18+
Волчий сон

Бесплатный фрагмент - Волчий сон

Роман

Триллер
Драма
Приключения
Любовный роман
ЭлектроннаяПечатная А5Русский
Книга снята с публикации
Объем:
476 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-0038-6

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком,

и барс будет лежать вместе с козлёнком;

и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе,

и малое дитя будет водить их…»

(Исаия. 11:6)

Пролог

Перелистывая сейчас уже пожелтевшие листки тетрадей, в которых от руки, шариковыми ручками писалась эта книга, я переношусь мысленно в те годы, в те мгновения, в те неимоверно тяжелые и суровые условия, в которых она создавалась и живо вижу перед глазами и тех персонажей, и те события, о которых пойдет речь ниже… Люди и дикие звери, любовь и ненависть. Дружба и лютая вражда. Цивилизованные, с точки зрения современного общества, человеческие отношения и отношения в мире диких зверей. Есть ли между ними сходство, есть ли между ними разница? Кто решит, и кто решает? Да и решает ли кто…

Большинство из этих персонажей — и людей, и зверей — я знал лично. Однако, в этой книге они выступают в роли вымышленных героев. Дабы не обидеть и не огорчить никого, совпадение имен, мест событий и самих событий следует считать случайными, придуманными мною и не имеющими отношения к действительности.

Просто сном. Может быть… волчьим.

Николай Близнец.

Часть 1

Молодая лосиха с двумя рыженькими тонконогими и большеголовыми лосятами медленно идет только ей известной и нахоженной тропинкой среди заброшенных торфяных карьеров. Заканчивается майская ночь: теплая, непроглядная, наполненная запахами молодой ивы; трелями соловьев; хорканьем пролетающего над верхушками деревьев вальдшнепа, плеском карасей, шуршанием, тянущего ветку, им же срезанную, бобра. Все это обилие запахов и звуков — это ее дом, ее жизнь. Двое ее детишек устало топочут за мамкой, изредка пробуя на вкус молодой стебель вкусно пахнущей ветви или травы, то пытаясь пробраться к заветным соскам, где для них находится средоточие тепла, уюта, сытости и безопасности.

За кустами показался белый забор с колючей проволокой, натянутой на столбах поверх него. Лосиха остановилась, настороженно повела ушами. Лосята тут же забились к ней под живот и принялись терзать набухшие соски. Вдруг за забором залаяла собака. Лосиха видела и раньше этих собак. Она знала, что именно эти собаки не опасны для нее и ее детенышей, хотя и очень сильно они похожи на волков. Но этих собак люди всегда держат на привязи, на их мордах непонятные петли, мешающие лаять и кусать. Люди, ведущие собак, завидев иногда лосиху, не пускали их с привязи, а наоборот, одергивали их, останавливались, не снимая с плеч оружия, замирали. Лосиха понимала, что эти люди любуются ею и не спешила убегать. К этим людям в одинаковой одежде и к этим собакам она привыкла, проходя через болото очень часто, особенно в летнюю пору. Этих людей она видела давно — давно, когда еще жива была ее мать. Мать давно убили охотники, она сама уже стала матерью, а забор с колючей проволокой стал частью ее жизненного пространства, места ее обитания. Здесь она с детства помнит каждую тропинку, каждое дерево, каждого обитателя этого болота: от семьи бекасов за большой, заросшей ивняком, прогалиной, до старого — престарого дикого кабана секача, живущего недалеко от бобровой плотины. Кроме них на болоте жила семья енотовидных собак, забегали косули и зайцы — беляки. Недалеко от болота на огромной старой осине смастерили себе гнездо осторожные и пугливые черные аисты. Лосята больно впились в соски, и огромный слепень укусил ее прямо за губу. Лосиха дернулась, тряхнула головой и сделала несколько резких шагов по тропинке. Лосята, слегка уставшие, поотстали, но, увидев, что мамка готова уйти, поплелись за ней, изредка спотыкаясь, оглядываясь вокруг большими черными глазами и настороженно прислушиваясь к каждому шороху или треску, как это делала мама. Они подбежали к ней, быстро заняли свое место под животом остановившейся лосихи. А она смотрела вперед, за забор. Там, в свете прожекторов, в окне второго этажа она видела человека, молча смотревшего в ее сторону. Она знала, что он ее не видит. Но его она знала давно. Не раз ей приходилось видеть его в зеленой пятнистой форме. То с такими же, как и он, людьми, то одного. Не раз ей приходилось убегать, прячась от таких людей. Она знала, что они опасны, они принесли смерть ее матери. Не раз она видела, что после прихода этих людей с собаками, звучали выстрелы, после которых в лесу были видны капли крови или растерзанные останки ее соседей по болоту — диких кабанов и косуль. Этот человек в окне приносил смерть в болото, приводя сюда своих соплеменников и собак. Но ее он не трогал. Несколько раз, убегая и отбиваясь от назойливых собак, она видела его совсем близко и потому знала, что своим криком он отзывает собак, таких свирепых и злобных; и что с его стороны не появятся гром и дым, приносящие смерть.

Сейчас этот человек в непривычной черной одежде, как большинство людей там, за забором, стоял у окна и молча смотрел в лес, в ее сторону. Огонек вспыхивал в темноте у его лица и вместе с рукой опускался вниз. Она знала запах этого дыма, который люди носят с собой, она знала этого человека, и она не понимала, что он делает там, за забором, где днем шум, крик, лай собак и громко кричит человеческим голосом неподвижная и, скорее всего, неживая труба на высоком столбе… Лосиха, постояв, прислушавшись к ночным звукам, всматриваясь в знакомую фигуру, изредка поводя большими чуткими ушами, дала возможность лосятам насытиться молоком, повернула в сторону вдоль канала, заросшего камышом, разделяющего болото и огороженную забором территорию. Встревоженно, чуть ли не из-под ног, закричал селезень кряквы, гулко хлестнул хвостом по воде бобр, только соловьи не умолкали, переливчато и витиевато наполняя весеннюю ночь мелодией живой природы, мелодией жизни.

* * *

Казалось, прошла вечность с тех пор, как он «заехал» в эту зону. Приговор прозвучал сухо и буднично, словно резолюция профсоюзного собрания. …Заслушав, изучив, учитывая… приговорить к двадцати годам лишения свободы. Никто не охнул, никто не всхлипнул, никто не вздохнул радостно или горько. Гробовая тишина, как ему показалось, длилась вечно. Это был приговор ему, и он это отчетливо осознавал, и он к этому был готов. Он видел устремленные на него глаза конвоиров, судей, прокурора, адвоката. Ему было непонятно, почему они так смотрят? Они смотрели и словно чего-то ждали от него. А чего ждать? Ему было абсолютно все равно, сколько дали, куда дальше и что ждет его впереди… Очень жаль, что нет Кати. Он сделал все, чтобы она не пришла в суд. На одно заседание она все же пробилась и выступала как свидетель. А выступила, как защитник. Сквозь слезы, сквозь застрявшие в горле слова, она защищала его — убийцу. Она защищала перед судом своего бывшего мужа. Она превзошла саму себя, в суде она срывающимся голосом сказала: «Я люблю этого человека, и в том, что произошло, есть и моя доля вины». Уходя из зала суда в тот день, она взглянула так печально, так нежно, так безнадежно. Она прощалась. На приговоре ее не было, и поэтому ему было спокойно. Он знал, что все кончено, хоть двадцать лет — это и не «вышка», но это предел, это финиш. И не просто финиш, а финиш в экстриме, финиш в неволе, в зоне, в одиночестве и в беспросветности этой ситуации.

Сигареты заканчивались, Николай еще раз затянулся, и вдруг за «колючкой» тревожно закричал селезень, «бухнул» бобр. За «запреткой», за забором, в торфяных карьерах продолжалась жизнь — пели соловьи, пахло свежестью, черемухой, молодой листвой. Правда, ничего этого он сейчас не видел — мешали установленные на столбах прожекторы и светящие вдоль «запретки» и, отчасти, в глаза. Выбросив в сторону «запретки» бычок, Николай остался стоять у окна, прислушиваясь к ночному концерту природы и предаваясь воспоминаниям. Зона спала. И хоть этот сон тревожный, настороженный и даже злой: с храпом и вонью в кубриках, с безжалостным натиранием «дальняков» «обиженными», с шепотом играющих; с громким топаньем контролеров по продолу — это был сон зоны. Зоны средоточие обид, ненависти, хитрости. Зоны, где ежедневно, ежесекундно идет жестокая борьба противоположностей. Зоны праздника Сатаны.

Стоя у окна, Николай вспомнил прошлый год… Время пролетело незаметно, мгновенно. Ярким впечатлением в памяти остались улицы города, когда его возили из «централа» в суд. Сочная зелень бросалась в глаза, знакомые улицы, аккуратные газоны, бочка с квасом у вокзала, тополиный пух, яркое-яркое солнце. В тюремной камере солнца почти не было. Камера окнами выходила во внутренний дворик — сумрачный, сырой, глухой и серый. Да и «реснички» — жалюзи не позволяли проникать в камеру редко пробивавшимся в полдень лучикам.

Город жил своей жизнью, люди торопились или бесцельно прогуливались. Вокзал, на удивление, был полупустым. Яркие летние одежды молодых женщин, полупустые троллейбусы. А его везли в суд. Окна «Газели» непрозрачные и панораму города приходилось выглядывать через небольшую щель опущенного конвоем окна. Каких-то 10—15 минут езды по городу заменили в тот миг лучший двух-трехчасовой фильм, и потому не было тревоги и волнения по поводу суда и приговора.

Так, тихо и спокойно, прошел суд, тихо и спокойно объявлен приговор, и по тихому и спокойному городу белая «Газель» увозила Николая в наручниках назад в тюрьму. Но уже со сроком в двадцать лет. Увозила в новую жизнь, в которой уже не было места всему тому, что произошло в его жизни на земле. Обидно было, что не пришел сын, старший сын. А должен был прийти, ему ли не знать, что такое приговор?

Закурив новую сигарету, Николай продолжал вспоминать это время в зоне, но память периодически отказывалась перебирать нехитрые зоновские события. А мозг переключался на все таинства этой майской ночи там, за забором, в этом глухом заболоченном краю; там, где спокойно, размеренно шла жизнь дикой природы. Точно такое же урочище было у него на родине. Там начинал он охотиться. Там, с волнением, даже со страхом, еще пацаном, бродил он по звериным тропам с отцовским ружьем и с замиранием сердца подкрадывался к уткам, тетеревам, а если получалось — к зазевавшимся косулям, лосям, прятавшимся в густой траве от вездесущего роя насекомых и от людей.

Урочище манило его к себе. Манило такой непонятной для простого, волнующей, тревожной, неукротимой силой, что как только выдавалась возможность удрать от хозяйственных дел по дому, по хозяйству или «сачкануть» школу — Николай уходил в Дубовку. Так назывался пойменный лес вдоль красивейшей и благородно-величавой Березины. Ольшанники, осинники, вперемешку с соснами и елями на «грядках», ручейки, втекающие и вытекающие из небольших лесных озер по берегам, поросшим высоким камышом. Поляны среди кустов с высоченным, в рост человека, разнотравьем и лежками, по окраинам, лосей и косуль; грязевые ванны-купальни диких кабанов, со стойким специфическим приторным запахом секача. Одинокие кряжистые и могучие дубы, изредка, на полянах. Кусты рябины, черемухи, выделяющиеся в ивняках. Одинокие чахлые сосонки, торчащие из кочковатых, мягких, словно ковер, клюквенников. Стройные березки, вперемешку с лещиной-орешником на «грядах» острова. Высокие, разлапистые, постоянно трепетно-шумящие осины. Мохнатые сумрачные ельники с кислицей и фиалками-пролесками, только и выживающими под ними. Целые поляны камыша, а на краю болота — лука дикого — черемши: все это и было его сказкой, его вторым домом, его жизнью, начинающего бродяги-одиночки.

Коля знал уже к шестнадцати годам все бобровые хатки, все топи, ручейки и мостики через них. Знал, где и в какое время можно найти табун кабанов или осторожных, но в полуденный зной беспечных косуль. Мог без труда найти прячущегося на поляне или в кустах ивы, а то и в «грязевой» ванне рогача-лося или норы лисиц, с тропинками и обгрызенными молодыми лисятами кустиками. Или выводок молодых тетеревят, юрко прячущихся в густой траве под осторожное квохтанье перепуганной мамки. Все места эти в Дубовке носили свои названия, передаваемые из поколения в поколение. Кто и почему их так назвал, оставалось интересной загадкой, ответы на которую рисовало воображение. «Кандратов церабеж», «Маяк», «Глиница», «моховая поляна» и другие названия этим местам, бродам, полянкам давали предки. А теперь это свидетельство тому, что и до него здесь кто-то продирался сквозь кусты по топям, гарям, трясинам. Кто были эти люди? Конечно — охотники. И это не вызывало сомнения. В летние дни комары, оводы, мошки-гнус создавали такое скопище-облако над головой, что из-за их шума не было слышно шума листвы. Озеро Великое, среди всех озер и «оборок», самое большое и самое красивое. Начинаясь маленькой криничкой у песков полигона, прячущейся в камышах и топях Дубовки перерастает, превращается в вытянутое длинной подковой среди ольсы и луга озеро, впадающего узким устьем в Березину. На островках, окруженных с одной стороны болотом, с другой Великим озером, любили отдыхать знающие места туристы-дикари, добираясь до острова на лодках по Великому или пешком по топким берегам озера.

В один из жарких июньских дней Николай возвращался домой из Дубовки напрямую через криницу по топкому кочковатому клюквеннику. Поднявшись с рассветом, прошел за день до Маяка, кажется, километров пятнадцать. «Проведал» доверчивую лосиху с двумя лосятами около Белого озера на большом острове. Проверил ловушки для пчелиных роев, расставленные на опушке леса от деревни Дума. Проверил нерета, собрав около десяти килограммов линей, карасей и плотвы и, искусанный до волдырей оводами и прочими крылатыми тварями, возвращался не по тропам, а через самую заболоченную и непроходимую гарь. Пройдя большое болото и влезая в заросшие крапивой, лопухом и осокой ивняки, вздохнул с облегчением. В кустах мошкара и оводы меньше доставали, прохладная тень и запах горечи молодой листвы возвращали силы, изгоняя истому жаркого дня. Вдруг впереди услышал какой-то неестественный то ли вскрик, то ли всхлип. Прислушался. Точно: шелест кустов и рыдание навсхлип слышались впереди, в чаще кустов. Судя по всему, там кто-то пробирался в сторону болота и плакал. Затаившись и прождав несколько минут, Николай увидел приведение. Прямо к нему, обжигаясь крапивой, раздвигая ветви кустов и стебли травы, с распущенными волосами цвета спелой ржаной соломы, испачканная в грязи, отбиваясь от комаров и размазывая слезы, продиралась русалка. Но она была на двух ногах, в шортах, в расстёгнутой мужской рубашке, и испачканном в грязи белом лифчике. Аж затаив дыхание, Коля смотрел на это чудо, забыв и про крапиву и про комаров. Тем не менее, «русалка» приближалась, т он отчетливо видел, что это молодая красивая девушка, явно заблудившаяся в этих краях и неизвестно как сюда попавшая. Всхлипывая, ойкая и охая от укусов оводов и крапивы, растерянно оглядываясь, она все же упорно пробиралась вперед. Изрезанные колючей травой коленки, расцарапанные руки, волосы в колючках и прилипших листочках, лицо в грязи и в слезах. Но большущие полные слез глаза и красивая стройная фигура в таком гиблом месте — это действительно казалось приведением. «А может и вправду колдунья? — мелькнула мысль. — Перекреститься ли?» «Ой, мамочки!» — вскрикнула девушка и присела на корточки, опять зарыдав и уткнувшись лицом в кровоточащие коленки. Волосы рассыпались, закрыв и лицо, и ладошки, в которые она прятала лицо.

— Эй, — окликнул Коля, — ты кто?

Вздрогнув, еще больше сжавшись в комок, она молча уставилась на него, не отнимая рук от лица. Лишь большущие и, как теперь разглядел Николай, голубые глаза, застыли от ужаса на нем.

— Вставай, иди сюда. Не бойся, я не бандит, а партизан. Забыл дорогу домой, вот и ищу. А ты кто? И как тебя сюда занесло? — он сделал шаг к ней навстречу, повесив мешок с рыбой на куст.

— Не подходите! Не подходите, — зашептала она вполсилы.

— Да ладно, уж не подойду. Сама вставай и иди сюда, я не буду ни кусаться, ни царапаться…

Она некоторое время недоверчиво смотрела на него, потом распрямилась и нервно стала застегивать большую для нее рубашку.

— Вы кто? — уже в голос спросила она, все же не выходя из зарослей.

— Да не бойся, не партизан я. Леший я. Местный. Вот брожу здесь по болоту в поисках кого-нибудь подурачить, а то и утопить, на всякий случай.

— Не пугайте меня. Я и так вся заблудилась и не знаю, как мне выйти хоть куда-нибудь, где есть настоящие люди.

— Ну вылазь ты из кустов. Коля я. Из Зеленки. Местный. А ты кто такая?

— Наташа! Я заблудилась. Вы меня, правда, не тронете?

— Нет. Выходи.

Она робко стала продираться к нему, подошла и остановилась, вытирая слезы и грязь с лица, опасливо оглядывая его с ног до головы. Вид, конечно, у него был для данных мест, что надо. Болотные высокие сапоги, закасанные до колен, маскхалат, зеленая шляпа-панама на лохмато-кудрявой рыже-русой шевелюре. На кожаном ремешке фотоаппарат в футляре, двуствольное ружье через плечо, рюкзачок, с виду пустой, висит за плечами.

— Пошли со мной, Наташа. Пока ничего не говори. Сейчас выведу нас с тобой к кринице. Умоешься, успокоишься, попьем чая, у меня он еще остался немного — хватит. Хочешь — сала дам кусочек с хлебом, мне знакомый зайчик тут подарил по пути.

Он развернулся и медленно, с достоинством пошел в обратную сторону от того направления, куда двигался до этого. Оглянувшись, увидал, что девушка послушно пошла за ним, отгоняя руками мошкару. Николай остановился. Скептически еще раз осмотрел девушку.

— Есть у меня мазь, не очень хорошо пахнет, но комары ее боятся. Щас приведешь себя в порядок, потом натрешь себя. Ишь, амазонка!

Вновь повернулся и пошел уже не кустами, а по вынырнувшей неожиданно звериной тропе, избитой следами лосей, кабанов и косуль. Пройдя минут пять по этой тропке, она вновь углубились в заросли крапивы, затем камыша и, наконец, впереди сверкнула вода.

— Вот и криница, иди сюда, не бойся. Здесь только берега топкие, а дно у криницы песчаное, с галькой. Но вода холодная. Да ты не бойся, здесь мелко, по пояс — не утонешь. А на берегу быстро согреешься, да и костерок я сейчас разведу.

Она робко подошла к нему и посмотрела на ручей. Вода прозрачная, чистая, течение довольно быстрое, и плеск текущей воды, ее блеск на солнце нестерпимо притягивало искусанное и, исцарапанное и обожжённое крапивой тело.

— Я отвернусь и не буду подглядывать. Можешь плескаться, как хочешь, хоть голая. И это было бы правильно. Когда вылезешь, вот мой маскхалат и наденешь, а шмотки свои заберешь до суши, там оденешь. А я пойду назад, забыл рыбу там на ветке. Жалко, столько нес, а пока далеко не ушли… да и тебе здесь спокойнее будет.

— Не уходи. Я боюсь одна, — она умоляюще шагнула к нему, прижав руки к груди. — Мы потом с тобой… с вами… сходим, заберем! Вместе. Я больше ни на шаг от вас не отойду!

— ну ладно, ладно. Я вот фотоаппарат ложу и камуфляж. Значит, вернусь. А рыбу забрать все равно надо. Так ведь идти нам потом с тобой в другую сторону. Так что не бойся, это рядом. Если какой крокодил приплывет, так он мой знакомый, ему все скажешь, он тебя не тронет. Ладно, ладно, — увидев, что она готова разреветься, отеческим голосом произнес, — иди, принимай ванну и не капризничай. Через десять минут я буду здесь.

Он снял камуфляжный костюм, остался только в трико и майке с короткими рукавами. Снял панаму, все это сложил на рюкзак, положив «для верности» наверх фотоаппарат, натянул сапоги и быстро стал удаляться, захватив ружье.

Наташа молча смотрела ему в след, а когда он скрылся, быстро подошла к сложенным вещам, озираясь по сторонам. Вытянула из грязи длинную палку и попыталась застыть «на карауле» у Колиных вещей. Однако, мошкара донимала, и она, все чаще поглядывая на журчащий ручей-речушку, все же быстро разделась и в одних трусиках, держа свою одежду в руках, стала осторожно подбираться к воде. Вода действительно была очень холодной и обжигающей. Однако тело, все в царапинах, порезах и волдырях от укусов, словно в живительном бальзаме, ожило, закололо миллиардами иголочек.

«Ну вот, а если он не вернется, я из этой воды больше никогда не вылезу. Так здесь и умру» — думала она, смывая прозрачной холодной водой грязь с волос, тела. Окунувшись и вскрикнув, она почувствовала, что ей намного легче. Куда-то ушла усталость и безнадежность. Улетучился страх и стало легко, просто, даже дышать стало легче.

«Это ж надо! А чтобы со мной стало, если бы не этот „леший“. Коля. А что он тут делает, в таком болоте? Да еще с фотоаппаратом и своей рыбой. Я теперь от него ни на шаг. И если он меня спасет, я ему… а как я его отблагодарю? Я заведу его к себе домой, покажу маме и папе, угощу его самым вкусным обедом и тортом… А если он захочет чего-нибудь еще от меня?» — подумала она, одеваясь, глядя с благодарностью на Николая, который уже сооружал из сухой травы, камыша и мелких сухих веток костерок.

— Сейчас, вот, костерок с дымом сделаю. Ты есть хочешь? — Не дожидаясь ответа, быстро разжег костер, набросал поверх сырых веток ольхи. Повалил пахучий сизый густой дым.

— Иди под ветер, под дым. Комары меньше жрать будут.

Она послушно стала под волну дыма, закашлялась и, слезясь, констатировала:

— Вот я сейчас и прокопчусь, как копченая рыба!

— Да нет. Копченую рыбу мы сейчас с тобой сделаем из того, что есть у меня в мешке. А под дымом стой, ничего — привыкнешь, а комары от тебя отвыкнут.

Он быстро выпотрошил несколько линей, нанизал по длине на ивовые прутья, натер солью, обернул два-три раза лопухом каждую низку и, воткнув толстым концом пруты в землю, придвинул куклы к пламени.

— Потом чай допьешь, амазонка. Сейчас перекусим, что Бог послал. Я тебе обувку сделаю, потому что босиком ты уже больше ходить не сможешь по сучкам. А мои сапоги тебе маловаты будут, — и он, усмехнувшись, показал на свои болотники, — если только на две ноги сразу…

Оборвав кору ивы длинными лентами, быстро переплетая их меж собой, одновременно поворачивая «куклы» на костре и подкладывая сырые ветки, если костер сильно разгорался, Николай сплел нечто, похожее на лапти.

— Вот сейчас надо из чего-то тебе онучи придумать, — призадумавшись, сказал он, поглядывая, что можно порвать: майку или оторвать колошины у своих трико.

— Вот, порви, — она протянула синюю мужскую рубашку, которая лежала невдалеке в траве.

— А чья это рубашка?

— Неважно. — Глаза ее стали строгими и даже злыми. — Рви и не жалей.

Спохватившись, что перешла на «ты», опустила глаза, задумалась, загрустила.

Сообразив, что этот разговор ей неприятен, Николай быстро разорвал рубашку, сделал оборки из рукавов, что-то наподобие носков, завернув и прикрепив пуговицами края.

— Ну вот тебе лапти, амазонка. Иди сюда, будем примерять и крепить.

Наташа послушно подошла, села на предварительно разложенный рюкзак, закатала брючину камуфляжа выше коленки и протянула ему ногу. Крякнув от смущения, он взял всю исколотую, исцарапанную и распухшую ногу.

— Подожди немного, — достал завернутый в газету кусочек сала, разрезал его ломтиками, растер у себя между ладонями и жирными руками стал растирать ей ступню, розовые пальчики, голень. Дойдя до колена, отдал ей в руки еще один кусочек:

— На, растирай там, где болит и поцарапано. Потом легче будет, а пока терпи.

Она послушно исполнила его указ, потом также они поступили со второй ногой. Обув ей «носки», намотав поверх еще слой в виде портянки, Николай ловко обул ее в «болотоходы», закрепил лыковыми бечевками и еще раз, поверх, тряпочными оборками.

— Встань, пройдись. Как?

Она встала и скривилась, закусив губы.

— Больно, ой, как больно.

— Что болит, Наташа, где?

— Все ноги, как будто в колючей проволоке: и колет, и щиплет, и режет, и горит огнем.

— Ну ладно, не очень-то. Я тебя все равно не понесу, а до свадьбы заживет. Правда, хромоту уже не вылечишь!

— Какую хромоту? — насторожилась девушка.

— А ты что, не видишь, что ты хромаешь на обе ноги?

— Где это я хромаю! — она выпрямилась, попрыгала на месте на двух ногах, а потом на каждой по очереди.

— Ха, а говорила, что ножки болят. Видишь, как быстро все прошло. Садись, будем перекусывать и больше не ной.

Листья лопухов, которыми обвязана была рыба, уже обуглились снаружи, и сквозь разломы и трещины листьев показывалась кипящая пена, разносившая в воздухе аромат жареной рыбы.

Еще немного подержав куклы над жаром, Николай снял их, быстро освободив от остатков листьев.

Нанизанная на палочки рыба, а это были лини, ароматно «дымилась». Николай подбросил олешника с листьями в костер, листья мгновенно скрутились. И серый дым повалил клубами, уносимый легким ветерком от ручья; потом стали пробиваться язычки пламени и дым вспыхнул. Опять набросав веток с листьями, Николай в горячем дыму стал прокапчивать линей и, не снимая с палочек, готовых, с корочкой от углей и запахом дыма, стал укладывать на газету.

— Вот наш с тобой обед, Наташка. Попробуй, может, понравится. Я-то уже давно так рыбу не жарил, но, думаю, это будет съедобно.

Порезал хлеб, добавил в ее стаканчик чаю из термоса, не глядя на нее, первым стал отламывать испекшиеся кусочки линя прямо со шкуркой и, поддерживая хлебной горбушкой, отправлять себе в рот.

Молча они доели все, что было «на столе». Выпив свой чай, Наташа сама налила ему остатки из термоса и скромно подала. Молча же опять, что-то буркнув, вроде, «спасибо», Коля со смаком выпил чай, закрыл термос, бросил его возле мешка с рыбой. И тут взгляд его остановился на фотоаппарате.

«Вот бы с такой девчонкой сфоткаться и показать друзьям. А еще если бы в обнимку» — подумал он и взглянул на Наташу.

Она уловила этот взгляд, улыбнулась.

— Давай сфотографируемся с тобой, Коля. А ты мне потом фотографию подаришь, а я ее буду всем показывать и хвалить тебя. А можно я скажу, что ты мой друг, ну, понимаешь, мой парень, — она прямо и открыто посмотрела на него своими голубыми глазами.

Сконфузившись от того, что она угадала его мысли и сделав вид, что делает ей одолжение, Николай встал, отмерял пять шагов от костра, зажал фотоаппарат «Зоркий-4» между рогатками ивы, долго прицеливался на костер, взвел пружину автосъемки, попросил Наташу пересесть немного в сторону, нажал кнопку и, подбежав к ней, присев на корточки возле нее, в нерешительности положил руку к ней на плечо. Она взглянула на него, подвинулась поближе и улыбнулась. Тут щелкнул затвор и замер рычаг автосъемки. А они некоторое время сидели, прижавшись друг к другу и смотрели в объектив фотоаппарата.

— Коля, я моргнула от дыма. Давай еще раз. А?

Николай нехотя снял руку с ее плеча, как-то спотыкаясь, пятясь пошел к фотоаппарату и вновь завел автосъемку. Взглянул через объектив, увидел Наташу, которая, прикусив губу, смотрела как-то задумчиво и встревоженно, как ему показалось.

— Ну что, Наташа, готова?

Она промолчала, лишь согласно кивнув головой. Высохшие волосы опять закрыли лицо и рассыпались на грудь поверх камуфляжа. Раскидывая волосы за плечи двумя размашистыми движениями рук, Наташа запрокинула голову, обнажив красивую стройную шею, а распахнувшийся маскхалат открыл неохваченную загаром, обнаженную девичью грудь.

Николай резко оторвался от фотоаппарата, повернулся, закряхтел, что-то бормоча, а когда вновь глянул на Наташу, она, как ни в чем не бывало, смотрела на него широко открытыми невинными глазами.

— Ну что ты, Коля. Давай же! Включай свою жужжалку…

Нажав кнопку и подсев к Наташе, он уже не клал ей руку на плечо. Она же подвинулась к нему вплотную, обняла его за плечи и поцеловала перед щелчком в щеку, а когда перестал жужжать затвор, прильнула к его губам…

Не было комаров, не было острой и колючей травы, не было дыма от костра, не было болота — было журчание криницы, мягкий нежный шепот молодой листвы с терпкой горечью расплавленных солнцем запахов цветов…

Солнце уже зависло над верхушками деревьев, когда они выбрались к грунтовой дороге, ведущей в Дубы, маленькую деревушку, от которой ходил рейсовый автобус в город. До деревни было не более получаса хотьбы и до ближайшего автобуса — еще часа два.

— А где мы деньги на билеты возьмем? — спросила Наташа, лежа головой на груди у Коли и играя травинкой с его ресницами.

— Да вот рыбу какой-нибудь бабке отдадим, хватит нам на билеты. Зайдем ко мне домой в Зеленке, я что-нибудь у сестры сопру тебе переодеться и проведу тебя до дома.

«Лето, ах, лето. Лето звонкое, будь со мной» — донеслась популярная в то время песня, звучавшая то ли из магнитофона, то ли из приемника.

Наташа дернулась, вскочила, прислушалась. Песня доносилась из дубовой рощи, где туристы города любили отдыхать компаниями по выходным. Да и в будни в хорошую погоду там нередко стояли цветные палатки отдыхающих.

— Это они, Коля, это они, — шепотом почему-то сказала она ему.

— Кто они? — поднял голову и прислушался Николай.

— Это те, от кого я сбежала. Я теперь вспоминаю эту дорогу. Я специально по ней не побежала, а пошла в это болото, чтоб они меня не догнали или не нашли. Пошли отсюда скорей, мне страшно. Они могут увидеть меня и тогда тебе попадет. Знаешь, какие они?

— Это что, те, которые хотели тебя обидеть, твои дружбаны пьяные?

— Да!

— Так, подожди.- Николай сел, немного задумался.- Пойдем, посмотрим, точно ли они?

— Ой, давай не пойдем, давай не пойдем. У них там еще целый ящик водки был, а сейчас только вечер, они все пьяные и злые. Давай уходить отсюда, куда дальше. Ну, пойдем, уйдем отсюда.

— Нет, Наташа. Мы пойдем тихонько. Подкрадемся и посмотрим сначала, что там за банда. Ты иди потихоньку за мной, а когда мы их увидим, ты их узнаешь и скажешь мне об этом…

Не принимая ее протесты, он взял ружье, а мешок и рюкзак спрятал под елку и, взявшись за руку, они тихонько стали приближаться к месту, откуда доносилась музыка. И вот в просвете деревьев на большой поляне показалась палатка. Невдалеке дымился догорающий костер, вокруг которого валялись пустые бутылки, пакеты. У костра стояло эмалированное ведро, из которого торчали шампуры. Меж деревьев висят два гамака, в которых «отдыхают» две пары; из палатки торчат две пары голых ног и возле 24-й «Волги» на разостланном одеяле сидит с бутылкой в одной руке и шампуром с шашлыком в другой — здоровый амбал и мурлычет под нос песню в такт, играющему подвешенному на суку дерева, магнитофону. Из железного корпуса «Электроники» (в то время очень дефицитная аппаратура), подключенного к аккумулятору, на весь лес гремит: «Мы в такие шагали дали, что не очень-то и дойдешь. Мы годами в засаде ждали…»

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.