку у Хель?

— Не смог.

Издав тяжкий вздох, отец присел ближе к костру. Вскоре ледяная корка, покрывшая его шубу, штаны, обмотки, оттаяла, и от них повалил пар. Почему-то он избегал смотреть сыну в глаза. Не иначе стыдно стало: такой ловкий и сильный воин, а не смог поймать дряхлую старуху.


В котле булькало что-то серое — мука из перемолотых корней и костей, в которой изредка попадались разваренные зёрна ячменя. А уж выловить волоконце мяса было большой удачей. Каша была клейкая, тягучая и невкусная, но она давала ощущение тяжести в животе, и есть после неё долго не хотелось.

— Это ещё что! — Говорил отец, пытаясь подбодрить сыновей. — Когда мне было столько же зим, сколько тебе, Рагнвальд, я пережил настоящий голод. Ни одной крысы, ни одной лягушки не осталось в округе. Люди стали худы, как скелеты, только животы раздулись. Они падали и валялись в доме и во дворе — повсюду. Живых можно было отличить от мёртвых только по морганию. Люди ели трупы своих родичей…

— А отчего голод случился? — Спросил Рагнвальд.

— Епископ Гардар, — послышался слабый голос матери, — говорит, что Распятый Бог наказывает нас за то, что мы жили в грехе.

— Что такое грех?

Мать хотела ответить, но не смогла — зашлась в кашле…

Рагнвальд задумался. Он-то был уверен, что все пять зим своей жизни прожил в доме, а вовсе не в грехе. В длинном деревянном доме, окружённом сараями, конюшней, коровником — ныне опустевшими. Всё это обнесено высоким частоколом и зовётся двором. Во всяком случае, Рагнвальд больше склонен верить отцу с матерью, чем епископу Гардару, худому старику с длинным, неулыбчивым лицом, горбатым носом и тяжёлой челюстью. Он и видел-то его всего раз в жизни.

— Мне больше понятно объяснение бабушки Богдис. — Отозвался отец. — Она говорила, что земля и небо наказывают людей за жадность. Когда человек перестаёт чтить изначальный закон, мироздание отворачивается от него. Хозяйка леса прячет животных, небеса бьют градом посевы, а морской великан гневается так, что на промысел невозможно выйти из-за огромных волн, сотрясающих берег…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 468