электронная
439
печатная A5
750
18+
Волчий сон

Бесплатный фрагмент - Волчий сон

Роман

Объем:
476 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-0038-6
электронная
от 439
печатная A5
от 750

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком,

и барс будет лежать вместе с козлёнком;

и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе,

и малое дитя будет водить их…»

(Исаия. 11:6)

Пролог

Перелистывая сейчас уже пожелтевшие листки тетрадей, в которых от руки, шариковыми ручками писалась эта книга, я переношусь мысленно в те годы, в те мгновения, в те неимоверно тяжелые и суровые условия, в которых она создавалась и живо вижу перед глазами и тех персонажей, и те события, о которых пойдет речь ниже… Люди и дикие звери, любовь и ненависть. Дружба и лютая вражда. Цивилизованные, с точки зрения современного общества, человеческие отношения и отношения в мире диких зверей. Есть ли между ними сходство, есть ли между ними разница? Кто решит, и кто решает? Да и решает ли кто…

Большинство из этих персонажей — и людей, и зверей — я знал лично. Однако, в этой книге они выступают в роли вымышленных героев. Дабы не обидеть и не огорчить никого, совпадение имен, мест событий и самих событий следует считать случайными, придуманными мною и не имеющими отношения к действительности.

Просто сном. Может быть… волчьим.

Николай Близнец.

Часть 1

Молодая лосиха с двумя рыженькими тонконогими и большеголовыми лосятами медленно идет только ей известной и нахоженной тропинкой среди заброшенных торфяных карьеров. Заканчивается майская ночь: теплая, непроглядная, наполненная запахами молодой ивы; трелями соловьев; хорканьем пролетающего над верхушками деревьев вальдшнепа, плеском карасей, шуршанием, тянущего ветку, им же срезанную, бобра. Все это обилие запахов и звуков — это ее дом, ее жизнь. Двое ее детишек устало топочут за мамкой, изредка пробуя на вкус молодой стебель вкусно пахнущей ветви или травы, то пытаясь пробраться к заветным соскам, где для них находится средоточие тепла, уюта, сытости и безопасности.

За кустами показался белый забор с колючей проволокой, натянутой на столбах поверх него. Лосиха остановилась, настороженно повела ушами. Лосята тут же забились к ней под живот и принялись терзать набухшие соски. Вдруг за забором залаяла собака. Лосиха видела и раньше этих собак. Она знала, что именно эти собаки не опасны для нее и ее детенышей, хотя и очень сильно они похожи на волков. Но этих собак люди всегда держат на привязи, на их мордах непонятные петли, мешающие лаять и кусать. Люди, ведущие собак, завидев иногда лосиху, не пускали их с привязи, а наоборот, одергивали их, останавливались, не снимая с плеч оружия, замирали. Лосиха понимала, что эти люди любуются ею и не спешила убегать. К этим людям в одинаковой одежде и к этим собакам она привыкла, проходя через болото очень часто, особенно в летнюю пору. Этих людей она видела давно — давно, когда еще жива была ее мать. Мать давно убили охотники, она сама уже стала матерью, а забор с колючей проволокой стал частью ее жизненного пространства, места ее обитания. Здесь она с детства помнит каждую тропинку, каждое дерево, каждого обитателя этого болота: от семьи бекасов за большой, заросшей ивняком, прогалиной, до старого — престарого дикого кабана секача, живущего недалеко от бобровой плотины. Кроме них на болоте жила семья енотовидных собак, забегали косули и зайцы — беляки. Недалеко от болота на огромной старой осине смастерили себе гнездо осторожные и пугливые черные аисты. Лосята больно впились в соски, и огромный слепень укусил ее прямо за губу. Лосиха дернулась, тряхнула головой и сделала несколько резких шагов по тропинке. Лосята, слегка уставшие, поотстали, но, увидев, что мамка готова уйти, поплелись за ней, изредка спотыкаясь, оглядываясь вокруг большими черными глазами и настороженно прислушиваясь к каждому шороху или треску, как это делала мама. Они подбежали к ней, быстро заняли свое место под животом остановившейся лосихи. А она смотрела вперед, за забор. Там, в свете прожекторов, в окне второго этажа она видела человека, молча смотревшего в ее сторону. Она знала, что он ее не видит. Но его она знала давно. Не раз ей приходилось видеть его в зеленой пятнистой форме. То с такими же, как и он, людьми, то одного. Не раз ей приходилось убегать, прячась от таких людей. Она знала, что они опасны, они принесли смерть ее матери. Не раз она видела, что после прихода этих людей с собаками, звучали выстрелы, после которых в лесу были видны капли крови или растерзанные останки ее соседей по болоту — диких кабанов и косуль. Этот человек в окне приносил смерть в болото, приводя сюда своих соплеменников и собак. Но ее он не трогал. Несколько раз, убегая и отбиваясь от назойливых собак, она видела его совсем близко и потому знала, что своим криком он отзывает собак, таких свирепых и злобных; и что с его стороны не появятся гром и дым, приносящие смерть.

Сейчас этот человек в непривычной черной одежде, как большинство людей там, за забором, стоял у окна и молча смотрел в лес, в ее сторону. Огонек вспыхивал в темноте у его лица и вместе с рукой опускался вниз. Она знала запах этого дыма, который люди носят с собой, она знала этого человека, и она не понимала, что он делает там, за забором, где днем шум, крик, лай собак и громко кричит человеческим голосом неподвижная и, скорее всего, неживая труба на высоком столбе… Лосиха, постояв, прислушавшись к ночным звукам, всматриваясь в знакомую фигуру, изредка поводя большими чуткими ушами, дала возможность лосятам насытиться молоком, повернула в сторону вдоль канала, заросшего камышом, разделяющего болото и огороженную забором территорию. Встревоженно, чуть ли не из-под ног, закричал селезень кряквы, гулко хлестнул хвостом по воде бобр, только соловьи не умолкали, переливчато и витиевато наполняя весеннюю ночь мелодией живой природы, мелодией жизни.

* * *

Казалось, прошла вечность с тех пор, как он «заехал» в эту зону. Приговор прозвучал сухо и буднично, словно резолюция профсоюзного собрания. …Заслушав, изучив, учитывая… приговорить к двадцати годам лишения свободы. Никто не охнул, никто не всхлипнул, никто не вздохнул радостно или горько. Гробовая тишина, как ему показалось, длилась вечно. Это был приговор ему, и он это отчетливо осознавал, и он к этому был готов. Он видел устремленные на него глаза конвоиров, судей, прокурора, адвоката. Ему было непонятно, почему они так смотрят? Они смотрели и словно чего-то ждали от него. А чего ждать? Ему было абсолютно все равно, сколько дали, куда дальше и что ждет его впереди… Очень жаль, что нет Кати. Он сделал все, чтобы она не пришла в суд. На одно заседание она все же пробилась и выступала как свидетель. А выступила, как защитник. Сквозь слезы, сквозь застрявшие в горле слова, она защищала его — убийцу. Она защищала перед судом своего бывшего мужа. Она превзошла саму себя, в суде она срывающимся голосом сказала: «Я люблю этого человека, и в том, что произошло, есть и моя доля вины». Уходя из зала суда в тот день, она взглянула так печально, так нежно, так безнадежно. Она прощалась. На приговоре ее не было, и поэтому ему было спокойно. Он знал, что все кончено, хоть двадцать лет — это и не «вышка», но это предел, это финиш. И не просто финиш, а финиш в экстриме, финиш в неволе, в зоне, в одиночестве и в беспросветности этой ситуации.

Сигареты заканчивались, Николай еще раз затянулся, и вдруг за «колючкой» тревожно закричал селезень, «бухнул» бобр. За «запреткой», за забором, в торфяных карьерах продолжалась жизнь — пели соловьи, пахло свежестью, черемухой, молодой листвой. Правда, ничего этого он сейчас не видел — мешали установленные на столбах прожекторы и светящие вдоль «запретки» и, отчасти, в глаза. Выбросив в сторону «запретки» бычок, Николай остался стоять у окна, прислушиваясь к ночному концерту природы и предаваясь воспоминаниям. Зона спала. И хоть этот сон тревожный, настороженный и даже злой: с храпом и вонью в кубриках, с безжалостным натиранием «дальняков» «обиженными», с шепотом играющих; с громким топаньем контролеров по продолу — это был сон зоны. Зоны средоточие обид, ненависти, хитрости. Зоны, где ежедневно, ежесекундно идет жестокая борьба противоположностей. Зоны праздника Сатаны.

Стоя у окна, Николай вспомнил прошлый год… Время пролетело незаметно, мгновенно. Ярким впечатлением в памяти остались улицы города, когда его возили из «централа» в суд. Сочная зелень бросалась в глаза, знакомые улицы, аккуратные газоны, бочка с квасом у вокзала, тополиный пух, яркое-яркое солнце. В тюремной камере солнца почти не было. Камера окнами выходила во внутренний дворик — сумрачный, сырой, глухой и серый. Да и «реснички» — жалюзи не позволяли проникать в камеру редко пробивавшимся в полдень лучикам.

Город жил своей жизнью, люди торопились или бесцельно прогуливались. Вокзал, на удивление, был полупустым. Яркие летние одежды молодых женщин, полупустые троллейбусы. А его везли в суд. Окна «Газели» непрозрачные и панораму города приходилось выглядывать через небольшую щель опущенного конвоем окна. Каких-то 10—15 минут езды по городу заменили в тот миг лучший двух-трехчасовой фильм, и потому не было тревоги и волнения по поводу суда и приговора.

Так, тихо и спокойно, прошел суд, тихо и спокойно объявлен приговор, и по тихому и спокойному городу белая «Газель» увозила Николая в наручниках назад в тюрьму. Но уже со сроком в двадцать лет. Увозила в новую жизнь, в которой уже не было места всему тому, что произошло в его жизни на земле. Обидно было, что не пришел сын, старший сын. А должен был прийти, ему ли не знать, что такое приговор?

Закурив новую сигарету, Николай продолжал вспоминать это время в зоне, но память периодически отказывалась перебирать нехитрые зоновские события. А мозг переключался на все таинства этой майской ночи там, за забором, в этом глухом заболоченном краю; там, где спокойно, размеренно шла жизнь дикой природы. Точно такое же урочище было у него на родине. Там начинал он охотиться. Там, с волнением, даже со страхом, еще пацаном, бродил он по звериным тропам с отцовским ружьем и с замиранием сердца подкрадывался к уткам, тетеревам, а если получалось — к зазевавшимся косулям, лосям, прятавшимся в густой траве от вездесущего роя насекомых и от людей.

Урочище манило его к себе. Манило такой непонятной для простого, волнующей, тревожной, неукротимой силой, что как только выдавалась возможность удрать от хозяйственных дел по дому, по хозяйству или «сачкануть» школу — Николай уходил в Дубовку. Так назывался пойменный лес вдоль красивейшей и благородно-величавой Березины. Ольшанники, осинники, вперемешку с соснами и елями на «грядках», ручейки, втекающие и вытекающие из небольших лесных озер по берегам, поросшим высоким камышом. Поляны среди кустов с высоченным, в рост человека, разнотравьем и лежками, по окраинам, лосей и косуль; грязевые ванны-купальни диких кабанов, со стойким специфическим приторным запахом секача. Одинокие кряжистые и могучие дубы, изредка, на полянах. Кусты рябины, черемухи, выделяющиеся в ивняках. Одинокие чахлые сосонки, торчащие из кочковатых, мягких, словно ковер, клюквенников. Стройные березки, вперемешку с лещиной-орешником на «грядах» острова. Высокие, разлапистые, постоянно трепетно-шумящие осины. Мохнатые сумрачные ельники с кислицей и фиалками-пролесками, только и выживающими под ними. Целые поляны камыша, а на краю болота — лука дикого — черемши: все это и было его сказкой, его вторым домом, его жизнью, начинающего бродяги-одиночки.

Коля знал уже к шестнадцати годам все бобровые хатки, все топи, ручейки и мостики через них. Знал, где и в какое время можно найти табун кабанов или осторожных, но в полуденный зной беспечных косуль. Мог без труда найти прячущегося на поляне или в кустах ивы, а то и в «грязевой» ванне рогача-лося или норы лисиц, с тропинками и обгрызенными молодыми лисятами кустиками. Или выводок молодых тетеревят, юрко прячущихся в густой траве под осторожное квохтанье перепуганной мамки. Все места эти в Дубовке носили свои названия, передаваемые из поколения в поколение. Кто и почему их так назвал, оставалось интересной загадкой, ответы на которую рисовало воображение. «Кандратов церабеж», «Маяк», «Глиница», «моховая поляна» и другие названия этим местам, бродам, полянкам давали предки. А теперь это свидетельство тому, что и до него здесь кто-то продирался сквозь кусты по топям, гарям, трясинам. Кто были эти люди? Конечно — охотники. И это не вызывало сомнения. В летние дни комары, оводы, мошки-гнус создавали такое скопище-облако над головой, что из-за их шума не было слышно шума листвы. Озеро Великое, среди всех озер и «оборок», самое большое и самое красивое. Начинаясь маленькой криничкой у песков полигона, прячущейся в камышах и топях Дубовки перерастает, превращается в вытянутое длинной подковой среди ольсы и луга озеро, впадающего узким устьем в Березину. На островках, окруженных с одной стороны болотом, с другой Великим озером, любили отдыхать знающие места туристы-дикари, добираясь до острова на лодках по Великому или пешком по топким берегам озера.

В один из жарких июньских дней Николай возвращался домой из Дубовки напрямую через криницу по топкому кочковатому клюквеннику. Поднявшись с рассветом, прошел за день до Маяка, кажется, километров пятнадцать. «Проведал» доверчивую лосиху с двумя лосятами около Белого озера на большом острове. Проверил ловушки для пчелиных роев, расставленные на опушке леса от деревни Дума. Проверил нерета, собрав около десяти килограммов линей, карасей и плотвы и, искусанный до волдырей оводами и прочими крылатыми тварями, возвращался не по тропам, а через самую заболоченную и непроходимую гарь. Пройдя большое болото и влезая в заросшие крапивой, лопухом и осокой ивняки, вздохнул с облегчением. В кустах мошкара и оводы меньше доставали, прохладная тень и запах горечи молодой листвы возвращали силы, изгоняя истому жаркого дня. Вдруг впереди услышал какой-то неестественный то ли вскрик, то ли всхлип. Прислушался. Точно: шелест кустов и рыдание навсхлип слышались впереди, в чаще кустов. Судя по всему, там кто-то пробирался в сторону болота и плакал. Затаившись и прождав несколько минут, Николай увидел приведение. Прямо к нему, обжигаясь крапивой, раздвигая ветви кустов и стебли травы, с распущенными волосами цвета спелой ржаной соломы, испачканная в грязи, отбиваясь от комаров и размазывая слезы, продиралась русалка. Но она была на двух ногах, в шортах, в расстёгнутой мужской рубашке, и испачканном в грязи белом лифчике. Аж затаив дыхание, Коля смотрел на это чудо, забыв и про крапиву и про комаров. Тем не менее, «русалка» приближалась, т он отчетливо видел, что это молодая красивая девушка, явно заблудившаяся в этих краях и неизвестно как сюда попавшая. Всхлипывая, ойкая и охая от укусов оводов и крапивы, растерянно оглядываясь, она все же упорно пробиралась вперед. Изрезанные колючей травой коленки, расцарапанные руки, волосы в колючках и прилипших листочках, лицо в грязи и в слезах. Но большущие полные слез глаза и красивая стройная фигура в таком гиблом месте — это действительно казалось приведением. «А может и вправду колдунья? — мелькнула мысль. — Перекреститься ли?» «Ой, мамочки!» — вскрикнула девушка и присела на корточки, опять зарыдав и уткнувшись лицом в кровоточащие коленки. Волосы рассыпались, закрыв и лицо, и ладошки, в которые она прятала лицо.

— Эй, — окликнул Коля, — ты кто?

Вздрогнув, еще больше сжавшись в комок, она молча уставилась на него, не отнимая рук от лица. Лишь большущие и, как теперь разглядел Николай, голубые глаза, застыли от ужаса на нем.

— Вставай, иди сюда. Не бойся, я не бандит, а партизан. Забыл дорогу домой, вот и ищу. А ты кто? И как тебя сюда занесло? — он сделал шаг к ней навстречу, повесив мешок с рыбой на куст.

— Не подходите! Не подходите, — зашептала она вполсилы.

— Да ладно, уж не подойду. Сама вставай и иди сюда, я не буду ни кусаться, ни царапаться…

Она некоторое время недоверчиво смотрела на него, потом распрямилась и нервно стала застегивать большую для нее рубашку.

— Вы кто? — уже в голос спросила она, все же не выходя из зарослей.

— Да не бойся, не партизан я. Леший я. Местный. Вот брожу здесь по болоту в поисках кого-нибудь подурачить, а то и утопить, на всякий случай.

— Не пугайте меня. Я и так вся заблудилась и не знаю, как мне выйти хоть куда-нибудь, где есть настоящие люди.

— Ну вылазь ты из кустов. Коля я. Из Зеленки. Местный. А ты кто такая?

— Наташа! Я заблудилась. Вы меня, правда, не тронете?

— Нет. Выходи.

Она робко стала продираться к нему, подошла и остановилась, вытирая слезы и грязь с лица, опасливо оглядывая его с ног до головы. Вид, конечно, у него был для данных мест, что надо. Болотные высокие сапоги, закасанные до колен, маскхалат, зеленая шляпа-панама на лохмато-кудрявой рыже-русой шевелюре. На кожаном ремешке фотоаппарат в футляре, двуствольное ружье через плечо, рюкзачок, с виду пустой, висит за плечами.

— Пошли со мной, Наташа. Пока ничего не говори. Сейчас выведу нас с тобой к кринице. Умоешься, успокоишься, попьем чая, у меня он еще остался немного — хватит. Хочешь — сала дам кусочек с хлебом, мне знакомый зайчик тут подарил по пути.

Он развернулся и медленно, с достоинством пошел в обратную сторону от того направления, куда двигался до этого. Оглянувшись, увидал, что девушка послушно пошла за ним, отгоняя руками мошкару. Николай остановился. Скептически еще раз осмотрел девушку.

— Есть у меня мазь, не очень хорошо пахнет, но комары ее боятся. Щас приведешь себя в порядок, потом натрешь себя. Ишь, амазонка!

Вновь повернулся и пошел уже не кустами, а по вынырнувшей неожиданно звериной тропе, избитой следами лосей, кабанов и косуль. Пройдя минут пять по этой тропке, она вновь углубились в заросли крапивы, затем камыша и, наконец, впереди сверкнула вода.

— Вот и криница, иди сюда, не бойся. Здесь только берега топкие, а дно у криницы песчаное, с галькой. Но вода холодная. Да ты не бойся, здесь мелко, по пояс — не утонешь. А на берегу быстро согреешься, да и костерок я сейчас разведу.

Она робко подошла к нему и посмотрела на ручей. Вода прозрачная, чистая, течение довольно быстрое, и плеск текущей воды, ее блеск на солнце нестерпимо притягивало искусанное и, исцарапанное и обожжённое крапивой тело.

— Я отвернусь и не буду подглядывать. Можешь плескаться, как хочешь, хоть голая. И это было бы правильно. Когда вылезешь, вот мой маскхалат и наденешь, а шмотки свои заберешь до суши, там оденешь. А я пойду назад, забыл рыбу там на ветке. Жалко, столько нес, а пока далеко не ушли… да и тебе здесь спокойнее будет.

— Не уходи. Я боюсь одна, — она умоляюще шагнула к нему, прижав руки к груди. — Мы потом с тобой… с вами… сходим, заберем! Вместе. Я больше ни на шаг от вас не отойду!

— ну ладно, ладно. Я вот фотоаппарат ложу и камуфляж. Значит, вернусь. А рыбу забрать все равно надо. Так ведь идти нам потом с тобой в другую сторону. Так что не бойся, это рядом. Если какой крокодил приплывет, так он мой знакомый, ему все скажешь, он тебя не тронет. Ладно, ладно, — увидев, что она готова разреветься, отеческим голосом произнес, — иди, принимай ванну и не капризничай. Через десять минут я буду здесь.

Он снял камуфляжный костюм, остался только в трико и майке с короткими рукавами. Снял панаму, все это сложил на рюкзак, положив «для верности» наверх фотоаппарат, натянул сапоги и быстро стал удаляться, захватив ружье.

Наташа молча смотрела ему в след, а когда он скрылся, быстро подошла к сложенным вещам, озираясь по сторонам. Вытянула из грязи длинную палку и попыталась застыть «на карауле» у Колиных вещей. Однако, мошкара донимала, и она, все чаще поглядывая на журчащий ручей-речушку, все же быстро разделась и в одних трусиках, держа свою одежду в руках, стала осторожно подбираться к воде. Вода действительно была очень холодной и обжигающей. Однако тело, все в царапинах, порезах и волдырях от укусов, словно в живительном бальзаме, ожило, закололо миллиардами иголочек.

«Ну вот, а если он не вернется, я из этой воды больше никогда не вылезу. Так здесь и умру» — думала она, смывая прозрачной холодной водой грязь с волос, тела. Окунувшись и вскрикнув, она почувствовала, что ей намного легче. Куда-то ушла усталость и безнадежность. Улетучился страх и стало легко, просто, даже дышать стало легче.

«Это ж надо! А чтобы со мной стало, если бы не этот „леший“. Коля. А что он тут делает, в таком болоте? Да еще с фотоаппаратом и своей рыбой. Я теперь от него ни на шаг. И если он меня спасет, я ему… а как я его отблагодарю? Я заведу его к себе домой, покажу маме и папе, угощу его самым вкусным обедом и тортом… А если он захочет чего-нибудь еще от меня?» — подумала она, одеваясь, глядя с благодарностью на Николая, который уже сооружал из сухой травы, камыша и мелких сухих веток костерок.

— Сейчас, вот, костерок с дымом сделаю. Ты есть хочешь? — Не дожидаясь ответа, быстро разжег костер, набросал поверх сырых веток ольхи. Повалил пахучий сизый густой дым.

— Иди под ветер, под дым. Комары меньше жрать будут.

Она послушно стала под волну дыма, закашлялась и, слезясь, констатировала:

— Вот я сейчас и прокопчусь, как копченая рыба!

— Да нет. Копченую рыбу мы сейчас с тобой сделаем из того, что есть у меня в мешке. А под дымом стой, ничего — привыкнешь, а комары от тебя отвыкнут.

Он быстро выпотрошил несколько линей, нанизал по длине на ивовые прутья, натер солью, обернул два-три раза лопухом каждую низку и, воткнув толстым концом пруты в землю, придвинул куклы к пламени.

— Потом чай допьешь, амазонка. Сейчас перекусим, что Бог послал. Я тебе обувку сделаю, потому что босиком ты уже больше ходить не сможешь по сучкам. А мои сапоги тебе маловаты будут, — и он, усмехнувшись, показал на свои болотники, — если только на две ноги сразу…

Оборвав кору ивы длинными лентами, быстро переплетая их меж собой, одновременно поворачивая «куклы» на костре и подкладывая сырые ветки, если костер сильно разгорался, Николай сплел нечто, похожее на лапти.

— Вот сейчас надо из чего-то тебе онучи придумать, — призадумавшись, сказал он, поглядывая, что можно порвать: майку или оторвать колошины у своих трико.

— Вот, порви, — она протянула синюю мужскую рубашку, которая лежала невдалеке в траве.

— А чья это рубашка?

— Неважно. — Глаза ее стали строгими и даже злыми. — Рви и не жалей.

Спохватившись, что перешла на «ты», опустила глаза, задумалась, загрустила.

Сообразив, что этот разговор ей неприятен, Николай быстро разорвал рубашку, сделал оборки из рукавов, что-то наподобие носков, завернув и прикрепив пуговицами края.

— Ну вот тебе лапти, амазонка. Иди сюда, будем примерять и крепить.

Наташа послушно подошла, села на предварительно разложенный рюкзак, закатала брючину камуфляжа выше коленки и протянула ему ногу. Крякнув от смущения, он взял всю исколотую, исцарапанную и распухшую ногу.

— Подожди немного, — достал завернутый в газету кусочек сала, разрезал его ломтиками, растер у себя между ладонями и жирными руками стал растирать ей ступню, розовые пальчики, голень. Дойдя до колена, отдал ей в руки еще один кусочек:

— На, растирай там, где болит и поцарапано. Потом легче будет, а пока терпи.

Она послушно исполнила его указ, потом также они поступили со второй ногой. Обув ей «носки», намотав поверх еще слой в виде портянки, Николай ловко обул ее в «болотоходы», закрепил лыковыми бечевками и еще раз, поверх, тряпочными оборками.

— Встань, пройдись. Как?

Она встала и скривилась, закусив губы.

— Больно, ой, как больно.

— Что болит, Наташа, где?

— Все ноги, как будто в колючей проволоке: и колет, и щиплет, и режет, и горит огнем.

— Ну ладно, не очень-то. Я тебя все равно не понесу, а до свадьбы заживет. Правда, хромоту уже не вылечишь!

— Какую хромоту? — насторожилась девушка.

— А ты что, не видишь, что ты хромаешь на обе ноги?

— Где это я хромаю! — она выпрямилась, попрыгала на месте на двух ногах, а потом на каждой по очереди.

— Ха, а говорила, что ножки болят. Видишь, как быстро все прошло. Садись, будем перекусывать и больше не ной.

Листья лопухов, которыми обвязана была рыба, уже обуглились снаружи, и сквозь разломы и трещины листьев показывалась кипящая пена, разносившая в воздухе аромат жареной рыбы.

Еще немного подержав куклы над жаром, Николай снял их, быстро освободив от остатков листьев.

Нанизанная на палочки рыба, а это были лини, ароматно «дымилась». Николай подбросил олешника с листьями в костер, листья мгновенно скрутились. И серый дым повалил клубами, уносимый легким ветерком от ручья; потом стали пробиваться язычки пламени и дым вспыхнул. Опять набросав веток с листьями, Николай в горячем дыму стал прокапчивать линей и, не снимая с палочек, готовых, с корочкой от углей и запахом дыма, стал укладывать на газету.

— Вот наш с тобой обед, Наташка. Попробуй, может, понравится. Я-то уже давно так рыбу не жарил, но, думаю, это будет съедобно.

Порезал хлеб, добавил в ее стаканчик чаю из термоса, не глядя на нее, первым стал отламывать испекшиеся кусочки линя прямо со шкуркой и, поддерживая хлебной горбушкой, отправлять себе в рот.

Молча они доели все, что было «на столе». Выпив свой чай, Наташа сама налила ему остатки из термоса и скромно подала. Молча же опять, что-то буркнув, вроде, «спасибо», Коля со смаком выпил чай, закрыл термос, бросил его возле мешка с рыбой. И тут взгляд его остановился на фотоаппарате.

«Вот бы с такой девчонкой сфоткаться и показать друзьям. А еще если бы в обнимку» — подумал он и взглянул на Наташу.

Она уловила этот взгляд, улыбнулась.

— Давай сфотографируемся с тобой, Коля. А ты мне потом фотографию подаришь, а я ее буду всем показывать и хвалить тебя. А можно я скажу, что ты мой друг, ну, понимаешь, мой парень, — она прямо и открыто посмотрела на него своими голубыми глазами.

Сконфузившись от того, что она угадала его мысли и сделав вид, что делает ей одолжение, Николай встал, отмерял пять шагов от костра, зажал фотоаппарат «Зоркий-4» между рогатками ивы, долго прицеливался на костер, взвел пружину автосъемки, попросил Наташу пересесть немного в сторону, нажал кнопку и, подбежав к ней, присев на корточки возле нее, в нерешительности положил руку к ней на плечо. Она взглянула на него, подвинулась поближе и улыбнулась. Тут щелкнул затвор и замер рычаг автосъемки. А они некоторое время сидели, прижавшись друг к другу и смотрели в объектив фотоаппарата.

— Коля, я моргнула от дыма. Давай еще раз. А?

Николай нехотя снял руку с ее плеча, как-то спотыкаясь, пятясь пошел к фотоаппарату и вновь завел автосъемку. Взглянул через объектив, увидел Наташу, которая, прикусив губу, смотрела как-то задумчиво и встревоженно, как ему показалось.

— Ну что, Наташа, готова?

Она промолчала, лишь согласно кивнув головой. Высохшие волосы опять закрыли лицо и рассыпались на грудь поверх камуфляжа. Раскидывая волосы за плечи двумя размашистыми движениями рук, Наташа запрокинула голову, обнажив красивую стройную шею, а распахнувшийся маскхалат открыл неохваченную загаром, обнаженную девичью грудь.

Николай резко оторвался от фотоаппарата, повернулся, закряхтел, что-то бормоча, а когда вновь глянул на Наташу, она, как ни в чем не бывало, смотрела на него широко открытыми невинными глазами.

— Ну что ты, Коля. Давай же! Включай свою жужжалку…

Нажав кнопку и подсев к Наташе, он уже не клал ей руку на плечо. Она же подвинулась к нему вплотную, обняла его за плечи и поцеловала перед щелчком в щеку, а когда перестал жужжать затвор, прильнула к его губам…

Не было комаров, не было острой и колючей травы, не было дыма от костра, не было болота — было журчание криницы, мягкий нежный шепот молодой листвы с терпкой горечью расплавленных солнцем запахов цветов…

Солнце уже зависло над верхушками деревьев, когда они выбрались к грунтовой дороге, ведущей в Дубы, маленькую деревушку, от которой ходил рейсовый автобус в город. До деревни было не более получаса хотьбы и до ближайшего автобуса — еще часа два.

— А где мы деньги на билеты возьмем? — спросила Наташа, лежа головой на груди у Коли и играя травинкой с его ресницами.

— Да вот рыбу какой-нибудь бабке отдадим, хватит нам на билеты. Зайдем ко мне домой в Зеленке, я что-нибудь у сестры сопру тебе переодеться и проведу тебя до дома.

«Лето, ах, лето. Лето звонкое, будь со мной» — донеслась популярная в то время песня, звучавшая то ли из магнитофона, то ли из приемника.

Наташа дернулась, вскочила, прислушалась. Песня доносилась из дубовой рощи, где туристы города любили отдыхать компаниями по выходным. Да и в будни в хорошую погоду там нередко стояли цветные палатки отдыхающих.

— Это они, Коля, это они, — шепотом почему-то сказала она ему.

— Кто они? — поднял голову и прислушался Николай.

— Это те, от кого я сбежала. Я теперь вспоминаю эту дорогу. Я специально по ней не побежала, а пошла в это болото, чтоб они меня не догнали или не нашли. Пошли отсюда скорей, мне страшно. Они могут увидеть меня и тогда тебе попадет. Знаешь, какие они?

— Это что, те, которые хотели тебя обидеть, твои дружбаны пьяные?

— Да!

— Так, подожди.- Николай сел, немного задумался.- Пойдем, посмотрим, точно ли они?

— Ой, давай не пойдем, давай не пойдем. У них там еще целый ящик водки был, а сейчас только вечер, они все пьяные и злые. Давай уходить отсюда, куда дальше. Ну, пойдем, уйдем отсюда.

— Нет, Наташа. Мы пойдем тихонько. Подкрадемся и посмотрим сначала, что там за банда. Ты иди потихоньку за мной, а когда мы их увидим, ты их узнаешь и скажешь мне об этом…

Не принимая ее протесты, он взял ружье, а мешок и рюкзак спрятал под елку и, взявшись за руку, они тихонько стали приближаться к месту, откуда доносилась музыка. И вот в просвете деревьев на большой поляне показалась палатка. Невдалеке дымился догорающий костер, вокруг которого валялись пустые бутылки, пакеты. У костра стояло эмалированное ведро, из которого торчали шампуры. Меж деревьев висят два гамака, в которых «отдыхают» две пары; из палатки торчат две пары голых ног и возле 24-й «Волги» на разостланном одеяле сидит с бутылкой в одной руке и шампуром с шашлыком в другой — здоровый амбал и мурлычет под нос песню в такт, играющему подвешенному на суку дерева, магнитофону. Из железного корпуса «Электроники» (в то время очень дефицитная аппаратура), подключенного к аккумулятору, на весь лес гремит: «Мы в такие шагали дали, что не очень-то и дойдешь. Мы годами в засаде ждали…»

— Ну, вот и дождались! — Пробурчал Николай. Суд по реакции Наташи — это были они, ее приятели, зазвавшие ее на «природу» на отдых и едва не изнасиловавшие ее прошлой ночью. Она убежала оттуда босиком в лес, в болото, не успев даже захватить кроссовки и чудом вырвавшись из рук пьяного Андрея, оставив у себя в руках его рубашку, которая и спасла ее в болоте, а сейчас была в роли портянок на ее израненных ногах.

Они подкрались к палатке настолько, насколько это было возможно, чтобы быть незамеченными.

Пары в гамаках что-то щебетали, смеялись, обнимаясь, целуясь, поигрывая, щипая друг друга. Андрей — амбал тупо смотрел в одну точку, изредка прихлебывая вино из горла бутылки. Шашлыки он держал так, для вида, так как есть он их, вроде, уже не мог.

— Эй, вы, любовнички-лапочки! Кто составит мне компанию, а то ведь я сам сейчас начну выбирать, — хрипло провозгласил он в сторону гамаков. Оттуда только донесся длинный мат и смех.

— Иди в болото. Поищи свою куклу-недотрогу. А то, может, ее уже волки съели, что родителям скажешь? Тебе ее отец яйца-то бараньими ножницами отрежет!

— Какие тут волки? А до города километров десять, доберется, сучка. А вдруг и утонет где в болоте, так и фиг с ней, она телка взрослая, я за нее не в ответе.

— Так вы ж, вроде как, уже и к свадьбе готовились?

— Какая свадьба? У меня таких свадеб цыганка нагадала — пальцев не хватит. Так подурили, и хорош. Рановато мне хомут на шею, а вот камень бы ей на шейку-то я бы повесил за такой вот пикник. Ну пусть только попадется, никакой папаша не спасет, — он опять глотнул несколько глотков из горла, — сам завезу в какое-нибудь болото, а потом и выброшу.

Мушка ружья плавно перемещалась: то между широко расставленных волосатых ног Андрея в кроссовках, то по веревке гамака, то по колесам «Волги», то по ведру с шашлыками.

Осечки не было. От заряда картечи «Электроника» разлетелась вдребезги. От второго выстрела подпрыгнуло ведро с шашлыками и упало в догорающий костер.

Переполох в лагере длился недолго. Заметавшиеся «туристы» рванули в лес, в болото под косогором. Голые зады худосочных девиц и, трясущиеся жиром, их ухажеров, мелькнули в кустах можжевельника, и только треск поломанных ими веток еще был слышен в наступившей тишине. Амбал Андрей, снеся по пути натянутые шнуры, сумел-таки вползти в наполовину рухнувшую палатку и затих там с изумленной парой.

— Пошли, — громко сказал Коля, — теперь они долго будут собираться, а может, завтра кого в болоте найду, заведу так, что точно долго выбираться будут, пока друг дружку не сожрут…

Растерянная, ошеломленная услышанным и увиденным, Наташа молча побрела за ним и до деревни не сказала ни слова. Отдав в деревне рыбу в первую попавшуюся хату за два рубля, в сумерках они были уже в Зеленке.

Большой кирпичный дом семьи Николая стоял в переулке, выходящим на луг, в пойму Великого озера, последним на взгорке. Дом недавно построили родители, а старый, теперь уже казавшийся крошечным и серым, автоматически превратился в сарай и баню и был почти незаметен на фоне своего «собрата». На крыше старого дома-сарая, как обычно, находился сеновал, где и оборудовал себе «гнездышко» Николай. Гнездышко представляло из себя байковое одеяло, подушку, дерюгу льняную вместо простыни, деревянный ящик из-под яблок был и столом и буфетом; в железном ящике лежали хлеб, сало, начатая бутылка самогона из прошлогоднего варенья, лук, нож, банка консервов «Килька в томатном соусе». В железном ящике припасы хранились для защиты от мышей.

На цепи висел приемник транзисторный, последний крик местной «тусовки» — «Альпинист» на батарейках. Под входной дверью — заряженный самопал с коробком спичек, на веревке — фонарик и у изголовья — несколько книг: «Цусима», «Поднятая целина» и «Тихий Дон». Весь чердак был небольшим и большую часть занимали ненужные «нужные» вещи: в углу гора старой обуви, в другом углу связка старых пальто и шуб, под потолком — пучки сушеный трав, еще дальше — пустые трех- и двухлитровые стеклянные банки; еще дальше — всякое железо: от скоб, гвоздей до разнообразных насосов и деталей к мотоциклу. Все это «добрище» отгораживалось от сена рейками, но они местами были изломаны, поэтому сено присутствовало везде.

Пройдя только что взошедшими огородами, с запахом зеленого лука и укропа, политой и парившей земли, они тихонько вскарабкались на чердак, на сеновал и, притихнув, прижались друг к другу, укрывшись одеялом и включив «Маяк», сразу же уснули, не переодеваясь. Такими их застала мама Николая, тихонько вздохнув и тихонько закрыв скрипящую дверцу сеновала.

* * *

«Контролеры ушли», — бегом по коридору и заглядывая в каждый кубрик, «промаяковал» пикетчик из «обиженных». В его задачу входило караулить приближающихся ментов к сектору, «маяковать» о том, кто входит в сектор, в «локалку» и давать отбой, когда офицеры или контролеры уходят из зоны проживания.

Сразу по продолу — коридору секции проживания началось движение. Спящая зона, оказывается, притворялась спящей. На «кишке» — комнате приема пищи отряда, собрались игроки и пошел рамс — спор, как обычно, с выкриками и визгами, матами и выпячиванием пальцев; в умывальнике открывались сразу все девять кранов — сходить в туалет и не вымыть после этого руки — западло, косяк, а кран закрывать не обязательно — за все уплачено.

На «вэрке», так называемом актовом зале, включили телевизор, предварительно поставив его на пол, чтобы не было видно из окна; кто-то разбудил каптерщика-кешарщика, и он, проклиная все, что только проклинается, в трусах и тапках, с сигаретой в зубах и с почти закрытыми глазами открывает «кешарку» — доступ к салу и другому хавчику для «кишкоблудов». «Гребни» тихо растворились по своим уголкам, норкам — им спать нельзя, впрочем, как кому. Половина из них «нерабочие». Их удел — дальняк — туалет да пини-мусорки. Те, кто называется в зоне низшей социальной группой — тоже не остаются без дела. Вот «одну» из них повели в сушилку; вот и вторая за пачку «Винстона» побрела в умывальник. Кризис в стране экономический отразился и на зоне. Раньше за минет «Мария Джоконда» — погоняло Вовки, брала еще и мутку (целлофановую часть от сигаретной обертки) чая; сейчас уже и чая не дают, а иногда вместо «Винстона» могут пару пачек «Примы» бросить.

Стоя в конце продола у торцевого окна, Николай не оборачивался, курил и смотрел в окно, в лес, в болото, в уходящую ночь. Он уже точно знал по шагам и по голосам, кто ходит, кто рамсит — спорит. Он знал, кто поставил на мадридский «Реал» и сегодня проиграл блок «Кента». Он знал здесь почти все про всех за это время. Такова жизнь в лагере: ничего не утаишь, ничего не спрячешь ни от глаз дружбанов, ни от глаз смотрящего, ни от ушей стукачей, ни от нюха оперов. Вчера еще двоих из «босоты» «окрестил» хозяин на пятнадцать суток на кичу за мобилу. Двое мужиков подрались (семейников) из-за, по их мнению, обжорства один одного по несправедливости. Предстоит еще выяснение, за что хари друг другу били: по беспределу или «по деловью».

Сходил было в кубрик — душно. Окна давно уже открыты. Некоторые, чтобы не спорить и не ругаться с дедами-«пересидками», вообще сняли рамы, но все равно в кубрике такой шмон — духан от носков, шмоток, а главное, от вчерашнего гороха на ужин. Храп в первом углу несусветный. Шконари — железные койки с пружинными железными панцырями-сетками стоят в три этажа — яруса. Проходы между шконорями — на ширину плеч. По подъему шесть человек в одном ходке — пространстве между шконорями — не вмещаются: кто одевается на продоле, кто прямо на шконаре натягивает одежду, а обувается уже спустившись. Серые тумбочки, одна на два-три человека, нагромождены, где одна на одну, где в три этажа. Кое-где и ходки пошире, и тумбочки самодельные ширпотребовские, больше размером, с резьбой по дереву, зеркалом, полочкой для книг, фотографиями и иконками.

Одежда, развешенная на железных крюках по спинкам шконарей, надежно прячет обитателей этих лежбищ от света «луны» — ночной лампочки, установленной под решеткой над входной дверью. Между двумя рядами шконарей — стертый линолеум. Коридорчик упирается в красивый столик, на котором светится люминесцентным светом 150-ти литровый аквариум. Это гордость, утеха и хобби ЗК-Николая. Там, в углу, рядом с аквариумом — его шконарь, его и его братанов «ходок». Но нары там не в три этажа, а в два, так что «пальмы» там нет. Эти кровати поступили этой осенью из другой, цивилизованной зоны, которую разогнали. Кто успел схватить за две-три пачки «верблюда» втихаря, поставили себе, пальму выбросили. Так что ошарашенный утром отрядник лишь поорал, что отправит нарушителей ПВР на ШИЗО, да и успокоился. Так в кубрике появилось два «двухэтажных» шконаря и стоят уже вот скоро полгода.

Рыбки знают, что на улице ночь. Залегли: кто на дно среди морских камешков, привезенных неизвестно кем и неизвестно когда; кто в заросли искусственной травы, кто в огромной раковине. Только угрюмые мраморные гурами, шевеля длинными усами-щупальцами, висят в воде, неподвижно уставившись сонными глазами в пустоту.

Взяв из большой нестандартной тумбочки «под мрамор» (подарок Володи Белого) пачку красного «Минска», Николай вернулся к окну. «Движ» по продолу продолжился и, не обращая ни на кого внимания, Николай прикурил очередную сигарету, задумался: «А ничего, сегодня отосплюсь сегодня после обеда». Он уже приучил себя к тому, что с часу дня и до четырех дня у него «тихий час». Никто его уже не трогал, не будил. Даже контролеры делали вил, что не видят нагло спящего под одеялом ЗК среди белого дня.

Кажется, давно «поднялся» он в этот лагерь. Еще в тюрьме, после приговора, его перевели в «осужденку», хату под номером 9. В своей 31 хате «викингов», то есть людей, арестантов с возрастом, он был смотрящим по решению, принятому без обсуждения. Смотрящий за тюрьмой в маляве написал коротко: «Держи порядок по-людски, не забывай об общем, с Богом, охотник. Витя». Так и держал, так и смотрел. А смотреть было за чем и зачем. Было и смешное, было и грустное, было и гадское и блядское — за всем нужен глаз да глаз. Дороги, малявы, грузы, общее-колхозное, торбы, дни рождения, проводы, встречи — все это по чину и по понятиям должно строго соблюдаться, и за всем должен смотреть был он, да и в случае чего отвечать тоже ему. А спрос здесь один — если уж пришло время «спросить», а не «поинтересоваться», значит, плохи совсем уж дела у того, у кого спрашивают. Да и стукачи тут же доносят операм о том, кто смотрит в хате, а это уже «организация преступной группы», «руководство преступной деятельностью» да еще сколько угодно формулировок, якобы, незаконной и антиобщественной деятельности. Сами-то менты не могут разрулить логично и бесспорно некоторых ситуаций. Вот — воришка, только что «спрыгнувший», переночевал на чужой даче и захватил с собой из холодильника хавки, да пару бутылок коньяка дорогого. Положил это все в импортный баул, а чтоб удобнее было перед хозяевами, ведь «вор», к продуктам приложил еще пару картин, да телевизор-«кубик». А дойти — дошел до ближайшей остановки, где его и повязали. Заехал он в хату. Ни родственников (все давно уже отказались), ни друзей. А курить-варить, мыльно-брыльное где взять? Отобрать у соседа, если тот слабей, нельзя. Украсть у друга — тем более. Писать некуда. Милиция даст? Нет. А могут ли они дать? Вот и есть для этого общак: кто сколько может от себя — в одну торбу. И лежит эта торба, и пополняется, и расходуется периодически. Наступил в хате кризис с куревом, нет «грева» ни у кого, пиши «маляву», проси. Просящему дается. И вот пошли по веревочным дорожкам грузы — сигареты, чаек. Переживем «голяк», сами разбогатеем — другим отошлем. Так идет жизнь в тюрьме. Ломают ее, безжалостно пресекают ее режимники, контролеры, опера. Но веками сложившаяся практика не только арестантских отношений — чисто людских, не может быть уничтожена никакими режимными мероприятиями, порой неподдающимся никакой логике. Вот гомосексуалистов в тюрьме в отдельных камерах содержат, из отдельной посуды кормят. Но это хоть и низшие человеческие образы, но живые души. Как им без курева и чая, да и, порой, других необходимых для жизни вещей — носков, мыла, порошка и т. п. Менты не могут дать — запрещено. Дадут ЗК. Но как? Опять приходится придумывать ходы, вплоть до канализационных труб, да и других путей. За это пидоры и потом отработают, да и сейчас для них находят занятия. И все это на плечах смотрящего, а он — «организатор преступной незаконной деятельности», рискует заработать дополнительную статью за злостные нарушения и отбывать часть срока в «крытке» — еще более строгой тюрьме. Но там тоже есть дороги, и глаза, и уши. Это сложная тюремная философия, о ней не стоит много распространяться, а уж если интересно — все просто: нужно через это пройти. Если получится, если выдержат нервы, если выдержит здоровье, если не подведут друзья, если не «поедет крыша», если не влезешь в косяк-косячище, если, если… Таких если на каждом шагу — все нужно предвидеть, так как всего невозможно знать и всему невозможно научиться. Вся наша жизнь — это опыт, а тюремная жизнь — опыт с ответом.

Здесь, в лагере, Николай не смотрящий. Он не блатной, он — мужик. Но мужик правильный, порядочный. Да и статья за убийство, двое трупов — это не каждому дано. Срок — до конца жизни… в 20 лет. Не каждому охота влезать в душу к нему и тем более попасть в болевую точку. Терять ему больше нечего, хоть и живет он сам себе, своей жизнью, жизнью волка-одиночки, бирюка, но свой авторитет есть, блатные его уважают, мужики дружат, обиженные боятся. Конечно, не все так гладко. Есть и завистники, есть и прямые и скрытые враги. Но, так оно и на воле; только там есть возможность спрятать свои чувства и самого себя. Здесь такой возможности нет — ты полностью открыт и недаром здесь говорят: «Будь тем, кем был». Это тоже философия зоны. Кем бы ты себя не маскировал, рано или поздно ты станешь тем, кем был. Так устроен человек — не сможешь ты здесь играть роль, слишком тесно здесь. Да и все здесь «артисты», каждый своего театра. Так что быстро раскусят, и хорошо, если нет серьезных грехов, а то выяснения здесь не то, что суд в обществе, здесь все справедливо, и ошибок в приговоре не бывает.

Стоя у окна, Николай обнаружил, что на востоке небо посветлело. Соловьи, поприутихшие было, вновь защелкали, запели, заиграли веселую песнь своей любви. Опять протянул вальдшнеп… Наступило утро, рассвет и нужно было хоть немного пойти покемарить до подъема.

* * *

Бесшумно ступая по мягкому мху, лосиха шла к месту дневки. Сегодня они с вечера сделали большой круг и детки, уже достаточно окрепшие, все равно притомились. Мать сводила их вечером к водопою. Вкусная вода и что-то белое и соленое из земли у водопоя были в диковинку для них. Ни лосиха, ни ее дети не знали, что этот водопой и солонец в осине, поваленной так, что комель завис на пне, сделаны человеком, который сегодня стоял и курил у окна. Тем человеком, которого лосиха нередко видела в окне проезжающего УАЗика; с топором или с ружьем, одного или с бригадой здесь, в ее вотчине, в ее лесу. Она не знала, что этот лес и он считает своим. От водопоя лосиха повела своих детей на подрастающие озимые. Перейдя небольшой молодой лесок из тонких, гонких сосонок, полакомившись сосновой иглицей, они вышли на опушку леса. Впереди простиралось зеленое море подрастающей ржи. И уже лосихе не нужно было изгибаться или становиться на переднее колени, чтобы пощипать пробивающуюся зелень озимых, как она это делала в начале весны, еще до отела. Рожь достигла почти до колен, и толстые зеленые листья, мягкие и нежные, ароматные и вкусные, она поглощала с удовольствием и наслаждением. Телятам нужно молоко, на сосновой иглице и осиновой коре по делянкам самой пришлось зиму пережить. А здесь такое изобилие. Насытившись и дойдя до островка леса среди поля, они направились вглубь, вспугнув зайца-русака, который громко затопав, дал стрекача вдоль кромки поля. Там, внутри островка, вдоволь напившись из большой канавы-воронки, они сделали привал. Однако, к утру лосиха решила пройти назад к своей поляне через торфяные карьеры. Там много молодой ивы, ежегодно подновляемой бобрами. Там подросли лопухи: свежие, зеленые и толстые, не то, что осенью. Там знакомая ей по зиме молодая свиноматка со своим полосатым выводком удачно расположилась в глухом ельнике на краю болота. Там пахнет тиной, там, в глубинах ее памяти, водила ее потерянная навсегда мать. Там встретила она того, кто всю зиму был с ней и их будущим потомством. Может, сегодня его встретят они. После того, как она почувствовала, что внутри нее жизнь; после того, как она поняла, что это самое дорогое, что у нее может быть; после того, как природа подсказала ей уйти в густой, сухой, поросший высокой прошлогодней травой, вдали от лесосек, людей, машин, уголок для отела, она его не видела. Гордая и красивая она смело подойдет к нему. Мальчик и девочка, их дети, посеменят за ней и, спрятавшись у нее под животом, любопытно будут выглядывать своими черными большими глазенками на красавца-папу с большими, еще мохнатыми и мягкими рогами. И он осторожно приблизится к ним, обнюхает их и гордо и счастливо пойдет с ней дальше, на их поляну, где высокая сочная трава, ветер, сгоняющий комаров и оводов; где нет таких досужих двуногих тварей-людей с их верными помощниками и вечными врагами диких зверей — собаками; где нет волков, как это было прошедшей зимой. Воспоминания о волках инстинктивно заставили ее вздрогнуть, встряхнуться, настороженно прислушаться к окружающим шорохам, потрескиваниям, посапываниям, свистам, чириканьям и другим звукам просыпающегося леса…

Прошедшая зима выдалась суровой. Снег выпал еще в конце осени, когда еще не все листья облетели с осин, в ту пору становившихся главным кормом для лосей, вместе с хвоей и побегами сосны. Со снегом стали наступать морозы. Водопой замерз. Обычно человек в зеленой одежде приезжал на машине и вырубал от берега вглубь лед. В этом году он не приехал; сначала лоси разбивали лед копытами, потом он стал настолько толстым, что это занятие пришлось отменить и пользоваться в качестве питья снегом. Соли тоже не было, и тут она почувствовала, что как раз соль ей сейчас очень нужна. Обгрызая соленую древесину внутри вдолбленного человеком в стволе корыта, она приспособилась восстанавливать запас соли в организме. Острые и мощные зубы-резцы позволяли ей это делать довольно успешно, и скоро корыто в стволе было обработано, словно бобрами. Да и кора ниже корыта была вкусной горько-соленой. Днем недалеко от их поляны люди рубили лес. Целый день гремела техника, трещали пилы; зато, приходя вечером на делянку, лоси находили себе достаточно корма в виде спиленных стволов осин. Так проходил день за днем. Лосиха чувствовала, что внутри у нее что-то новое, необычное. Тревожное, и в то же время какое-то гордое и ответственное чувство овладевало ее сознанием. Да и лось, который был намного старше и опытней, что-то знал, потому что он протаптывал в глубоком снегу тропу для нее, оставляя самые вкусные и сочные ветви, обгрызая больше более грубые и более высокие сучья. И наоборот, когда они приходили к делянке обглодать пару поваленных осин, лось становился ближе к комлю, где кора жестче, оставляя ей более тонкий ствол с ветвями. Ей было приятно его внимание. Ей было приятно, что встречающиеся им на пути лисы, кабаны, еноты и другие звери уступали им дорогу и молча провожали их долгим взглядом.

Мороз все усиливался. Снег уже достигал колен и кое-где выше, кора стала жесткой, неподатливой. Лесники лес не пилили уже больше недели, а тот, что был, вывезли. Питались лоси иглицей сосны, пробовали зайти в болото в ивняки, но в первый же переход к болоту их настигли две собаки. Злобно облаивая, кружась в снегу мохнатыми шариками, они норовили побольней укусить за сухожилия задних ног. Иногда даже им это удавалось. Лось, пригнув голову с большими рогами, на семь отростков каждый, пугал собак, грозя нанести сокрушительный удар рогами. Одновременно, резко вскидывая вперед переднюю ногу, как копьем, пытался пробить собаку насквозь. Однако, собаки были опытными и верткими, и все попытки атаки на них не увенчались успехом. Они кружили на редколесье, когда вдруг появился человек с ружьем. Лосиха сорвалась и помчалась вперед, лось остался на несколько мгновений, опять пугнул собак и побежал за ней, но вдруг резко стал отворачиваться в сторону и, как ей показалось, стал уходить от нее. Одна из собак погналась за ней без лая, а вторая с редким лаем бросилась за самцом. Уходил он известным только ему одному направлением, правильном, на ее взгляд, направлением: к большому сосновому лесу на границе болота; она слышала все дальше и дальше удаляющийся лай другой собаки. Попробовала остановиться, тяжело дыша, послушать. Догонявшая собака опять стала вертеться по кругу и пытаться укусить. Подняв шерсть на загривке и приложив уши, лосиха бросилась в атаку, но опять промахнулась, и, не ожидая далеко отскочившую с визгом собаку, бросилась дальше, в сторону спасительно видневшихся впереди верхушек больших деревьев. Почти достигнув кромки большого леса, она услышала запах дыма, который человек выпускает изо рта. К этому запаху прибавился запах машины, еще чуждые запахи, несвойственные этому лесу. И тут на всем ходу, чуть сбоку, впереди себя она увидела человека, который был одет не в обычную зеленую форму, а в белую одежду. Она и не увидела бы, если бы он не зашевелился. Останавливаться было поздно — позади собака, болото заканчивалось и впереди уже виден был большой лес. Человек спереди резким движениям вскинул перед собой черный предмет, похожий на палку. Стало страшно. Лосиха, вытянувшись в струну, напрягаясь всем телом, летела мимо него в сторону спасительного большого леса. Она уже не думала о преследующей ее собаке, она не думала о лосе, почему-то ушедшем в другую сторону. Она ждала удара от этого страшного человека в белом. Вдруг резкий звук резнул слух, и облачко дыма и огня сверкнуло там, где был человек. Она уже поравнялась с ним, и до леса оставалось совсем немного. Второй гром прозвучал со стороны человека, когда она уже перемахивала через небольшую просеку, разделяющую лес и болото. Что-то с силой ударилось в толстую елку, чуть не поранив ее щепками, разлетевшимися от елки. Она знала, что такое выстрел. Она знала, что это опасно.

Молодая лосиха смутно вспоминала, что также от людей с такими же «палками» погибла ее мать. Со всего размаха на бегу рухнула на молодые елочки, прокатившись по ним, ломая ветки своим телом и больше не встала, хрипя и задыхаясь, в агонии разбивая ногами и копытами мох. Тогда она, совсем молодая, уходя от преследующих собак, лишь увидела, что мать билась на земле, и из шеи ее пульсировал фонтан темно-красной, почти черной крови. Она запомнила глаза матери, смотревшей на нее прощальным взглядом. Ей нельзя было останавливаться. Собаки настигали, слева и справа огоньки и дымки сопровождались грохотом. С шипением над головой пролетело что-то очень быстрое и страшное и, ударившись в березу, насквозь пробило ее, выбросив пучок щепок.

Заметив бившуюся на земле мать, собаки тогда бросили молодую лосиху и принялись терзать умирающую лосиху. Молодая лосиха уже не видела, как собаки рвали шерсть, прокусывали кожу, как рвали горло лосихе, насыщаясь кровью. Она не видела, как подбежали люди, оттянули собак и перерезали ножом горло умершей лосихе-матери. Привязав собак к деревьям, они некоторое время стояли вокруг мертвой лосихи, улыбались, курили, пожимали друг другу руки. Потом достали из рюкзака бутылку, выпили наскоро, сбросили свои белые балахоны и толстые фуфайки под ними, засучили рукава и через час, загрузив в рюкзаки еще парившее на морозе мясо, оставив шкуру и потроха с пятнами крови на белом снегу, гуськом, друг за другом двинулись к стоявшей за болотом машине. Этого молодая лосиха не видела. Дождавшись темноты, остановившись и остыв, она отправилась искать мать по своим следам. Дойдя до того места, где в последний раз она видела грустный, прощальный, умоляющий взгляд матери, молодая лосиха остановилась. Две лисицы терзали шкуру ее матери, рыча и угрожая друг другу. Десяток воронов сидели на верхушках елей, насытившиеся настолько, что не могли улететь дальше верхушек близлежащих деревьев. Еле уловимый запах, родной запах ее матери, витал в морозном воздухе… и больше ничего. Она поняла, что матери больше не будет, и ей нужно жить одной. Прижав уши, подняв шерсть на загривке, она бросилась на лис, пытаясь ударить их копытами передних ног. Неожиданно для самой себя один удар пришелся в бок оскалившемуся лису. Удар был настолько силен, что широкое лосиное копыто разрубило ребра и вонзилось во внутренности прибитого к земле лиса. Перепрыгнув через кровавое пятно в снегу — все, что осталось от ее матери после людей, лисиц, воронов, лосиха оглянулась. Ползя на передних лапах, волоча задние ноги и выпавшие внутренности, лис, хрипя кровью, пытался кусать свои кишки… Вороны «крумкали» злобно и хищно с высоты своих насестов. Это было давно, и вот — опять…

Больше не оглядываясь на стрелявшего в нее человека, лосиха размеренно уходила по большому лесу. Собака отстала, но тут она услышала еще два выстрела где-то в стороне, куда уходил ее лось. Тревога опять охватила ее и, замедляя свой бег, она стала отворачивать вправо в надежде встретиться с ним. Наконец она услышала знакомый запах и увидела на снегу его следы, а затем и следы собаки, идущие по следу лося. Что-то еще бросилось ей сначала в глаза, а затем и в обоняние. Она увидела и почувствовала запах крови. Его крови. Через каждый прыжок на стволах деревьев или на снегу были видны бисеринки-капельки крови, пахнущей им. Лосиха пошла по следу и вскоре услышала лай. Чем ближе приближалась она к лаю, тем короче становился шаг раненного лося, тем ярче капли крови на снегу, тем яростнее лай собаки. И вот она увидела Его. Одного рога не было. Он потерял его где-то на бегу: уже пришла пора к тому времени сбрасывать рога. Она видела, как лось в последнее время часто прикладывался рогами к деревьям, словно пытаясь сломать дерево. Сыпалась обдираемая кора, сопел и злился лось, но здоровый крепкий организм еще не созрел до той поры, когда рога сами отпадают. Отпадают, чтобы весной вырасти новым, еще более мощным и красивым, еще на один отросток больше. А те — старые, сброшенные, будут найдены грибниками или другими лесными людьми и будут украшать прихожую где-нибудь в городе или просто будут обгрызены до неузнаваемости вездесущими мышами, так и не доставшись людям в качестве трофея…

Лось стоял на краю лесосеки. Бока его тяжело вздымались. Черная шерсть была липкой и мокрой, грива поднята, голова с одним рогом не подчинялась точному движению. Выпученные белки глаз, пена изо рта, пар над спиной и крупом. Снег вокруг был обрызган капельками крови. Собака настолько осмелела, что у нее было столько сил и злобы, что она кружась и облаивая, периодически совершала прыжки, и в прыжках наносила мощные болевые укусы по сухожилиям задних ног, пытаясь укусить повыше и посильнее. Но глубокий снег, хоть и сковывал движение лося, но собаке не давал возможности для более активного маневра. Разъяренная запахом крови, ободренная выстрелами и видом загнанного зверя, собака все яростней кружила вокруг выбившегося из сил лося. Все больше и больше приближаясь, все больше и сильнее делая хватки. Опытная зверовая лайка знала, что, чем «крепче» она задержит этого, уже слабеющего зверя, тем быстрее настигнет их ее хозяин, и зверь будет повержен. И тогда вдоволь она насытится злобными хватками поверженного тела и теплой горячей кровью. Увлеченная предвкушением скорой победы, не видела она приближающуюся по густому молодому ельнику лосиху, уже приложившую уши, уже перебирающую копытами, «выстреливая» ими вперед, словно копьями, вздымая мокрыми от пота боками, выпятив большие свирепые глаза. И только в последний момент, оказывавшись в глубоком снегу между раненым лосем и надвигающейся «молнией», лайка пыталась прыгнуть в сторону, но удар копыта лосихи пришелся ровно в бок. Хрустнули кости, и собака, нанизанная на переднее копыто лосихи, протащилась еще два-три прыжка, прежде чем лосиха остановилась и в прыжке сбросила пробитую скулящую собаку. Не оглядываясь, лосиха пошла вперед, а раненный задохнувшийся лось, шатаясь, поплелся следом по натоптанной тропе, оставляя капельки крови, стекающие с черно-бурого загривка.

Пройдя некоторое расстояние, они услышали позади себя, на том месте, где осталась раненная собака, одиночный глухой выстрел и короткий визг…

Рана была не смертельная, но очень болезненная. Пуля прошла по шее выше позвоночника. Лосю было очень тяжело держать перекошенную одним рогом голову, тяжело было скоблить кору. Поваленных свежих осин не было, снега становилось все больше и больше, соли не было. Постоянно чувствовался голод, а мороз крепчал. Им пришлось преодолеть большое расстояние для перехода в молодой сосняк, где корм был, хоть и неполноценный, но в достаточном количестве. Что-то случилось у людей, что в один момент их стало прибывать в лесу; на запряженных в сани лошадях, на лыжах, на снегоходах, тракторах. Все рубили маленькие елочки, взваливали на себя, на сани, прицепы и везли куда-то. Такого лосиха еще не видела, хотя опытный ее друг относился к этому абсолютно спокойно — он это уже видел семь раз в своей жизни, именно в эти дни глубокого снега и мороза люди тащили из леса с собой елочки. Он знал, что наступает самое тяжелое время года — морозы и снег будут еще долго…

Прошел тяжелый месяц. Рана заживала плохо, корма хоть и хватало, но глубокий снег и мороз требовали хорошего питания, а его добывать становилось все труднее. В начале февраля морозы убавились, но завьюжило. По ночам сосны гудели и стонали. Ветер, метель, вьюга заставляли искать место затишнее, но голод гнал каждый день вперед. Переметенные делянки, засыпанные снегом поваленные осины на делянках: до корма добраться было сложно. Питались побегами сосны, и даже иногда корой ели — невкусной, горькой и сухой. В день передвигались по глубокому снегу не больше одного квартала. И вот однажды ночью услышали вой. Лось сразу всхрапнул, вздыбил шерсть. Рога давно уже были потеряны, а то, что они сейчас пригодились бы, лось это знал. Ему приходилось уже встречаться с волками, но это было уже давно. Тогда он не был истощен раной и бескормицей… Сначала в одном месте, затем в другом и в третьем начинался гон — период волчьих свадеб, период брачных игр и драк за самку, за продолжение рода. И это право получает сильнейший, так принято в природе…

…Наступал рассвет. Лосиха, дождавшись пока насытятся телята ее, обнюхав и лизнув каждого, бесшумно направился по тропе к месту дневки. Воспоминание о волках отхлынуло, ушло. Впереди был день, обещающий быть теплым и ласковым. С ней были ее дети, ее ожидала, возможно, встреча с ним, ее лосем. Где-то в глубине сознания стояли глаза человека с ружьем, который уже не раз спасал и ее, и ее спутника — ее лося, который, как ей показалось, стоял сегодня у окна и курил. Она опять остановилась.

* * *

Рассвело. Солнце вставало быстро. Веселый щебет проснувшихся птиц, изредка — кряканье уток на болоте, частая дробь желны, несколько раз «прочуфыкал» тетерев. Скучающие без самок, сидящие на своих кладках-гнездах, проплыли «хоркая» и «цыркая» несколько вальдшнепов-самцов. На притихшем, было, продоле после ночного «движа» началось новое движение — просыпались старики. Кашляя, смердя, шаркая ногами, сморкаясь на ходу и кряхтя, они с полузакрытыми глазами шли в туалет, закуривая на ходу и от этого еще больше кашляя.

Коридор-продол заполнился сизым дымом от «Прим», «Астр», а порой, и самокруток из бычков, табака, завернутого в газетную бумагу. Сходив в туалет, часть из них шла в»локалку», другая же часть направлялась на «кишку», расправляя на ходу кипятильники, доставая из карманов мутки чая, горбушки хлеба, завернутые в целлофан кусочки нехитрой снеди — сало, маргарин, печенье, лук. На «кишке» с деловым видом варят чиф или купчик, да и нередко поднимают «вторяки» — вчерашнюю заварку — нифеля. Сварив чиф или приготовив чай, усаживаются за столики и с видом упоения и благоденствия чаевничают или перекусывают тем, что есть, уставившись бесцветными глазами в одну точку, или определяя прогнозы на сегодняшний день: что будет на завтрак — капуста или овсянка, как слинять с «промки», когда закончится и чем мировой кризис, и чем закончатся выборы через четыре или восемь лет. И так происходит каждое утро за час до подъема; и так было за месяц, год, десять лет до этого подъема. Старики — неотъемлемая часть любой зоны, и что удивительно, большинство сидит за убийство или нанесение тяжких телесных. Хотя, а за что еще можно посадить старика? Есть, правда, несколько «миллионеров-коррупционеров», но это обособленные старики. Они живо интересуются вчерашними и позавчерашними газетами, интересуются курсом доллара и очень, ну очень переживают до головокружения и повышения давления, если курс падает.

«Ну что, — смеются тогда ушлые урки, — курс падает, дед? Говори, где кубышку зарыл, так хоть пополам поделим, а так совсем бабло протухнет!» Миллионерщики кряхтели, скрипели зубами, а порой вытирали слезящиеся глаза. Видно было, что есть им, что терять и что находить в этих курсах падения и взлета американского «рубля».

Николай оторвался от своих воспоминаний. Ночь прошла — очередная ночь пребывания в зоне, на болоте, только не по ту, а по эту сторону колючки и забора. Вот неделю назад отметил «днюху» — день рожденя. Стукнуло уже сорок четыре. Отметил, как положено настоящему мужику. С самого утра заварил пятилитровое ведро крепчайшего чифа с помощью бессменного «коника» Крупы. Тот готов помогать и днем и ночью, зато всегда есть что покурить, «подломать» и заварить. В день рождения любого мужика в бригаде соблюдался ритуал. После зарядки пикетчик бегал по локалке и бригадам с криком «сорок вторая… на бригаду»: это означало сход бригады в кубрике. На тумбочку в центре выставляется ведро с чифом, несколько кругалей — кружек и тарелка с конфетами. Крупа проворно наливал горячий дымящийся чиф в кругали и пускал по кругу стоящей у шконарей бригады. Следом шла тарелка с конфетами. Все достойно делали по два глотка из кружки, поздравляли именинника и после трех кругов уходили курить в локалку или курили тут же в кубрике из общих, лежащих на тумбочке, презентованных именинником, сигарет.

Все было также и в этот раз. Разве что разница в том, что вместо конфет был разложен большой горой шоколад, а на тумбочке вместо обычного «Премьера» лежало две пачки «Винстона» и горсть коричневых с ароматным запахом «Captain Black». Днюха все же! Гулять так гулять!

Мужики и «босота» по очереди поздравляли с «днюхой», желали «быстрейшего освобождения» и здоровья. Никто и не подумал лукавить, говоря о быстрейшем освобождении, забывая о двадцатилетнем сроке. Так уж принято. Ну, а потом весь день были «официальные визиты». Приходили братки, босота, друзья, приходили ровно к назначенному времени, чинно пили чиф-чаек-купчик, кофе с шоколадом, курили, слушали шансон — все чин чинарем, но уже к вечеру у Николая от чифа ходила земля под ногами и слегка подташнивало. Съеден был приготовленный плов, заканчивались уже в третий раз приготовленные драники, сало даже не выставлялось: рыбные консервы, зеленый лук, целые помидоры, вареная и жареная картошка, селедка — это и есть нехитрый зэковский стол «на поляне» в день рождения. Трехлитровая банка отменной браги «ушла» еще с утра до обеда. Хотя есть подозрение, что вчерашний шмон контролерами в бригаде именно был направлен на поиски этой банки. Сам Николай не бражничал, но как у настоящего мужика «задел» у него был припасен для этого случая. Брага готовилась без дрожжей, на заплесневелом хлебе, но после всех манипуляций и, в конце концов, добавлением разогретого меда и нескольких процеживаний перед непосредственным употреблением, получался довольно солидный напиток…

…На плацу заработал рупор «Доброе утро, граждане осужденные! Подъем». Теперь этот матюгальник будет верещать целый день, до отбоя. Вывод на работу отрядов, бригад, вызов зэков, помывка в бане, прием пищи и т. д. — все команды передаются и дублируются через громковещатель на вышке. Целый день играет какая-нибудь радиоволна, так что днем щебетом птиц насладиться не приходится. Зато зимой, если бы не это радио, можно было завыть волком.

* * *

…Бороздя глубокий снег, пара лосей, проходя в день не более квартала, держались одного и того же сосонника, не задумываясь, нанося колоссальный ущерб лесной флоре, лесхозу, объедая побеги культуры. Загнивания на шее у самца не произошло, но рана на морозе заживала медленно и болезненно. Лось сильно исхудал и уже не стремился занять лидирующее передовое положение и с готовностью поедал нижние, оставленные специально для него лосихой, побеги…

Вой волков застал их как раз за этим занятием. Морозное февральское утро; вьюга поутихла, снег искрился под луной, деревья сухо щелкали корой на морозе. Видно было, как днем: то заяц, абсолютно слившись со снегом, вскочит чуть ли не под копыт, то громко сопя, «чухая» и шелестя жесткой щетиной по ветвям, след в след, оставляя глубокую борозду, пройдет табун диких кабанов, ведомый опытной самкой. Кабанам было проще — для них в специальных местах люди привозили и оставляли корма: зерно, зерноотходы, подгнивший картофель. И кабаны с удовольствием пользовались этой поддержкой и помощью. Заходили на такие подкормочные площадки и лоси. Иногда удавалось что-нибудь ухватить для себя, но в большинстве случаев это были загнившие зерноотходы, а зерно и картофель кабаны быстро уничтожали сами. Правда, повезло лосям — нашли развороченное дикими кабанами корыто с солью. Теперь солевой вопрос был решен, главное: беременной лосихе как раз очень не хватало минералов, и она с удовольствием грызла соленое корыто и мерзлую землю под ним.

За табуном, в минутах двух хода, всегда шел секач. Он считал табун «своим», хотя все вопросы иерархии, места дневок, кормежек и путей-троп походов решала старая свиноматка. Гон у диких кабанов уже закончился, брачные игры, жесточайшие ночные драки с хрипом и визгом, остались позади, разрозненные, было, по парам и мелким группам, кабаны вновь сбились в табуны — так легче было выжить в этот суровый период.

Услышав волков, лоси насторожились. Хотя вой был еле слышен, но по голосам: то тонким с подлаем, то хриплым, протяжным, то утробным жутким, было понятно, что волков много. Они голодны. Мороз и голод, гонная страсть, победы и неудачи в брачных играх заставляли волков петь свою злую торжественную или скорбную голодную, обиженную песнь. Вой доносился со стороны большого леса, и было понятно, что волки пришли к болоту оттуда, и коль скоро наступит рассвет, возможно, обойдут болото и остановятся как раз на кромке болота у большого ельника. Волки любили на дневку останавливаться в таких местах. С одной стороны затишье от ветра старыми елями; с другой стороны, с высоты гряд, хорошо просматривались старые карьеры и, конечно же, была обеспечена хорошая возможность скрытного ухода при появлении опасности. Или вызвать на бой обозленных голодных соперников, и в открытом поединке на сравнительно редколесном болоте разорвать его или хотя бы вырвать клок шерсти с его шеи, боков, показывая равнодушной на вид самке, кто здесь самый сильный и ловкий, кому она должна отдать свое предпочтение. И волки шли к их лосиному болоту. Впереди шла давно сформировавшаяся пара — старый, но крепкий, мощный самец, за ним ровно след в след его давняя подруга, его самка. За ними, тоже след в след, двое их щенят. Хотя щенками их назвать было бы уже трудно. Только рыжеватый оттенок от боков к животу мог выдать их и показать различие с почти седыми родителями. Густой пух, обильно покрывавший тело волчат, скрывал их худобу, да и развитые мускулы угадывались в крепких, упругих движениях хоть и осторожно ступающих по снегу, словно плывущих в снегу, зверей. Справа, слева, позади двигались другие волки: прибылые других семей, переярки. Молодые самки сводили их с ума, и установленный веками обычай волчьей стаи — в походе идти цепочкой, след в след за вожаком, был нарушен. Шел гон, гон волков в лютую февральскую стужу и, растянувшись, волчья стая, ориентируясь по запаху, подвывая и перекликаясь, изредка сцепившись в ожесточенной схватке, но, так и не нанеся серьезных увечий друг другу, двигалась навстречу легкому морозному ветру, навстречу начинающему слегка светлеть небу.

Лоси, осторожно поводя ушами, сдвинулись вглубь болота. Если придут волки, придется отбиваться. И в лесу, в чаще, это будет сложнее, чем на более открытых для маневра участках болота. Объедая на ходу застывшие, как сосульки, ветви ивы, верхушки молодого осинника, лоси выбрались на гряду по центру болота и остановились. Здесь было решено провести день. Лось осторожно улегся в снег у молодой елки. С одной стороны она защищала от пронизывающего, хоть и легкого, морозного ветерка, а трава и мох под снегом не давали промерзнуть от земли усталым ногам. Лосиха остановилась невдалеке, обнюхивая старую поваленную осину, давно объеденную от комля до верхушки другими лосями, косулями и зайцами-беляками.

Недалеко в снегу копошились три глухаря. В тихом морозном лесу было слышно шелестение их крыльев по снегу. До глухариного тока было еще рановато, но самцы уже по утрам начинали «чертить» на снегу свои «надписи», обозначая будущие места тока, а, значит, места их древней песни, а, может быть, и схватки с соперником. Самочки равнодушно наблюдали за самцами из своих укрытий на соседних деревьях, нахохлившись, пытаясь таким образом сохранить тепло в это морозное февральское утро…

Волки появились неожиданно. Сначала показалась самка и увивающиеся за ней двое самцов. Самка, словно не замечала «ухажеров»; лишь изредка, оскаливала зубы и рычала, когда один из них наиболее нахально пытался поухаживать. Остановившись у края гряды, самка замерла, чутко поведя мокрым черным носом. Как по команде, замерли следовавшие за ней самцы. Волки увидели лосей. Волчица медленно и осторожно стала подходить к лосям. Один из волков сразу пошел в обход, а другой бесшумно скользнул по снегу назад, за подмогой. Подойдя из-под ветра к лосям поближе, волчица остановилась и замерла. Глаза уперлись, словно у гипнотизёра, в лежащего на снегу лося и стоявшую рядом лосиху. Волчица сразу поняла, что лось ослаблен, и это и есть потенциальная добыча, мясо, тепло и спокойствие для нее и для стаи. Где-то скоро соберётся стая, и здесь же на поляне начнется борьба. Борьба за жизнь. Волчица сразу поняла, что лося надо оттеснить к густому молодому ельнику, где легче будет увернуться от ударов его передних копыт, вырвать кусок этой кожи, чтобы уже навсегда лишить лося возможности убежать по глубокому снегу. А может, уцепиться ему в шею, где пульсирует толстая, наполненная горячей кровью, вена. В ельнике можно закружить лося, запутать, утомить, не давая возможности опомниться и отреагировать на мелькающие тени волков. Сзади и сбоку послышался хруст и шелест снега, прерывистое частое дыхание. Собиралась стая.

Лоси заметили волков. Самец встал, стряхнул снег, сделал несколько угрожающих шагов к волчице. Поднял шерсть на загривке, низко склонил голову, словно на ней были рога, всхрапнул, выкатив белки глаз. Волчица стояла неподвижно и смотрела лосю в глаза. Она знала, что стая сильнее, и ничего уже не может спасти намеченную жертву от гибели… Волки окружили лосей и ждали. Ждали, глотая слюну, дрожа от холода и возбуждения в предвкушении скорого пира. Первым не выдержал лось. Он, взмотнув головой, бросился на волчицу. Глубокий снег не мешал лосю сделать несколько больших прыжков, вынося вперед свое оружие — копыто. Однако, волчица ждала этого выпада, легко увернувшись от удара в сторону резким прыжком. И в эту же секунду двое других волков с обеих сторон бросились на лося. Не успев развернуться, не имея рог — лось присел от укуса одного из них за сухожилия задней ноги и укуса в бок второго волка. Резкий прыжок вверх — и оба волка покатились в глубокий снег, оставляя клоки лосиной шерсти и устремляясь вслед уходящему лосю. Волчица, оглядываясь, прыгала перед лосем, мешала ему набрать скорость и не давала сократить расстояние для удара. К двум молодым волкам, сделавшим первую неудачную попытку нападения, подключился матерый мощный самец. Он шел параллельно с лосем, постепенно сближаясь с ним. Огромными прыжками в рыхлом сыпучем снегу, необыкновенно серый, без рыжих подпалин, с седеющей мордой, он шел вровень с лосем и искал удобного случая, чтобы вцепиться мертвой хваткой в живот или горло лося.

В тот момент, когда лось бросился на волчицу, лосиха резко развернулась и прыжками помчалась по гряде в обратную сторону, прогнав с пути, засевших в засаде, двух молодых волков и уводя за собой еще двух, нетерпеливо крутившихся подле нее перед началом схватки. Глубокий снег и нерастраченные еще силы позволили лосихе оторваться от преследователей на некоторое расстояние, делая полукруг. Зная, что лосю будет сложнее, она стала уходить с гряды в болото, где снег был еще глубже. Волки преследовали, но отставали все дальше…

Лось остановился резко, круто развернулся и ударил передней ногой не сумевшего увернуться и налетевшего на него переярка-волка. Хрустнули кости, и волк с раздробленной челюстью и сломанной шеей остался биться в конвульсиях в глубоком снегу, разбрызгивая алые капли крови. Взрослый самец, так и не успевший броситься на лося, проскочив несколько прыжков, остановился возле волчицы. Лось был страшен, храпел, несколько раз ударил уже мертвого волка, и с разворота бросился на волка и волчицу. Оба они прыжками кинулись в разные стороны, и лось остановился, хрипло дыша и круто вздымая черными боками. Волк, волчица и оставшийся в живых переярок стали хороводом кружить вокруг лося, все теснее сжимая кольцо. Волчица опять остановилась перед лосем и шаг за шагом, оскалив мощные клыки, стала приближаться к грозно склонившему голову лосю. Кося глазами на подходившего сбоку волка, лось видел главного врага в волчице и готовился к очередному прыжку. Волчица остановилась в нескольких прыжках от лося и, рыча, смотрела своими безжалостными глазами прямо в глаза лосю. Лось собрался с силами, приготовился к прыжку, но вновь острая боль пронзила уже раненую ногу, это переярок все же опять подкрался сзади. Только успев присесть от боли, лось не увидел огромной тенью бросившегося на него самца. Тяжелый груз и острые клыки, впившиеся в раненную шею, чуть не свалили лося на бок, но он удержался и попытался сделать прыжок. Но волчица в это время, пользуясь атакой двух других волков, ловко обошла лося сбоку и в быстром и мощном прыжке впилась зубами лосю в пах. Лось упал на бок. Волк, вцепившийся в гриву, все сильнее сжимал челюсти; волчица пыталась вырвать кусок плоти от живота, а волчонок, бросив раненую ногу, уже приготовился к прыжку на голову лося, не боясь ударов копыт…

Выстрел прозвучал, как гром. Волк перепрыгнул через раненого и грызущего себя за бок, переярка, бросился в глубокий снег и прыжками стал уходить к спасительному ельнику.

Резкая боль в правом боку и еще один выстрел настигли волка уже у входа в ельник. Вокруг по кустам прошуршала картечь, но одна картечина все же впилась в бок и застряла в ребрах. Не останавливаясь, волк сумел скрыться под нависшими лапами елок, успев краем зрения заметить уходящую в противоположную сторону волчицу и мелькнувшего в белом маскхалате человека, торопливо перезаряжавшего ружье. Лес уже скрывал волка от человека, волчица, стелясь над снегом, крупными прыжками уходила вниз по гряде. На поляне оставался пытавшийся подняться на ноги лось и двое убитых волков.

Лосиха уже замыкала круг, оторвавшись от волков и приближаясь к гряде, когда увидела на снегу следы человека, ведущие к гряде. Перескочив через следы и пробежав еще некоторое расстояние, она убедилась, что волки отстали, вероятно, испугавшись следов и запаха человека. И тут грянули два выстрела там, где она оставила лося. Хорошо зная опасность, таившуюся за этим, отдышавшись, лосиха осторожно стала обходить по кругу место их неудавшейся дневки и наткнулась на кровавый след лося. Глубоко бороздя снег, оставляя капельки и целые пятна крови, лось шел прямо по болоту в сторону большого леса. Догнать его не составляло труда, и страшное зрелище предстало перед лосихой. Вырванная кусками шерсть обнажила кожу на боку и холке. На шее, где была заживающая уже рана, торчала рваная кожа, текла чернеющая кровь. Задние ноги, пах были в крови, правая задняя нога волочилась из-за поврежденного сухожилия. Передние ноги были также в крови, быстро застывавшей на морозе. Черные бока покрылись сосульками и инеем. Лось шел, шатаясь, волоча ногу. Казалось, он не видит, не выбирает себе дорогу — просто движется по инерции вперед. Преградив ему дорогу, лосиха встала на его пути, и он сразу рухнул в снег. Безумные глаза, кровавая пена. Дрожащий, он лег на бок и лежал не шевелясь. Лосиха не подходила к нему, стояла в снегу и смотрела. Вдруг послышался скрип снега, и сквозь кусты она увидела приближающегося в белом человека с ружьем. Несколько раз он останавливался, щупал руками снег, растирал между пальцами комочки замерзшей крови. И вот он наконец заметил лосей, вскинул ружье. Лось поднял голову, попытался встать, но опять лег. Лосиха медленно обошла лося и стала между ним и человеком. Страха не было. Она не хотела, чтобы человек выстрелил в него, она загораживала его, раненого и обессиленного, она смотрела на человека доверчиво, но настороженно. Он опустил ружье, и лосиха увидела его лицо. Она знала его, неоднократно наблюдая. Спрятавшись в зелени кустов и деревьев, как он раскладывал соль в солонцы, как он раскидывал в кормушки сено и выкладывал в корыта корма для диких кабанов. Человек тоже знал эту лосиху, которая в прошлом году осталась без матери, убитой браконьерами; которая затоптала лиса на месте разделки туши ее матери; которая частенько из-за листвы наблюдала за ним, думая, что он ее не замечает. И вот сегодня, идя за израненным лосем, которого здорово погрызли волки, думая, что придется пристрелить его, чтобы где-то не пал в лесу или не был добит волками, Николай, а это был он, опять встретился глаза в глаза с молодой, смелой и отчаянной лосихой. И он и она, они оба, поняли друг друга. Постояв немного, Николай забросил ружье на плечо и осторожно стал удаляться к месту утренней драмы. Там его должны были ожидать вызванные по рации его друзья-охотники, с которыми они по звонку лесника приехали пострелять появившуюся накануне стаю волков. Это и спасло лося. Опоздай он на полчаса — все было бы закончено совсем по-иному. А на верхушках деревьев уже усаживались вороны, злобно каркая в ожидании легкой добычи. Ждать они могли долго. А в память Николая надолго врезалась застывающая большая слеза, скатившаяся по шерсти лосихи.

Николай вернулся на гряду. На поляне собрались охотники, подтянув двух убитых волков. Сосчитав следы, определили, что всего волков было восемь, значит, осталось шесть. Поскольку за лосихой преследования больше не было, волки после выстрела двинулись большим лесом. Прикинув, и немного поспорив, охотники, подвязав волков на шесты, двинулись к машине. Быстро забросив волков в багажник, где лежали катушки с флажками, отзвонив по мобильному кому-то, люди быстро загрузились в УАЗик, и по накатанной колее машина понеслась к большой дороге. Уже ближе к обеду обозначился сравнительно не большой участок, в который вошли волки и, судя по тому, что выходных следов не было, они решили там остановиться на дневку. От места бойни с лосем они прошли более десяти километров, и только глубокий снег и бурно проведенная ночь заставила волков остановиться. Волчица с волком заняли большой холм и улеглись прямо в снег, другие волки расположились по одиночке вокруг холма.

Люди, порассуждав, определили предположительное место дневки волков, загрузили на плечи катушки с флажками, двинулись по квартальной линии вглубь леса, где машина уже проехать не смогла бы, да и шум машины мог спугнуть волков. Первым в цепочке шел Николай, налегке, без флажков. Пройдя около трех километров, наткнулся на цепочку волчьих следов. Волки шли след в след. Следы вели в сторону большого открытого участка полей, с другой стороны была река и железная дорога. Молча постояв у следов, определив направление ветра, Николай принял решение и шепотом сообщил его охотникам. Бесшумно разделившись на две бригады, охотники по квартальной линии двинулись в разные стороны от цепочки следов, на ходу разматывая флажки. Начало бечевки с флажками зацеплено за дерево в пятидесяти шагах от следов так, что на входящих в квартал следах, оставался коридор или ворота. В этих «воротах» затаились двое охотников в белых маскхалатах, готовые в любой момент встретить идущих назад своим следом волков, если их вспугнут растягивающие флажки охотники. Весь оклад квартала занял не больше часа. Встретившись на противоположной от начала оклада стороне квартала. Обе бригады не скрывали радости. Проведенный наугад оклад, оказался удачным, все рассчитано правильно — волки в окладе. Осталось еще раз обойти квартал, более аккуратно развесить флажки, следя за тем, чтобы бечевка с флажками висела над снегом, ровно примерно на уровне идущих по снегу волчьих голов. По ходу охотники, развешивая и цепляя за ветки флажки, мокрыми от снега и пота руками, держались за бечевку с флажками, пропуская ее через ладони, чтобы оставить человеческий запах. Вернувшись к «воротам», растянули оставшуюся часть бечевки с флажками и «закрыли ворота».

Лесник Гришка с женой Надей жили на этом хуторе уже более тридцати лет. Добротный дом с сараем, баней, погребом стоял на краю большой поляны среди леса. С одной стороны — непроходимое болото, и со всех других сторон — старый сосновый лес. Электричества не было, да и не нуждались хозяева в нем. Все восемь детей уже выросли и разъехались по городам, а Гришка с Надей так и остались жить на хуторе. Гришка работал лесником, Надя была его помощницей. Вставали они с рассветом, спать ложились с наступлением сумерек. Две коровы, конь, свиньи, куры, гуси, пять охотничьих собак, кошка с котом, пчелы — хозяйство немалое, но привычный уклад жизни позволял без особого напряжения управляться с этим хозяйством. Это являлось хорошим и ожидаемым подспорьем живущим в городе детям. Два-три раза в месяц или Гришка или Надя ездили на коне в деревню, до которой по окружной вокруг болота дороге было полдня езды. Сделав необходимые покупки, они на ночь останавливались у родственников, от которых за столом вечеряя, узнавали все новости, происходящие в цивилизации. Приемник, стоявший у них на кухне, Надя и Гриша включали редко, экономя батарейки, а имеющийся генератор заводили только тогда, когда собирались дети и внуки. Им электричество на хуторе было ни к чему. По рецептам, предаваемым из поколения в поколение, засаливалось в бочках мясо, окорока, сало; на чердаке висели вяленые колбасы, в погребах в бочках до весны хранились хрустящие огурчики, моченая ягода, соленые грибы. Связки лука и сушеных грибов висели в хате за печкой. И зерно, заготовленное с огорода, и мука, смолотая на каменных жерновах вручную, имелись в достаточном количестве. Молоко, сыр, масло, творог, сметана — все имело быть в том крепком хозяйстве. Несколько скирд сена и соломы, столько же стогов сена возвышались за сараями, за высоким забором. Хороший хлебный самогон в наличии, и Надя не боялась, что придет участковый и оштрафует. Продавать самогон было некому, Гриша выпивал редко, ну а для дела большая двадцатилитровая бутыль в погребе и десятилитровая в доме под половицей всегда имелись. Самогон гнали по старинке. Рожь проращивали, потом сушили с ростками на печке. Хорошо просушенное жито Гриша молол на жерновах вручную. Мука крупного помола пахла ароматно, аппетитно. Надя запаривала ее в большой деревянной полубочке-цебре, добавляла немного сахара, хмеля, дрожжей, бережно укутывала старыми кожухами и на пару недель оставляла бродить. Гриша изредка заглядывал, принюхивался и размешивал брагу деревянной лопаткой. Резкий аромат браги разносился по кухне. Зачерпнув кружку пенного напитка, смачно выпивал, занюхивал рукавом, кряхтел, вытирал усы и с улыбкой определял: «Ну, скоро будет готова!» Хотя дети давно привезли газовую плиту с баллоном, газом Гриша и Надя почти не пользовались. Каждое утро Надя, чуть свет, растапливала русскую печь. Нужно было и покушать приготовить и пару чугунов картошки для хозяйства поставить томиться, поэтому, ловко орудуя вилочниками-ухватами, Надя даже не задумывалась пользоваться для этого газовой плитой. Да и что говорить — приготовленные в печи Надей блюда не приготовит ни один ресторан и ни одна хозяйка в городской квартире. Отваренная в чугуне картошка покрывалась сверху корочкой, мочанка в сковороде, приготавливалась на ребрышках, блины — толщиной чуть ли не в палец, капусточка из бочки в кочанах — это завтрак. А в печи стоят до обеда борщ с курочкой или крупник на молочке. Топится молоко, разбухли и стали, как только что собранные, отварные боровички, утушенные с фасолью — это обед и ужин. Так она готовила, когда они были молодыми, когда дом был полон детей; и сейчас, когда дети или внуки приезжали на каникулы, в отпуск или просто на выходные. В остальное время, постарев, они ограничивались молоком, блинами, сыром, домашней колбасой и, конечно же, картошкой. И спали до сих пор вместе на старой железной кровати — полная, раздобревшая Надя и худой, почерневший от солнца ми лесной жизни, Гриша.

Зимой работы было совсем мало. Покормить хозяйство с утра и вечером, протопить печь. Три раза в неделю Гриша запрягал коня в сани, объезжал свой лес, намечал себе и лесничему работу на весну, лето, присматривался к следам на снегу, что-то записывая в своем дневнике, пыхтя непременной самокруткой…

Услышав натужный звук мотора ползущего по снегу УАЗа, Гриша и Надя вышли во двор. УАЗ Николая они знали уже по звуку мотора, как и их собаки, радостно кинувшиеся навстречу машине. Для них, собак, приезд охотоведа обозначал праздник — охоту. Но в этот раз радость их пока напрасна. В феврале собак в лес не брали и, приученные хозяином к дисциплине, они не рисковали самостоятельно уходить далеко в лес, ограничивались «охотой» на полевок, горностаев и ласок, появляющихся недалеко от хутора. Охотники медленно выгружались из машины, волоча за собой зачехленные ружья и рюкзаки. Усталость давала о себе знать. Сегодня лыжи не брали с собой, не вмещались они в УАЗике, а пройти пришлось по глубокому снегу за день порядочно, да пока оклад поставили — так и перекусить толком не удалось. Уже по дороге к Гришане потянули из фляжки спирта на клюквенном соке, да и прикусили бутербродиками. Ощетинившиеся собаки привлекли внимание Гришки. Откинув задний борт машины, водитель вытащил и сбросил в снег двух волков прошлогоднего выводка. У одного была разбита полностью голова; черные, спекшиеся от крови пятна на боках другого, говорили о картечи, пробившей эти бока.

— О, с колем вас, пошансавала! Где это вы их? У меня уже давно «дядьки» не заходили, — Гришка называл волков «дядьками», либо «дядькавыми хлопцами».

— На Косовище хотели лосей разодрать, Гришка. Лося пошкомутали, того, что с молодой лосихой ходит раненый. Одного переярка лось копытом убил, второго Николай взял на месте. А стаю мы закрыли в Мошках, да уже темнеть начало, так вот и приехали к вам переночевать, — ответил водитель, судя по всему, частый гость на этом хуторе, так как, говоря это, забрал у Гришки из губ самокрутку и смачно затянулся самосадом.

Надя радостно приветствовала охотников. Все они давно уже знали друг друга, шутя и иногда разбавляя шутки «солеными» словечками, охотники тщательно сметали с обуви снег, громко топоча, проходили в хату по приглашению засуетившейся Нади.

В доме пахло теплом и уютом, как может пахнуть только в белорусских аккуратных деревенских хатах: протопленной печью, испеченными блинами, поджаренным зерном, настоявшейся брагой и, конечно же, чем-то еще неповторимым и таким домашним, и в каждом доме по-своему.

Степенно уложив свои рюкзаки, поставив в дальний угол ружья, в сенцах над тазом ополоснув лицо и руки из медного умывальника холоднющей колодезной водой, охотники усаживались за большой стол, стоявший в передней части избы, являющейся же и кухней. Тут же Надя, включив газ, проворно разогрела сковороды и чугунки. Гриша полез в погреб за «ягодами и капустой», но Надя зорко следила в окошко — сколько он принесет этих «яблок». Обычно в трехлитровую банку шесть охотников «вмещались», так как кое-что привозили еще с собой. Добросовестно рассчитывались утром с Надей через шофера, так как у них она деньги никогда не брала. А вот Димка шофер — свой человек, деревенский, и собранные охотниками деньги «за ночлег», а это значит за самогон, она брала у шофера. Конечно же, это была выгодная сделка для обеих сторон: высокого качества хлебный и экологически чистый продукт, намного приятнее и «вкуснее» во всех отношениях, да еще и под такую закуску, что выставляла Надя на стол: тонко порезанные бруски сала с толстыми прослойками мяса, кусок окорока, пару колец домашней колбасы, поджаренной на сковороде или «утомленной» в печи, горячая отварная, дымящаяся паром, рассыпчатая картошечка, огурчики, брусника моченая, блины, домашняя сметана, моченая антоновка — это обычный ужин для запоздалых путников.

По праздникам, или если охотники останавливались на несколько суток или на двое выходных — Надя топила баню и, конечно же, готовила праздничный стол, включающий: и приготовленного в чугунке индюка или дичь, добытую на охоте, вареники с картошкой, заправленные салом и луком, Голубцы, величиной с Надин кулак (а он у ней был больше, чем у Гришки), и сальтисон с печенью, и рулет из «подчаровка» с тмином, и копченую полендвицу — все это Надя выставляла щедро, от души — но только, конечно, для своих, ставших уже родными и близкими, охотников. Они же, зная гостеприимство Нади, везли из города в подарок кто что мог — мешок сахара, мешок пшеничной муки, дрожжи, копченую рыбу (это был любимый деликатес Нади в ее лесной глуши), конечно же, конфеты и (все знали, но делали вид, что это тайна) привозили причудливые заморские ликеры, конечно, для Нади в красивых чудных и затейливых форм бутылках. Кроме того, находясь на охоте или специально договорившись, самая близкая к этому хутору часть охотников приезжала к Наде и Грише по осени помочь управиться с урожаем. И сенокосы, и уборка картофеля, уборка бураков, зерновых — все происходило вручную, а из детей на помощь в это время, как обычно, приехать было некому — «делов много, времени нет» и т. д. Надя с благодарностью принимала помощь охотников и поэтому не жалела своих разносолов, от души щедро потчуя старых друзей, при этом благодарно принимая и проворно пряча привезенные подарки, под стыдливое бормотание Гришки.

Зажгли две керосиновые лампы в передней части хаты, постелили военные матрацы на полу во второй, «спальной» части, установив на припечке обувь, расстелив на полатях куртки и фуфайки, достав из рюкзаков термоса, чтобы не забыть утром заполнить их, приготовленным Надей «на зимнюю дорожку», чаем на травах, охотники уселись за стол. На дворе день уже давно закончился, было темно, в доме же уютно, шумно, накурено. Пир продолжался до полуночи, все знали, что в пять утра вставать, но уют, гостеприимство, хорошая закуска и отменная хлебная самогонка, уже не раз проверенная «в деле», не оставляли сомнений, что уже через пять часов, встав, умывшись холодной водой или растеревшись снегом, позавтракав картошечкой с капустным рассолом или просто кислым молоком, запив все чаем со зверобоем, они будут в полной готовности к предстоящему нелегкому дню. Так было и в этот раз — за полночь Надя убрала со стола, а из второй половины уже доносился храп и сопение спящих мужиков-охотников. Николай всегда спал на печке. Надя это знала и даже не позволяла занять это место на ночь каким-нибудь именитым гостям — будь то генералы или банкиры, с которыми иногда Николай приезжал на хутор отдохнуть и поохотиться. С первого дня знакомства, а прошло уже не менее пятнадцати лет, Николай всегда спал на печке. Для этого Надя ничего специально не готовила, только сдвигала в сторону сушившиеся лучины для растопки печи или зерно, стелила старый кожух, поверх него стелила чистую подстилку — дерюгу и чистую подушку. Она знала, что Николай всегда уходил отдыхать чуть раньше остальных, но и вставал он почти всегда вместе с ней в любое время года. Так было и в этот раз. Убирая посуду, Надя слышала его дыхание, ровное и спокойное, сквозь не задвинутую занавеску были видны босые ступни ног. Как всегда, он забыл поставить сушить свою обувь, и Надя, вздохнув, взяла сапоги, вытянула стельки и поставила обувь в углубление печи, где хранились лучинки для растопки…

Утром, быстренько позавтракав, собравшись еще затемно, охотники выехали к окладу.

* * *

За забором, за колючей проволокой заиграла музыка, послышались многочисленные человеческие голоса, команды. Будто задремавшая под лучами восходящего солнца, лосиха встрепенулась. Лицо человека, стоявшего в проеме окна еще час назад, она все же узнала. Это был он. Хоть прошло уже довольно много времени с тех пор, как они виделись, она вспомнила его. Вспомнила ту страшную зиму, волков; как уходил человек, оставляя ее и израненного лося, когда ей казалось, что все уже кончено, когда своим телом она закрывала его, некогда могучего, самого сильного и самого красивого своего друга. Когда он лежал в снегу и не мог уже подняться, весь изодранный и израненный волками, обессиленный от потери крови, от холода и голода. Когда человек поднял ружье, она знала, что делать. Она готова была защищать лося ценой своей жизни, она готова была напасть и на человека, ради Него, лося. Но человек тихо ушел, а лось лежал и не хотел вставать. Тогда она подошла к нему, ткнулась своими губами в его шею. Он посмотрел на нее сверху вниз, его большие глаза были полны настоящих слез. Она еще раз ткнулась ему в ухо своими перламутровыми шершавыми губами, теплыми и мягкими. Сделав усилие, лось встал. Шатаясь, он сделал несколько шагов. Кровь, замерзшая в виде сосулек, черных капель, вместе с шерстью осталась на лежке на снегу и больше не стекала из порванных ран. Выйдя из болота, лоси сразу улеглись на дневку. Лосиха, обычно ложившаяся в нескольких шагах от лося, на этот раз легла, тесно прижавшись к лосю, пытаясь своим боком согреть его. Лося била дрожь от холода, от полученных ран. Ближе к полудню, когда февральское солнце повисло над лесом и в воздухе запахло тающим на ветках деревьев снегом, а слух взрадовал веселый писк лесных пичуг-синиц, поползней, лось смог подняться, и они вдвоем — она впереди, он за ней, двинулись вдоль большого леса по краю болота, поедая на ходу, начинавшие отогреваться, молодые стебли попадающегося осинника. Лосиха вела его к солонцам. Там же была и подкормочная площадка для диких кабанов, возможно, можно будет полакомиться и зерном, оставшимся от трапезы кабанов. Во всяком случае, люди туда наведывались часто, особенно хорошо она знала одного из них, который приезжал на санях, запряженных лошадью. Он привозил в мешках корма, рассыпал из в корыта, заходил в небольшую будочку, стоявшую поодаль, а выходя оттуда, всегда удовлетворенно кряхтел и почему-то нюхал рукав своей шубы, сам себе улыбаясь в усы. Туда, к кормохранилищу, вела лося молодая лосиха, там она надеялась на защиту от волков и найти дополнительное пропитание для раненого лося. Так оно и получилось. Более того, через несколько дней прямо возле подкормочной площадки людьми были повалены осины так, что как только лоси обгладывали за день дерево, была возможность перейти к другому, назавтра к третьему. И так до весны. Специально поставленное высоко корыто, чтоб не добрались кабаны, через день наполнялось зерном, соль была постоянно, и лось быстро пошел на поправку. Раны заживали, а в придачу стали расти бугорки на лобной части — приближалось тепло весны. Лосиха, располневшая и потяжелевшая, спокойно глодая кору осин, радостно смотрела на своего лося, который опять тянулся зубами к более отдаленным, верхним участкам поваленных деревьев, оставляя ей наиболее доступные, или с более молодой и тонкой корой участки.

Вовсю пели глухари на токах на болоте по утренней заре. Тревожащие звуки песен глухарей доносились из болота, и на рассвете каждого дня оживившиеся лоси слышали древнюю песнь токующих птиц. Весна пришла в лес. Лосиха видела, что свиноматки, отделившись от своих табунов, углубились в ельники и там готовили себе удобные постели для опороса. Откусывая мощными челюстями колючие ветки елок, вырывая из-под еще глубокого, но рыхлеющего снега вереск, они стаскивали это в определенное место, мостили, утаптывали, аккуратно раскладывая по кругу — готовили теплое и уютное для поросят логовище. Никто не мог близко приблизиться к этому месту — ни прошлогодние детки, ни кабанчики повзрослее, ни самец-отец. Знакомая лосихе, огромная самка упрямо и гневно фыркала «чухала» на них на всех, угрожая покусать или побить своим мощным рылом. Так свинья готовилась к опоросу. Гнездо уже было готово; теплое, непромокаемое, защищенное от ненужных глаз, прикрытое сверху разлапистой елью, оно прослужит свинье и поросятам домом от силы месяц. Потом она поведет их, своих деток, показывать им окрестный лес, покажет, где и как находить вкусные корешки, как найти по запаху под листьями прошлогодние желуди, орехи, как отличить друзей от недругов. Полосатые и смешные, шустрой вереницей они будут внимательно и безукоризненно познавать эту школу. Это школа их жизни. Так было всегда, и так будет и в этот раз.

В начале мая лосиха знала, что у нее скоро появится потомство — двое первенцев, которые уже явно давали о себе знать. И вот она ушла в зеленеющие уже заросли ивняка, крушины, ольхи, чтобы на сухой гряде в прошлогодней траве принести двух рыженьких тонконогих большеухих с большими же черными живыми глазами телят — мальчика и девочку. Лося она не позвала с собой. Более того, отправившегося, было, за ней, она резко отвергла, грозно опустив голову и глянув снизу вверх. Он понял, что должен остаться пока один, но он знал, что будет недалеко от нее, чтобы в случае необходимости всегда прийти на помощь.

И вот она идет к нему, идет не одна, идет со своими детьми к отцу, чтобы уже теперь жить семьей вместе. Она знает, где они встретятся сегодня. Она знает, что он ждет, что он будет рад.

Оставив забор с колючей проволокой и человеком, в сумерках курившим в оконном проеме, лосиха с лосятами подошла к тому месту, где был слышен запах ее лося. Тут следы свидетельствовали о его пребывании и о том, что он терпеливо ожидал ее здесь целый месяц. И вот они, наконец, увидели друг друга. Подошли осторожно. Дети замерли поодаль. Большие, мягкие, словно мхом покрытые, рога украшают его голову. Лосиха тихо подошла и положила свою голову ему на шею. Он замер, не шевелясь. Они немного постояли, пока не подбежали возбужденные телята и уставились на них большими любопытными глазами. Семья была в сборе. Лось ласково смотрел на детей. Лосиха закрыла глаза и, не снимая своей головы с шеи лося, устало и, казалось, счастливо вздохнула… Вместе!

* * *

Заскрипели трехъярусные шконари. Молча зэки одевались и выходили из кубрика. Сонные, в большинстве злые и угрюмые, на ходу застегиваясь, выходили в локалку — заасфальтированную площадку, огороженную со всех сторон. Зарядку мало, кто делал, но выходить нужно было — контролеры и ДПНК сновали в бригадах, подгоняя матом или криком, выгоняя людей на улицу. Шныри со швабрами бросались мыть кубрики, открывая окна и двери для проветривания кубриков, где воздух был тяжелым, спертым, ощущаемым и осязаемым. Начинался будничный день зоны. Однообразный, тяжелый, скрытый от людских глаз, еще один день, так называемого, отбывания наказания… и исправления.

После зарядки и перекура зэки возвращаются в кубрики — кто умывается, кто раскумариться чифом, кто кишкоблудить на кухню-«кишку», благо, в последнее время появилось много дешевых продуктов быстрого приготовления. Плитки запрещены, поэтому готовят кипяток, заливают быстроприготавливаемую вермишель, кашки, заправляют салом, поджаренным к ругалях кипятильниками или просто подсолнечным маслом. Варят чай-купчик, чиф, кофе, кто-то поднимает «вторяки» — вчерашнюю заварку от чифа.

В туалете выстраивается очередь на «дальняки», и в кубриках застилаются шконари — скоро проверка. После проверки — завтрак в столовой: каша без заправки, черный хлеб, чай — все в алюминиевой посуде, гнутой-перегнутой, вроде, и мытой, но слегка жирной на ощупь от вчерашнего, хоть и постного ужина. За столами-общаками — по десять человек, едят молча, сопя, звякая ложками. Пища хоть и неприхотливая, но дают вдоволь. Некоторые кишкоблуды умудряются съесть и по две-три шлемки каши, а на спор — шесть, семь. Новички, непривычки, быстро жиреют от такой пищи при малоподвижном образе жизни. Работы нет, промзона, хоть и набивалась режимниками зэками, но работали только пилорама и, так называемый, «цветмет», где обдирали медные и алюминиевые кабеля за копейки в месяц. Большинство же на работе слоняются из угла в угол, играют в нарды или просто спят, забившись в потайные углы, шахты, комнаты, пока их там не вычислят и не «отстрелят» контролеры и с матом выгонят, якобы, на работу. И так до обеда. Построившись в колонну по пять человек в шеренге, проходят шмон, и в столовую. После обеда в сектор и опять спать. Лишь немногие уходят в спортгородок или занимаются другими делами. А в последнее время, в целях экономии, администрация стала выключать рубильник подачи электричества в сектор на весь день, вот и приходилось «закатываться в вату» от безделья. Оттого и грузнели, жирели мужики. Каша «шла на пользу».

Николай на завтрак и ужин не ходил. Приспособился утром обходиться крепким кофе с конфетой, а вечером молоком, положенным ему по диетпитанию как инвалиду. Две перенесенные операции в сорок лет, другие хвори, сопровождающие всех профессиональных охотников: радикулит, бронхит, давление, а главное, отсутствие свободы, привели к группе инвалидности, и как ни странно, инвалидность давала в зоне много льгот и преимуществ. Можно не ходить на зарядку, разрешено второе одеяло, можно не ходить на «работу» в промзону. А главное — пенсия. Хоть и высчитывали 75% от начисляемой суммы, но оставшихся денег хватало на сигареты, чай, даже на сладости. Грева из дома почти не было. За год одна посылка от Кати, бывшей жены. Взрослый сын никак не мог встать на ноги, чтоб «греть» отца в зоне, родные брат и сестра даже не писали, наверное, со вздохом облегчения посчитав срок в двадцать лет неподъемным для Николая, а, может, и по какой другой причине. Приходилось рассчитывать только на Катю, если точнее, только на себя самого и на Господа Бога. Николай обращался с Богу с просьбами. Но не просил он у Господа благ для себя лично. Просил не оставлять своим взглядом и своей добротой своих родных — бывшую жену Катю, детей, внуков. Только об этом были его просьбы, да изредка просил для себя разума, мудрости и выдержки-спокойствия в этой ситуации. Прощения за грех убийства не просил. Не пришло еще время, не мог он еще остыть от тех двух роковых выстрелов по людям. «А по людям ли?» — думал он, и, зная, что думает неправильно, не решался просить Бога прощения для себя. Но в мыслях знал, что ему очень повезло, что он стал прозревать в этом мире. Начал понимать, что есть Истина, знал, как Ее постичь, как Ее увидеть. Знал, что в мире ничего случайного нет. Узнал он теперь, что никакая личина не спасет человека от самого себя, узнал он, что только осознав в душе свое предназначение, можно смело жить и идти вперед к истине, но только с Верой, иначе крах. Крах во всем — мыслях, поступках, планах, мечтах. Вера в Истину, вера в Господа, вера в справедливость Божьего Слова вселили в сердце Николая веру в себя, в свои силы в этих нечеловеческих, бесовских условиях жизни. Он верил в то, что можно жить и здесь достойно, оставаться человеком и выполнять свое предназначение — не дать дьяволу завладеть твоей душой и помочь в этом другим. Сейчас он точно знал, почему в ту роковую ночь, когда в соседней комнате лежали два трупа с простреленными головами, почему руки налились неестественной тяжестью, онемели пальцы, когда он приставил заряженное ружье стволами к груди и пытался нажать на крючки. Не смог. Вырубился и уснул. Уснул мертвым сном, но остался жить, не совершив еще одного греха — самоубийства. Сейчас это кажется ему страшным чудом. Он помнит, как искал патроны. Нашел. Спокойно вставлял в патронник. Спокойно взвел курки. Спокойно приставил к груди, сев на край кровати. Спокойно стал давить большим пальцем на спусковой крючок. Это был не сон. Это было реально в жизни. Огромная тяжесть навалилась на него, тело окаменело. Страшно не было. Была пустота. Боли не было. Осознание произошедшего — было. Раскаяния — нет. Злость — нет. Что было? Была только обида, что жизнь так или иначе закончена. Была обида, что не удалось попрощаться с Катей, попросить у нее прощения за все. А было за что. Так, нажимая на спусковой крючок, он и уснул. И проспал ночь и утро, а когда проснулся — заряженное со взведенными курками ружье лежало в углу. Как оно там оказалось, он не помнил. Если бы бросил — оно могло и должно было стрельнуть. Взяв ружье в руки, постоял. Мыслей не было, но на душе не было тяжести совершенного греха, на душе тоже было пусто. И неестественно легко. «Все кончено» — повернулось в голове. И опять какое-то облегчение. Только позже, в тюрьме, начав читать Библию, начав вдумываться в каждое Слово, начав по-новому осознавать Бытие, он почувствовал, что пустая его душа начинает чем-то заполняться. Тревожным, волнующим, зовущим, манящим куда-то. Начали появляться блики Света, всемогущего, вселенского Света. Он это открытие сначала скрывал, думал, что психика сломлена. Проходили дни, недели, месяцы. Свет был все ощутимее, сильнее, явственнее, мысли пришли в упорядоченную цепь. Нервы восстанавливались, стали появляться доброта, сострадание, но и требовательность к себе, к окружающим, самооценка и оценка реальностей. А легкость на душе оставалась, легкость мышления оставалась, Вера росла, и понимание Истины укреплялось, развивалось, ширилось. Он ощущал, что это только начало, это первые, может быть, неуверенные, но правильные шаги его новой жизни, он видел, что уверенность появляется сначала в мыслях, значит, надеялся он, появится и в действиях, поступках, а точнее, проявляется уже сейчас, если оценивать свои поступки как бы со стороны. Иногда ему казалось, что его устами говорит кто-то другой, его поступками руководит кто-то другой. Ему страшно было признаться, самому себе признаться, что он становится, стал другим человеком. И в том — Божье напутствие на новый путь в его, неизвестно сколько продлившейся, жизни. Страшно было только в начале, сейчас он знал, что бояться не надо. Надо жить, надо развиваться, надо воспользоваться предоставленным правом жить, надо чувствовать ведущую тебя руку, надо верить в свое предназначение и в силу Божьей Любви. Любви даже к такому грешнику, как он сам. А эту Любовь и это покровительство сил небесных, он ощущал во всевозрастающей силе своей израненной души, не раз, как он понял, наполняемой в его жизни дьяволами, сатаной, нечистью… Искушение, кумовство, зависть, гордыня, пренебрежение человечностью — все это всплывало в обновленном мозгу. Всплывало просто памятью, но появляться стал самоанализ. Приходило и прозрение. Но он знал, что это только начало. Начало будущего. Что впереди? Это трудно предсказать. Это пока не дано разуму. Но только одно — есть впереди пространство и Бог, есть он, его родные и близкие — это приводило в трепет, это звало к жизни… Жизнь сейчас была грубой, жесткой и жестокой. Приходилось постоянно быть в напряжении и не давать себе, прежде всего — поблажки. Ошибиться было нельзя — второго, другого шанса остаться Человеком, дано не будет, он знал, что не должен поддаться обольщению, он знал, что делает это во имя чего-то, во имя Блага, во изгнание бесовских замыслов из изнемогающих от их влияния душ. Имел ли он на это право? Не знал он этого, действовал по наитию. Но надеялся, что Вера ведет его в нужном направлении. Но по очень сложной запутанной дороге, с которой нельзя сбиться — вокруг пропасть, безвозвратная пропасть. Очень хотелось не упасть в этот ад, в эту пропасть. Главное, считал он, чтоб не затуманили разум плутовские, искусительные помыслы нечестивого, застигнувшего разум врасплох. Когда становилось совсем тяжело и даже страшно — молился. Знал только одну молитву, но обращался к Богу и простыми земными словами человеческой речи, человеческой мысли. Просил одного — помочь выдержать напряжение разума, просил просветления в мыслях. Остальное, думал он, будет естественным ходом развития событий. Главное сейчас — устоять от соблазнов и искоренить гордыню, не путая ее с гордостью. Теперь он хорошо знал разницу между гордыней и гордостью и был этим очень доволен. Он знал, что ангел-хранитель его с ним, не бросил его, а может даже он и не один. Он знал, что он еще нужен здесь, не знал точно, кому и для чего, но ожидание самосовершенства, ожидание просветления придавало сил, небывалых сил и энергии жить. Он научился отличать людей, одержимых дьяволом. Осторожно, не решаясь взять на себя такую огромную ответственность, стал делиться своими знаниями с другими, советовал поверить в себя или научиться, хотя бы, верить в святое — настоящее предназначение человека — оставаться и стремиться быть достойным человеком, изгоняя вон из себя лукавство. Лукавство в душе, в поступках, в мыслях — есть ни что иное, как открытие души для нечисти. Начиная лукавить в уме, человек распахивает душу дьяволу — говорил Николай самому себе и окружающим при случае. Честность, искренность — понятия разные. Можно быть честным, но неискренним. Можно быть искренним, но заблуждаться. В зоне быть честным и искренним сложно, но можно. Нужно иметь сильный дух, не затуманенный нечистью. Нужно научиться не лукавить — быть достойным человеком при любых раскладах этой, поистине заполненной отрицательной энергетикой, средой. Но еще молодой росток его знаний, его веры был слишком хрупок. Он это знал и не хотел его погубить нескладными движениями души. Ожидал подсказки и направления во внутреннем голосе — голосе души и духа, которые только начали вновь обретать связь, потерянную, как он думал, где-то в середине его жизни, той, прошедшей жизни. Он еще не хотел искать причину потери этой связи. Он интуитивно знал основную причину — гордыня. Этого было достаточно. Достаточно уже того, чтобы осознать свое место здесь и сейчас. Поэтому, определяя лишение воли и сбор за колючей проволокой такого скопления людей и нелюдей, нарушивших все мыслимые и немыслимые законы, как место сбора одержимых дьяволом людей, Николай, соответственно, и занял позицию не сломаться в этом пекле, не стать вместилищем злого духа или духов, по возможности и по силе бороться со злом, даже применяя зло. Это пока не вкладывалось в узкие рамки Веры, но интуитивно он знал, что со злом нужно бороться всеми силами, кроме плутовства и не искушаться мимолетными победами. В этой борьбе теперь должна пройти вся его жизнь — так думалось ему теперь…

Кубрик разгрузился — часть заключенных была благополучно выведена контролерами на «промку». Оставшиеся под любым предлогом, занимались кто чем мог — игрой в нарды, стиркой, просто лежали, дремали, шили, мастерили, читали, смотрели телевизор. «Шныри» опять прошлись мокрыми тряпками по кубрику и продолу.

Покормив в аквариуме рыбок, полив единственный на весь кубрик цветок с неизвестным названием или вообще без названия, но красивый и гордый своей красотой в этом мрачном жилье, Николай прилег. Он вспомнил сегодняшнее утро, промелькнувшую в темени тень лосихи на болоте «за колючкой», и вспомнилась ему та молодая красавица лосиха, которая своим телом защищала своего самца, израненного волками, исхудавшего и еще живого. Тогда, той зимой, они погнались за волками, настигли их на дневке, обложили флажками до темноты и наутро отправились к окладу, где закрыты были шесть волков, судя по всему, четыре молодых и два матерых волка, одного из которых он все же зацепил картечью, когда тот на махах по глубокому снегу, уходя, уже скрылся в ельнике.

* * *

Ближе к вечеру волку стало еще хуже. Его опять рвало, его трясло, боль в боку нестерпимо жгла и расширялась по всему телу. Он несколько раз зубами рвал рану от картечи, пытаясь выгрызть эту жгучую боль, скулил, рычал. Молодые волки, подняв загривки и оскалив зубы, настороженно наблюдали за вожаком. В том, что они сегодня потеряли двух своих собратьев, в том, что они голодные уже несколько суток, волки считали виновным вожака, и будь у них побольше сил и отваги, они разорвали бы его здесь, на месте на куски. Но волк был страшен. Здоровый, сильный, выносливый; победитель и вожак в стае, он не раз доказывал им свое преимущество и силу в охоте, борьбе и драках-поединках с другими волками, в схватках с дикими кабанами и в ловкости уничтожения охотничьих собак. Он, вожак, не раз уводил от ружей охотников, уводил прямо из-под носа расставляющихся на номера охотников. И вот он, сейчас в бешеной злобе, исходит рвотой, с окровавленным боком, но такой же грозный и непобедимый. Во всяком случае — пока. Озабоченные таким раскладом и все еще пытаясь воспользоваться раной вожака, чтобы приблизиться к равнодушно лежащей волчице, волки допустили непростительную оплошность. Когда волчица услышала сначала запах людей, а потом чуть слышное шуршание и скрип снега, было уже поздно. Флажки были развернуты и сомкнуты вокруг лежки волков по квартальной сетке.

Вскочившая волчица насторожилась и тенью бросилась в противоположную от скрипа снега и запаха людей сторону. Волки рванулись за ней. Раненый волк постоял, прислушиваясь, и шагом, прихрамывая, пошел вслед. Волчица, на махах, преодолев неглубокий заснеженный ров, поднялась на гребень, постояла, прислушиваясь. Остальные волки, замерев, наблюдали за самкой. Впереди все было тихо, и волчица, сделав полукруг, пошла против ветра к своим следам, к своей тропе, по которой они пробились сюда от выстрелов охотников. Вдруг опять человеческий запах резанул обоняние. Волчица замерла, и увиденное заставило ее вздрогнуть. Там, откуда они пришли, невероятным образом появилась цепочка, преграждающая путь. Шевелясь на ветру, лоскуты серыми пятнами (волки не различают цветов) четко выделялись на фоне белого снега. Резкий запах людей — опасность. Вжавшись в снег, волчица нырнула под разлапистую елку и кинулась в противоположную сторону. Минуя дневку, пройдя еще небольшое расстояние, она опять наткнулась на цепочку флажков, несмотря на сумерки, ярко выделяющиеся волчьим зрением на фоне квартальной линии. В панике волчица стала метаться внутри оклада, волки следовали за ней, лишь вожак оставался на косогоре. Рана болела, да и понял он, что они в ловушке. Ему уже однажды приходилось побывать в окладе. Его тогда спасло чудо — табун кабанов ночью разорвал на своем пути флажки и, втоптав их в снег, проложили ему и волчице, тогда еще молодой паре, дорогу на волю, к жизни. Через прорыв они ушли, а охотники обнаружили порыв тогда, когда волки были уже на другом берегу реки, перейдя ее по тонкому льду.

Сейчас волк понял, что люди опять расставили ловушку. К флажкам подходить близко нельзя. Они опасны, они пахнут человеком, они шевелятся, их много, они повсюду. От них можно спрятаться только внутри оклада, в густом ельнике переждать, пока люди уберут свою страшную и хитрую ловушку. Волк стоял и ждал, когда стая перестанет метаться, ища выход из замкнутого оклада флажков. Напуганный волками, промелькнул заяц-беляк и скрылся за флажками. Его, зайца, флажки не тронули. Они были опасны только волкам, волки это знали и этого боялись, как смерти. По следу зайца промчался один из волков и, резко затормозив перед флажками, огромными прыжками бросился прочь в панике. Осторожно и бесшумно подошла к самцу волчица. Их глаза встретились. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Они понимали, что одному из них нужно идти через флажки, чтобы другие смогли выжить. Раненый волк не мог идти — флажки опасны, и в случае чего, он, раненый, не сможет с ними справиться. Волчица шумно втянула воздух, отошла в сторону и улеглась в снег, свернувшись калачиком. Волк подошел и лег рядом. Остальные волки, пользуясь темнотой, разошлись в поисках мышей или зазевавшегося беляка. Ближе к полуночи по лесу понеслось жалобное пение голодных испуганных волков. Эхо разносило вой по ночному лесу, яркая февральская луна дополняла жуткую песнь печальным светом. Ближе к утру волкам удалось найти беспечного, увлеченного изучением уже остывающих следов, ночью пробежавшей здесь, зайчихи, и, судя по запаху на снегу, готовой к свадьбе с таким сильным и пугливым зайцем, как он. Распутывая наброды и петли зайчихи, принюхиваясь к следам, заяц, поздно уже, сначала услышал шуршание снега и хриплое дыхание позади себя, а затем, резко прыгнув в сторону, успел и заметить метнувшуюся в его сторону из-под елки тень. Мощные челюсти перехватили зайца поперек туловища. По лесу прокатился резкий, тонкий, громкий, плачущий писк и оборвался. Через несколько секунд легкий ветерок перекатывал по снегу белый пух; несколько капель крови на истоптанном волками снегу — все, что осталось от зайца. И те были слизаны, поздно подскочившим, одним из стаи волком.

К утру снег в окладе был расчерчен волчьими следами, но ближе, чем на пять-десять прыжков молодые волки к флажкам подойти так и не решились.

Ближе к рассвету волчица встала, обошла все флажки по периметру, не приближаясь ближе, чем на 3—5 прыжков, иногда останавливаясь и примечая, где флажки опущены пониже, а где, наоборот, подвешены повыше. Обойдя оклад, она уже направилась к склону оврага, где ожидал ее дрожащий раненый волк, когда вдруг увидела белку, спустившуюся с дерева и разрывающую снег, углубляясь под основание большого пня, где у нее явно был спрятан какой-то запас. Осторожно, сжавшись в пружину, волчица, преодолев расстояние, настигла ее. Ничего не подозревающая белка полностью скрылась в пасти волчицы, лишь рыжий пушистый хвост несколько раз вздрогнул и безвольно повис. Положив мертвую белку на снег, волчица раскопала лапами норку, в которой было несколько полусгнивших грибов и две еловые шишки. Грибы съела и, аккуратно взяв зубами белку, плывя по снегу, направилась к волку. Волк, подрагивая всем телом, свернувшись клубком, спал. Однако, услышав шаги волчицы, поднял голову. Волчица подошла и положила перед ним белку. Собравшиеся по кругу молодые волки нетерпеливо перебирали лапами, но подойти не решались, лишь облизывались, оскаливая белые клыки. Волк аккуратно взял зубами белку: приятная теплота бархатной шкурки, запах свежего мяса и крови разлились по телу. Одним жимом сжав челюсти, волк наслаждался вкусом принесенного лакомства, зажмурившись на несколько мгновений. Волчица стояла рядом и молча смотрела на волка своими желто-зелеными глазами. Не пережевывая, волк проглотил белку целиком и только после этого встал. Он понял, что сегодня ему придется идти под флажки, а значит, нужно будет преодолеть себя и идти на смерть, чтоб выжили они — его волчица и молодые волки — продолжение рода. И он это сделает, даже если ему придется умереть, он — вожак. Слева, сзади, спереди послышались звуки появившихся людей. Охотники обходили оклад, проверяя: не прошли ли волки за ночь через флажки, через оклад, не порвали ил оклад кабаны или другие звери, не порвали ли где нить. Все было в порядке. Оклад цел, волки в окладе — выхода не было. Весь снег внутри оклада исслежен волками за ночь. Но ближе 10—15 метров волки к флажкам не приближались. Сняв рукавицы и перчатки, охотники, а это были именно они, набирая в горсть по ходу снег, и проводя мокрыми и потными руками по веревочке, к которой были пришиты флажки, чтобы запах человека был более ощутим, обошли оклад и под руководством Николая, который указывал им их места засад, стали становиться «на номера». Пройдя 10—20 метров внутрь оклада, выбрав удобную для стрельбы позицию, охотник расчищал до мха снег под ногами, заряжал ружье, вскидывал к плечу, поведя влево-вправо и замирал, в белом маскхалате становясь недвижимым и невидимым, для должного появиться волка.

Расставив охотников на номера, Николай вернулся к началу оклада, нашел входную тропу (по которой кое-где на снегу проскакивала капелька-бисеринка крови раненого накануне волка), и по тропе направился внутрь оклада. Тропа пересекалась многочисленными следами бродивших ночью волков, но Николай не обращал на них внимания. И вот он дошел до первой лежки. Вот место лежки раненого волка. Крови почти нет, рана затянулась. Видно, что его тошнило, что волки съели изрыгнутые волком остатки пищи из желудка. На обратной стороне лога охотник нашел вторую, более свежую лежку, от которой тянулись свежие же следы. Опять несколько капель крови, несколько рыжих и серых ворсинок. Николай поднял пух — белка. Была. Не густо. Громко закричал, подняв голову: «Пильнуй, пильнуй! Пошли, пошли. Давай, давай, дай. О-оо-оо, Гоо оп!» Это был сигнал к тому, что волки подняты с лежки и пошли по окладу. Теперь охотники, находившиеся в засаде на номерах, должны быть особенно бдительными. Волк в окладе идет бесшумно, осторожно, как тень, стараясь избежать редколесья, залезая в очень густые заросли, выбирая пограничные, в таких случаях, места. Покричав сигнал, Николай снял ружье с предохранителя и пройдя шагов сто, выбрав позицию, присел на старый пень, предварительно сбросив с него шапку снега и положил ружье на колени. Не хотелось сегодня топтаться в глубоком снегу; волки с лежки подняты, стрелки расставлены. Теперь, наткнувшись на стрелка и получив первую «порцию», волки не залягут, будут метаться в поисках выхода и бродить по загону. Добыть, как говорит Гришка, «дядькиного хлопца» с этой позиции можно — до флажков метров сто, за спиной густой ельник, а слева и справа ельник пореже, но весь накрыт шапками снега. Да и прямо перед ним хорошо натоптанная за ночь волками тропа среди снежных столбов молодых елочек. Здесь и ожидал прохода волков Николай.

Выстрел прозвучал, как всегда, неожиданно, затем сразу же второй. Николай по звуку определил, кто стрелял. «Этот не должен смазать». Через пять минут вновь два выстрела, но уже в другой стороне.

«Пошла жара» — подумал Николай, ежась в тулупе и внимательно вслушиваясь в сонную тишину леса. Через полчаса еще два выстрела прозвучали почти одновременно, но в разных местах. Стало зябко, Николай поежился, хотел уже встать со своего насиженного места, но решил еще посидеть немного, снял руки с ружья, засунул их наперекрест за пазуху, погреть на минутку. Что-то зашелестело за спиной. Николай повернул голову, и волосы под шапкой у него, казалось, зашевелились. Метрах в пяти у него за спиной стоял волк и прямо смотрел ему в глаза, не моргая и не шевелясь. Николай понял, что перехватить оружие он не успеет, да и ничего не успеет он сделать, сидя спиной к волку и ружьем, лежащим на коленях и руками за пазухой. Медленно стал освобождать руки — волк оскалил зубы, прижал уши и, казалось, приготовился к прыжку. Стало жарко по-настоящему. Липкий пот появился капельками на лбу. «Нож в чехле на поясе. Спрыгнуть в сторону невозможно. Если бросится, выстрелить не успею. Нож достать тоже. Надо не шевелиться» — подумал Николай. Не своим, чужим голосом произнес вслух, глядя волку в глаза: «Ну что? Не страшно? Что смотришь?» Волк не шевельнулся, лишь еще больше оскалил зубы. Казалось, целую вечность они смотрели друг другу в глаза, молча и напряженно. Оскал у волка постепенно исчезал. Неожиданно резким скачком в сторону под елку волк исчез, как наваждение. Николай, не шевелясь, смотрел на снег, где только что стоял хищник, пот продолжал стекать по лбу и спине, а он сидел, словно загипнотизированный. Почувствовав, что задрожали колени, медленно встал, взял в руки ружье, зачем-то проверил патроны с картечью в патроннике, закурил, нарушая самую строгую инструкцию своего же инструктажа. Выкурив сигарету, обошел елку, под которой скрылся волк, нашел за ней следы. Волк подходил к нему сзади по его же следам, бесшумно и тихо, так, что Николай не услышал его до последнего мгновения. Большие прыжки по снегу вели прямо к флажкам. Николай пошел по следам и, дойдя до флажков, остолбенел. Справа под флажки уходили следы еще двух волков, а его волк уходил уже по их следам под флажками, в этом месте приподнятыми лапами елей, освободившимися от снега, зацепившими их утром людьми-охотниками. Пока один волк держал Николая «в плену», два других ушли под флажки, а за ним следом ушел и матерый хищник. Приглядевшись к следам, Николай прошел несколько метров и все понял. Его караулила волчица, а в это время раненый волк и переярок на махах ушли под флажками, а за ними след в след ушла и волчица. Изумленный и ошарашенный Николай в бешенстве стал громко ругаться, опять закурил, зачем-то подергал флажки, вернулся к злополучному пню, опять посмотрел на следы. Да, возле него стояла волчица, а матерый волк спокойно в это время ушел сам, увел волчонка и «пробил» дорогу волчице. Следы уводили в болото, за болотом пойма и река. Сматывать флажки и организовывать погоню было бессмысленно. До моста километров тридцать в одну сторону. Раненый волк, судя по следам, припадал на одну ногу, но прыжки на два-три корпуса говорили о том, что рана не смертельная, волк был еще силен.

Обойдя оклад по квартальным линиям, Николай по очереди подходил к номерам. Счастливые охотники показывали трофеи — трое волков были добыты; лежали в снегу в разных позах, как застигала их горячая картечь. Можно было сматывать флажки, распить, настывшую в холодной машине, водку, горячо обсуждая прошедший день. Но радости на душе не было. В мыслях у Николая стояли желто-зеленые, немигающие, спокойные глаза волчицы — в них не было ни грамма страха, беспокойства или угрозы. Лишь оскаленные клыки и прижатые уши говорили о намерениях. Волчица, словно, хотела показать ему, чтоб не вздумал шевелиться или нападать первым. И ушла, словно, испарилась — бесшумной серой тенью по глубокому снегу.

Когда приехали к Гришкиному хутору, солнце уже скрылось за верхушками деревьев. Баня была истоплена, из закрытой заслонкой печи доносились вкусные запахи, охотники оживленно делились впечатлениями. Лишь Николай больше молчал, сопел, а потом и вовсе сказал водителю, что сегодня машину он поведет сам, поэтому тот может «расслабиться» за столом. Дима страшно обрадовался, лишь пожав плечами на немой вопрос охотников. Эти немигающие желто-зеленые глаза-угли, напоминали ему глаза родного для него человека — его жены, и от этого он никак не мог прийти в себя…

* * *

Стоя в умывальнике, Николай курил, когда из туалета вышел Андрей и прямиком пошел по продолу. По заведенной на усиленном режиме традиции, выйдя из туалета, необходимо обязательно вымыть руки, если ты не черт, нечисть или не опущенный. Андрей — бывший спецназовец, отсидел уже больше пяти лет за убийство, страдал какой-то степенью шизофрении, давно похерил многие законы и традиции зоны. Ему это сходило с рук до поры до времени, учитывая «мокрую» статью и демонов в голове. Не выспавшийся Николай бросил вдогонку: — «Ты, чертила, иди руки вымой».

— Сам чертила, пошел на х…, — не задумываясь, бросил Андрей и пошел дальше.

— Стой, сука. Что ты вякнул? — Николай быстрым шагом ринулся к Андрею.

— Я сказал — пошел на х…, пока я тебя сам на него не одел, — Андрей остановился и уперся своими бычьими глазами в Николая.

Первым ударил Николай. Удар пришелся в челюсть. Андрей лишь мотнул головой, лязгнув зубами. Второй удар он уже предвидел и сумел наполовину сдвинуться в сторону, имея двойное против Николая преимущество в росте. Скользящий удар по голове не принес ему ощутимого урона, зато, использовав случай и забывающиеся навыки, он молниеносно ударил Николая сверху по затылку кулаком, отчего тот не удержался на ногах и отлетел к стене. Вторым ударом в грудь Николаю, казалось, вышиб из него дух, однако тот, пропустив и этот удар, уже стоял на ногах. Отходя от надвигающегося Андрея, готовился к защите, понимая, что нужно либо входить в ближний бой, либо отходить до ближайшего каркаса — табуретки или до другого подходящего предмета. Андрей наступал. Зэки не вмешивались. Даже если они поубивают друг друга. Наоборот, бесплатный концерт. Плюс серьезное огорчение для Николая: послать на х… публично — это открытый вызов. Проглотить нельзя, иначе с тобой перестанут здороваться и уважать, а в последующем и вправду можно по случаю и сходить. Нужно отвечать и серьезно, или не нарываться. Таков закон… И тут Николай сделал резкий выпад вперед и ударил не правой, которую караулил Андрей, а левой в область уха — виска. Ошарашенный Андрей вскинул руки и тут же получил удар кулаком ниже челюсти, в кадык. Длинное худое тело, как подкошенное, рухнуло на бетонный пол. Николай, не мешкая, схватил его за уши и ударил его коленом в лицо. Раз, второй, третий. Андрея, как такового, для него уже не было. Был враг. Нечисть. Сука. У того из носа, рта, ушей потекли струйки крови. Зэки схватили Николая за руки, плечи, потом и за ноги — потянули в кубрик хрипящего, задыхающегося от своей астмы. Андрей лежал на бетонном продоле, харкался кровью, растирая окровавленное лицо огромными кулачищами. Кто-то и его подхватил, потащили в умывальник. На ногах стоять и дышать он не мог, его подтащили к умывальнику, сунули голову под струю открытого крана. Захлебываясь от крови и воды, он стал на колени, несколько раз пытался стать на ноги, но это ему пока не удавалось. Пацаны полукольцом окружая Андрея, молча наблюдали за ним, курили, сплевывая прямо тут на пол. Когда Андрей все же поднялся на ноги, отхаркиваясь и откашливаясь, умыл всю голову, стянул с себя майку, к нему подошел длинный худющий зэк с погонялом Кот. Оскалившись черными от чифиря, гнилыми зубами, Кот презрительно бросил Андрею:

— Как тебя охотник отделал? Я — спецназ! Я ему ребра выдерну! А он тебе чуть душу не выдернул, и чертом, и нечистью окрестил. Андрюха, ты — черт? Или ты проглотишь это, или мы будем обращаться к блатным, чтоб тебя отсадили от нашего стола!

Андрей только гляну на него, тот быстро отошел к курящей братве. Пошатываясь, пошел в свой кубрик, кашляя и плюясь на пол кровавой слюной. Дойдя до своего шконаря, Андрей поискал таблетки «от психа», их не было. Его начинало колотить, «колбасить». Нос разбит, губы разбиты, уши горят, горло словно перетянуто веревкой — дышать тяжело. В голове звон и пустота. А еще дикая злоба. Выйдя из кубрика, Увидел насмехающиеся глаза. Ярость, смешанная с болью, ударили по воспаленному мозгу. Ударом кулака разбил филенчатую дверь библиотеки, посыпались стекла. Выбрав кусок побольше, ринулся в бригаду, где отдыхал Николай. Большинство зэков на работе. Шконарь Николая находится в дальнем конце кубрика. Ноги несли Андрея к обидчику. Из кулака, сжимавшего кусок стекла, уже текла кровь. Коля, увидев бегущего к нему Андрея, успел вскочить со шконаря и встретить его в узком проходе ударом ноги в пах. По инерции Андрей наскочил на него, но удар пришелся ровно в цель. Хапнув ртом воздуха, с зажатым в руке стеклом, он успел сделать еще один шаг, и вторым ударом в грудь Николай не только остановил его, но и поставил на колени, одновременно схватив за руку и выворачивая кисть с зажатым стеклом. На помощь бросились пацаны из соседнего ходка, скрутили Андрея, оттащили Николая, который уже в своих руках держал кусок окровавленного стекла.

— Я убью твою жену и детей, сука, — хрипел Андрей, стоя на коленях с выкрученными пацанами назад руками. –Твой Бог не существует. Это все фуфло. И ты фуфло!

— Отпустите его, — попросил Николай, и как только пацаны отпустили руки Андрея, и тот попытался встать, держась за стойки шконарей, со всей силы ударил ногой в зубы. Андрей улетел на несколько шагов назад и, ударившись головой об пол, несколько раз конвульсивно дернувшись, затих.

— Атас, кажись, завалил его охотник, — Севка свистящим шепотом, чтобы слышали все рядом стоящие, вынес вердикт.

Пацаны, испуганно пятясь, шарахнулись из кубрика. Остались человек пять, в основном парализованные синевой лица Андрея. Николай взял с тумбочки пластиковую бутылку, наполненную водой, всунул в руки стоявшему рядом Мопсу:

— Полей его. Может, отойдет, — и пошел в умывальник, на ходу подкуривая сигарету. Кубрик опустел. Пройдя мимо лежащего на полу Андрея, даже не взглянул на него. В умывальнике народа не было.

«Ну вот, кажется, теперь точно все, — думал про себя, — но почему мне так спокойно? Не дрожат ни ноги, ни руки, совсем спокойно бьётся сердце, и астма отпустила».

Николай, не отпуская из зубов сигарету, вымыл руки, лицо. Из зеркала на него смотрели его абсолютно спокойные и равнодушные глаза. Выкурив несколько сигарет, вернулся в кубрик. Андрей лежал на чужом шконаре и тяжело дышал. Глаза его были закрыты, лицо в крови, размазанной стекающей водой.

— Живой? — спросил Николай у Мопса.

— Да вроде того. За сердце держится. Что будем говорить, если крякнет?

— Ничего выдумывать не надо. Говорите все, что было. Стекло лежит у меня под шконарем. Там его отпечатки. Он первым бросился и обещал убить мою жену и детей. И Бога моего хулил. Поделом ему, сучаре. Пусть бы выжил. Если сдохнет, то мне век воли не видать. Если не вышак, то ПЗ обеспечат. Николай посмотрел повнимательнее. Лицо стало краснеть. Взял руку, пощупал пульс. Пульс прощупывался хорошо, и Николай сжалился:

— Будет жить, но ему надо бы к доктору. Скажем, что упал с лестницы во время психического приступа, а там, как карта ляжет. Если заложит — пойду в отказ. Лишь бы не сдох раньше времени. Налейте ему немного воды в хлебало, только чтоб не поперхнулся — гнида. Николай пошел на улицу, по дороге встретил бегущих контролеров, которых кто-то из стукачей уже успел вызвать. Затем прибежал доктор, отрядник, опер, замполит. Андрея под руки повели в санчасть. Согнувшись, пытаясь то ли глубоко дышать, то ли рычать, и волоча ноги за телом, он пытался сопротивляться контролерам, но безуспешно.

Через пять минут раздался длинный звонок из канцелярии — так вызывали дневального со смешной для этих мест фамилией — Майор.

«Это уже явно за мной» — подумал Николай и оказался прав. Улыбаясь наигранной улыбкой, Майор подошел к нему:

— Иди, зовут.

— А кто там?

— Все. Даже ДПНК.

— Ну ладно, Колян. Готовьте «торпеды», малявы. Поеду «под крышу» пока, а потом будет видно.

Николай пошел в кубрик, осмотрел себя в зеркало, одел клифт. Спрятал под тумбочку кусок окровавленного стекла и пошел в канцелярию.

— Осужденный Одинец явился, гражданин начальник.

Громко говорившие между собой офицеры замолчали и уставились на Николая. Он стоял у двери, застегнутый на все пуговицы, без фески. Лысый, отекший от лекарств и драки. Дыхание тяжелое, тяжелый же и взгляд из-под насупленных бровей. Плотно сжатые губы. Широко расставленные ноги. Руки за спиной. Слегка выдающийся живот, широкие кряжистые плечи. Толстая шея. Мощные мышцы груди угадывались под клифтом.

— Что будем делать, Коля? — Замполит, как старший среди присутствующих по званию, заговорил первым.- Что молчишь? Есть тебе, что сказать в свое оправдание?

— Я и не собираюсь оправдываться. Что вы, гражданин подполковник, имеете в виду?

— Я тебя щас введу! Что ты нас разводить собираешься? ПЗ захотел или вышак? Получишь, если сейчас не оформишь явку с повинной, за что хотел замочить придурка? Получишь три года «крытки» и на этом у нас с тобой расход. Устраивает?

— Нет, — Николай не пошевелился, — не за что мне каяться, гражданин начальник. Андрюха оклемался — сам все разгонит. А я пока помолчу лучше. Ничего говорить, а тем более писать или подписывать не буду — не проканает. Лучше сразу ведите на кресьбины или напрямую на кичу.

— Ишь ты. Сколько ты сидишь, что так по фене гонишь? — Опер вмешался в разговор.

— А вы в личном деле сосчитайте, гражданин старолей!

— Я вам, Одинец, не старолей. Выбирайте базар.

— Так вы ж сами по фене, гражданин Юрий Иванович. Что про меня говорить-базарить!

Замполит заулыбался, глядя на молодого нервного опера в очочках. Отрядник же не улыбался, молча смотрел на осужденного. Отрядник не уважал зэков, да никто из ментов зэков не уважает, равно, как и они их. Но он с пониманием относился к Николаю, зная хорошо его личное дело, характеристики. Да и после громкого дела о расстреле прокурора и начальника какого-то, заодно, он подумал тогда еще, что человек всю жизнь продержавший в руках оружие, неспроста вот так взял и разрядил два патрона в головы двух людей. Наверное, были же причины, наверное, так допекли мужика, что устроил приговор без суда и следствия. Да, новости о том, что охотовед находится у них в зоне по расстрельной статье, якобы по навету, наталкивала на определенные мысли. Но начальник отряда — майор внутренней службы, педагог по образованию, видел в Николае не только убийцу, но и человека. Человека принципиального и честного, хоть и вспыльчивого и взрывного. От этой вспыльчивости и отговаривал его отрядник в своих воспитательных беседах; от этой взрывности отговаривал он его после очередного его кипиша в зоне за справедливость или против беспредела тех же ментов. Отрядник знал, что Николай, в принципе прав, но в зоне прав тот, у кого больше прав, впрочем, как и на воле. Только здесь это ощущается яснее и сразу, в отличие от воли, где все завуалировано под понятия «честь и достоинство», под «законность и компетентность». Здесь прямо и открыто правят две власти: сила и хитрость ментов, против силы и хитрости зэков. Закон здесь не при чем. Он и есть, как дышло — есть сила: «куда повернешь, туда и вышло», а куда повернуть — решает хитрость. Вот этот симбиоз силы и хитрости, наверное, со Столыпинских времен, а возможно и раньше, укоренившийся в местах заключения отверженных обществом людей — и есть исправительно-воспитательно-наказательная система. И в те далекие дни, и в наше время. Вспомнить Достоевского и его «Записки…»

«Что с ним делать? — думал отрядный, — только, только человек начал отходить от своей одиночной замкнутости. Только, вроде, начал смотреть живыми глазами. Посадить его сейчас, значит опять надолго, если не навсегда, закрыть доступ к его характеру и его внутреннему миру. А „сидеть“ ему еще — ого! Натворит он еще делов! Надо бы „разморозить“ его, оттаять. Но как? Да еще эти все понабежали. Сука Погребян позвонил в дежурку, а не сообщил втихаря, как он это делал обычно. Испугался, гад, заложил раньше времени. Ну да ладно, все равно пару пачек придется ему отстегнуть из ментовского общака. Не отстанет, пока не стребует». Отрядник вздохнул.

— Товарищ, подполковник, разрешите провести предварительную беседу с Одинцом, после посещения с ним санчасти. Он тяжело дышит, видите? У него астма. Разрешите, я его свожу к медикам, успокоится, отдышится, тогда, наверное, будет смысл побеседовать. Да, Николай?

— Да, не мешало бы сейчас эуфилин мне вколоть, гражданин начальник. Можно медиков сюда вызвать. Они подтвердят, да и так они знают, что мне нельзя волноваться, я сразу задыхаюсь и психовать начинаю.

— Ты не дуркуй, Коля. Знаем мы твои «психи», — влез опер, — впервые ты пытаешься съехать на своей болезни!

Николай скрипнул зубами, взглянул исподлобья на всех и, не говоря ни слова, без разрешения повернулся и пошел из канцелярии.

— Стой. Вернись. Стоять! — понеслось вслед. Однако, он молча прошел в кубрик, завалился на шконарь, подложил руки под голову. Никто не подошел, никто ничем не поинтересовался. Тишина в кубрике, каждый «занят своим делом», лишь изредка поглядывая в сторону Николая. Захочет — сам расскажет, не захочет — не стоит лезть с расспросами-интересами…

Сегодня, что-то, стоя у окна ночью, вспомнил Наташу. Вспомнилось их знакомство в болоте Дубовок, расстрел магнитофона в дубах. Тогда она заночевала у него дома, а точнее — на сеновале. Они проснулись ночью одновременно, вышли на крышу веранды-сарая. Небо было усыпано звездами, теплая ночь, запах ягод и созревающих яблок пьянил. Обнявшись, они сидели до утра, до рассвета. Разговаривали полушепотом, иногда целовались — легонько или до остановки дыхания. И не было у них секретов друг от друга, и не было больно разгоряченным губам от поцелуев. Молодость, симпатия, романтика… Лишь с рассветом, уснув под одеялом, не слышали они, как завелся во дворе мотоцикл — мама и отец уехали на работу. Проснулись, когда солнце уже палило вовсю. Тело у Наташи с непривычки болело, руки и ноги, словно свинцовые. Но светло и радостно было на душе — рядом спал ее «зверобой», как она вчера ласково, но с уважением его окрестила… «Зверобоем» она его и представила вечером своим родителям, которые приняли его настороженно и даже, казалось, с недовольством. Наташа увела маму на кухню, где что-то долго ей объясняла шепотом, иногда прерываясь, уходя в коридор и вновь возвращаясь на кухню. Сквозь открытую дверь своей спальни, куда она завела его после «представления» предкам, Николай не мог расслышать самого разговора, но догадывался, что речь шла о нем, о ней, о вчерашнем дне, а точнее, о вчерашних сутках, которые они провели вместе. Осторожно встав, окинув взглядом спальню, Николай подошел к столу, на котором лежал фотоальбом, оставленный Наташей ему, чтобы не скучал. Пролистав несколько страниц, услышав очередной всплеск шепчущихся эмоций на кухне, бессовестно вынул одну фотографию, закрыл альбом и бесшумно вышел в коридор. Торт стоял в прихожей на кресле возле телефона, рядом лежали гладиолусы с елочками для Наташиной мамы. Сунув ноги в видавшие виды туфли, Николай тихонько вышел на площадку, бесшумно прикрыв дверь и быстро спустился в подъезд по лестнице, не вызывая лифта и лишь на улице вздохнул с облегчением. Быстро зашагал по двору мимо ватаги молодежи, обосновавшейся на детской площадке и сразу же оборвавшей запев из популярной тогда «Машины времени»…

— Вот он. Вот этот Наташку привел, — явно с издевкой и вызовом указал пальцем на Колю «переросток» с длинными волосами.

«Ишь, хиппи» — подумал Коля, стараясь не смотреть в их сторону и независимой походкой пройти к арке, где светился фонарь, и где сквозь проем были видны огни проезжающих машин.

— Стой, парняга! Есть разговор, — окликнул Николая второй парень с сигаретой во рту и гитарой в руках.- Ты, что ли, нашу Наташу решил закадрить? Говори!

— А что она — ваша? — Николай остановился и понял, что так просто пройти не получится.

Пацаны уже повскакивали с качелей, турников, беседки и с наглым любопытством подступали к нему.

— Да, хороша Наташа, и не ваша! — опять пробасил тот, с гитарой, — а ты кто такой и откуда будешь?

— Из Зеленки я, Коля. А что?

— А то, что Титовских здесь никогда не было и не будет. Ты — первый, ты и последний. Понял?

— Ты что, угрожаешь? — Николай вынул руки из карманов, понял, что драки не избежать, хоть он один против шестерых-семерых…

— Ты, парень, сейчас вали отсюда. Мы первый раз не тронем. Еще раз появишься — уедешь на скорой помощи. А пока иди, пока не наваляли тебе по полной. И запомни, что тебе сказано. Если хочешь — встретимся в субботу на танцах у фонтана. Меня найдешь, я — Карась, а это, — он показал на «лохматого», — Вован. Наташка ему нравится, и она будет его. Так что ты, парень, в пролете. Ну что, до встречи в субботу. Иди по добру, титовский авторитет, пока мы добрые.

Николай несколько секунд постоял, сунул руки в карманы.

— Зачем ждать субботы? Пошли «раз-на-раз» с любым здесь. Я готов.

— О, да ты — герой, мать твою. Ну что ж, сам напросился. Получай!

Лохматый ударил первым. Кулаком в грудь. Не успев вынуть руки из карманов, Николай грохнулся на землю. Но только попытался встать — получил несколько ударов ногами с обеих сторон. Уставший, не выспавшийся, он пытался как-то закрывать голову, но удары сыпались один за другим. Местные, обступив его кругом, не давали ему встать, пока он не свернулся на земле, закрыв голову руками. Пнув на последок еще раз ногой не шевелящегося Николая, ватага вернулась на детскую площадку. Из окон за дракой, а точнее за избиением, наблюдали несколько пар равнодушных глаз… Кое-как отряхнувшись, сплевывая кровавую слюну, Николай поплелся на освещенную улицу. Надо было успеть на автобус до Титовки.

«Ну что ж, суки. В субботу, так в субботу. Быть большой разборке. Надо пацанов собирать, одному не управиться. А вот Вована буду бить один-на-один. При всех ему не прощу, суке.

Домой Николай приехал на последнем автобусе и, не заходя в дом, полез на сеновал. Здесь все напоминало о вчерашней ночи. Коля достал из нагрудного кармана помятую фотографию, включил фонарик. Так, лежа на пахучем сене, смотрел на фото и через открытую дверь на ночное звездное небо, так и уснул.

Тогда он еще не знал, что судьба связала их с Наташей такими сложными нитями, уготовила им такую неразбериху и путаницу чувств, эмоций, такую путаницу отношений. Но это будет потом. Причем, потом — это почти всю их жизнь. Абсолютно разную и абсолютно не связанную друг с другом, но всю жизнь сталкивающую их в самых неожиданных ситуациях, обстоятельствах и местах. Но это будет потом, впереди, в жизни…

Дневальный оторвал его от воспоминаний:

— Коляныч, тебе к хозяину. Походу, «крестить» будут. Торпеды готовить?

— Не надо, так что-нибудь загоните. По «дороге»…

«Торпеды» в заднем проходе — это завернутые по двадцать штук и запаянные в целлофан, сигареты, которые проносили зэки в штрафной изолятор в себе, так как в ШИЗО курить не давали — запрещено. «Торпедироваться» Николай не хотел, лучше бросить курить, чем рвать задницу, думал он, хоть будет повод бросить курить, идя на КП. В «локалке» уже ждали контролеры, равнодушно окинув его взглядом, приказали идти на КП. По дороге завели на санчасть. Медсестра, пряча глаза, молча выписала «годен и здоров для водворения в штрафной изолятор», хотя знала, что он инвалид. Молча, чуть ли не скрипя зубами, с третьей попытки попала в вену, введя двадцать кубиков эуфиллина. Как оправдание за свой, не совсем медицинский, поступок — наложила на рану от укола большущий кусок ваты, смоченной спиртозаменителем и заклеила пластырем. Так и повели на КП. Начальника колонии еще не было, Николая посадили в «стакан» — камеру, размером один метр на один метр, перед этим обыскав, изъяв сигареты и зажигалку. Молодой рыжий контролер, поводя носом, внимательно всматривался в глаза Николая, приближая свое конопатое лицо к лицу осужденного. Он учуял знакомый запах спирта, но даже не веря в такую удачу — поймать зэка «под градусом». Как только ушли контролеры, приведшие Николая из жилой зоны, рыжий контролер, дежуривший на КП, и решив, что премия или, как минимум, благодарность, у него в кармане, приступил к «эксперименту»:

— Подойди к решетке, — скомандовал он, присевшему в углу стакана, Николаю.- Подойди и дыхни.

Николай все понял сразу. Состроив смиренную и жалобную физиономию, он рукавом согнутой в локте руки пытался «прикрыть рот» от запаха спирта. Контролер, казалось, стал еще рыжее от нахлынувшей удачи.

— Ты че, гад, еще и нажрался браги? Старый, да ты совсем охренел! Во, бля, дает! Набухался! — контролер заводил сам себя, — а где остатки браги? Все выпил? С кем пил? Кто сахара дал? Кто дрожжи загнал? — Контролер не унимался, а Николай сделал вид, что испуган прозорливостью молодого старшины.

— Слышь, командир, кончай чудить, а? Тебе ж за меня грамоту не дадут. Зря спалишь старого. Не кипиши, а?! Что тебе стоит?

— Ах ты, сука! Еще будешь здесь хлебало открывать? Щас на ласточку раздерем во дворике. Подожди, подожди, вон хозяин идет. Будет тебе сейчас и грамота, и медаль. Готовься!…

Увидев в окно подходящих офицеров, старшина на себе амуницию, форму, и с гордым и радостным видом поспешил навстречу с докладом. О чем и как он докладывал, Николай не слышал, но через короткое время к стакану подлетели двое контролеров, ДПНК (дежурный помощник начальника колонии), грубо вытянули его из стакана, нацепили наручники за спиной и ввели в «дежурку». За пультом сидел начальник колонии, сбоку ещё несколько офицеров, встревоженно и зло глядя на Николая.

— Дежурного врача, — скомандовал полковник, и ДПНК бросился звонить в санчасть.

— Врача нет, товарищ полковник. Есть только медсестра, — доложил ДПНК.

— Какого х…, а где он? Ладно, потом разберемся, медсестру сюда и фельдшера. Ну, — уставившись на Николая, спросил полковник, — ты где ж успел харю залить? И драку устроить?

Николай молча стоял у порога, глаза его усмехались. ДПНК вплотную подошел:

— Дыхни!

Николай дыхнул. ДПНК недоуменно взглянул на старшину, потом на начальника колонии.

— Еще раз дыхни!

Николай еще раз дыхнул. И, не выдержав, заулыбался. В окно он увидел, как на КП семенит в белом халате медсестра в сопровождении фельдшера.

— Ты чего тащишься? Где пил, с кем пил, что пил, где остатки? Колись. Хуже будет. Сгною тебя на «киче», охотник! — Хозяин терял терпение, черные с проседью усы начинали, казалось, шевелиться.

«Вот- подумал Николай, — бывший зам по режимно-оперативной работе, а ныне начальник колонии, своими усами и пугал бедолаг-зэков, да и своих подчиненных. Говорят, когда у него „усы шевелятся“, это признак того, что он в бешенстве, и что за этим последует, предугадать сложно».

— Гражданин начальник, я не пил ничего запрещенного, чес слово, — Николай специально затягивал время.- Только кисель с утреца, да и то полкругаля. А за что мне наручники одели? Преступник я разве?

— А кто ты, «мокрушник»? Не преступник? Так что ты здесь делаешь? Иди домой! — начальник говорил тихо, глаза почернели то ли от злости, то ли от наглости зэка.- Не скажешь, где, с кем и что пил — сутки в карцере будешь сидеть в наручниках. Без еды и воды.

На КП влетела медсестра и фельдшер. Медсестра уставилась немигающими, готовыми расплакаться в любую секунду, глазами на хозяина, фельдшер замер у порога.

— Был он у вас на освидетельствовании? — спросил начальник, не глядя на медсестру.

— Товарищ полковник, Игорь Иванович. Начмеда нет — за зоной. Врач ушел на ШИЗО. Я одна осталась, а тут этого привели. Я сказала контролерам, что у него астма и сердце, что ему нельзя в ШИЗО. Но контролеры сказали, что это приказ опера, и вы о нем знаете. Поэтому я и написала, что ему можно в ШИЗО. И он же молчал, не сказал, что ему плохо.

— При чем тут плохо? — Заорал начальник, — какое сердце, какая астма? Если он бухой, а вы этого не увидели. Поразгоняю я ваш курятник к е… матери, — продолжал начальник, — зэк пьяный, а доктора не видят, не чуют, не знают. Ищите начмеда, ко мне… — Он встал и собирался уже уходить, — и этого ко мне!

— Гражданин начальник, разрешите обратиться, — Николай сделал шаг вперед, — прикажите снять наручники. Я, наверное, знаю в чем дело и почему кипишь. Здесь нет никого виноватого, кроме вон того рыжего контролера.- Николай головой показал на стоящего поодаль с дубинкой низкорослого щуплого старшину. Тот опять резко покраснел, поправил берет и зло уставился на Николая.

— Что ты хочешь сказать? — начальник остановился у дверей.

— Я не пил ничего спиртного уже около года. А запах идет у меня не изо рта, а из другого места. Пусть контролер еще раз понюхает… — Увидев, что и начальник колонии побагровел, и усы стали уже почти вертикально, Николай поспешил уточнить, — не из того места, гражданин начальник, что все подумали. У меня спирт в рукаве, а руки за спиной в наручниках…

Первым пришел в себя фельдшер. Он присутствовал, когда делали укол. Медсестра не могла нащупать и попасть в вену. Потому обильно смазывала руку Николая до и после нескольких безуспешных попыток ввести лекарство. Да и большой кусок ваты, прикрепленный к последней ранке липкой лентой, был так смочен, что с него капало. Фельдшер подскочил к Николаю и спешно устроился у него за спиной.

— Точно, спиртом пахнет, гражданин начальник, — отрапортовал он и не успел закончить.

— Вон отсюда! Вы что, ох..ли. что ли? — Заорал начальник, — он же прикалывается, а вы ему жопу нюхаете. Его — в клетку, а все остальные — Ко мне. Я сейчас всех напою. И накормлю.

— Товарищ полковник, подождите, я сейчас все объясню, — взмолился фельдшер.

— Пошел вон отсюда, придурок, — прорычал начальник, — сам, наверное, еще не оклемался после вчерашнего. Всех поразгоняю к гребаной матери. ДПНК, где начмед? Замполита ко мне. Этого, — начальник указал на Николая, — на анализ крови. Обшмонать весь второй сектор, брагу найти хоть из-под земли. Все заточки, приемники, чайники — изъять все. Совсем распоясались. Перевернуть все: линолеумы, картинки, сушилки, цветники. Если не найдете брагу — пеняйте на себя…

Николай перестал улыбаться.

— Гражданин начальник, не надо кипиша. Действительно, у меня спиртом смазаны руки, которые за спиной у меня в наручниках. Там же и вата со спиртом. Вот они только что кололи мне эуфиллин в присутствии двух контролеров и фельдшера. Никто ничего не пил, и брагу я не пил и не пью никогда. Прикажите отстегнуть наручники, я прошу уже полчаса, гражданин Игорь Иванович!…

— Отстегните ему наручники. Покажи руки, — растерянно приказал полковник.

Подскочивший контролер непозволительно долго возился с наручниками, красный, вспотевший.

— Да он сам, наверное, с бодуна, этот контролер, гражданин начальник, — с издевкой, но сделав испуганно-удивленные глаза, проговорил Николай, — от него одеколоном несет, как из парикмахерской.

— Молчи, Одинец, — начальник пристально посмотрел на ставшего, как свекла, старшину, — подойдите сюда. Зачем вы разыграли эту комедию?

— Я ее не разыгрывал, — уже серьезно, сузив глаза, сжав губы и прямо в глаза уставившись на начальника колонии, тихо, но внятно сказал Николай.- Вот из-за таких дуболомов, как этот старшина, и создается авторитет правоохранительных органов и всей вашей системы в целом. Я простой мужик, но здесь — я особо опасный преступник, как окрестил меня суд от имени государства. Сидеть мне еще до смерти. Чего мне кипишить, кого мне бояться, с какого рожна прогибаться? Мне не светит ни УДО, ни мудо. Я не хочу ни с вами, ни с кем «рамсить». Кто просил под жилетку — тот и должен получить заказанное. Меня сегодня придурок нах.. послал — вот и получил. И по понятиям, и по мужски — я прав. За что меня в ШИЗО? Это не детский сад. Это зона. Здесь все преступники: и мы, и вы. Мы перед законом, вы перед Богом. За что издеваетесь? За что этот молокосос после вашего ухода меня хотел на ласточку растянуть? За что наручники одели? За что медсестра дала заключение, что меня в ШИЗО по состоянию здоровья можно, хотя, только что сказала, что знала о том, что нельзя? Это ее контролеры под опером принудили! За что меня в стакане продержали, и много-много чего вот эти подлецы мутят, гражданин начальник. Спросите у ваших шестерок, я говорить здесь не буду, но и оставлять так этого не хочу. Неудивительно, Игорь Иванович, если этому полупокеру кирпич в секторе с неба на берет упадет или в той шоколадке, что он отшмонал или выклянчил после шмона, стрихнин обнаружат после его смерти. Я не отвечаю за него, так как он подлец, не спросил, не поинтересовался: как у тебя, старый, сердце, как ты без курева в стакане? А мои сигареты у него в кармане. Пусть покажет, что у него в правом кармане брюк! Сами увидите. Я курю красный «Минск», там еще синяя зажигалка. Если он, салапет, отшмонал у меня при обыске, где должны лежать сигареты: у него в кармане? Я всю жизнь был руководителем, я бы его уже сегодня выгнал из органов, он мразь и мародер. Кроме того, я же свидетель! Смотрите, сколько людей в рабочее время заняты тем, что пытаются определить у меня запах, извините, за спиной. Вы-то, Игорь Иванович, должны понимать, сколько бы вы не старались, а вот из-за таких тупоголовых все к чертям. Разве я не прав? — Николай обвел взглядом притихших присутствующих.- Я все сказал, теперь можете и судить, и садить — дальше все равно некуда. А если по беспределу начнете поступать, такого же ответа и ждите.- Николай отступил шаг назад и уставился в окно.

Хозяин молча вышел из КП, пошел к себе наверх, бросив сухо:

— Одинца в сектор. Пока. Там видно будет. Ко мне доктора, замполита и начоперотдела. Сам дойдешь? — Спросил ДПНК, не глядя в глаза Николаю. Тот молча повернулся, подошел к испуганному старшине и бесцеремонно вытянул у изумленного контролера из кармана пачку «Минск», показал ДПНК, что внутри пачки находится зажигалка. Никто, кроме Николая, не знал, как она там оказалась, но ДПНК, глядя на контролера, заскрежетал зубами, отчего тот весь обмяк, съежился и стал поправлять на себе форму. Остальные: кто с осуждением, кто с любопытством, кто со злорадством, а кто с открытой ненавистью смотрели через окно на удаляющуюся фигуру Николая, который, ссутулясь, руки за спину, шел к жилой зоне, еле сдерживая гнев — взрыв гнева и ярости душил его. В глазах его стояли глаза волчицы — откровенно вызывающие, смелые, сильные и ее открытый оскал: «не шути».

* * *

Волчица, перемахнув через флажки по следам волка и волчонка — их сына, ведущего уже достаточно самостоятельный образ жизни, устремилась в погоню за ним. Опасность осталось позади, однако, по запаху на снегу и изредка попадающимся капелькам крови, она понимала, что волк далеко не сможет идти на махах и поэтому, спасаться от возможной погони, надо уходить за реку. Догнав, отдыхающих на окраине большого леса перед поймой реки, волков, волчица, не останавливаясь, но уже шагом повела их к реке. Осторожно ступая след в след, проходя под нависшими лапами елей, под согнутыми ветвями ивняка, по высокой траве и камышу, она вывела волков к берегу ровно там, где и планировала перейти по льду реку. На том берегу глубокий ров от паводковой вешней воды уходил от опушки заболоченного леса к реке. Перейдя по льду реку, волки к вечеру были глубоко в лесу и остановились лишь, когда уже совсем стемнело. Погони не было, но и не вернулись, не нашлись остававшиеся в окладе другие волки. Волк и волчица знали, что они уже не вернутся к ним. Молодой волк, у которого там оставались его братья и подруга, с наступлением морозной ночи, ушел от матери с отцом, и вскоре они услышали его протяжный высокий вой. Ответа ему не было, а вой становился все выше и выше, чуть не переходящий то ли в подвзвизг, то ли в подтявкивание, то ли в плач. Эхо разносило этот плач по морозному, потрескивающему лесу, холодные яркие звезды и сонная луна равнодушно внимали волчьему вою. Звери настороженно водили ушами и бесшумно уходили подальше от траурной песни. Волчонок вернулся лишь под утро и прилег к матери, которая лишь оскалила зубы, но не укусила и не прогнала. Она разрешила взрослому сыну прижаться к ней, согреться и уснуть. Чуть поодаль лежал волк. Он спал. Голодный, раненый, измученный и обессиленный, свернувшись, он спал, хотя, чутко водил ушами при приближении волчонка и вздрагивал от щелчков коры дерева на морозе, слегка пригретой дневным весенним солнышком. Лишь стали меркнуть звезды, волчица поднялась с лежки, толкнула мордой притихшего волчонка. Нужно было идти на охоту. Идти вдвоем по глубокому снегу. Нужно было обязательно найти добычу — силы были на исходе. По пути к месту лежки они несколько раз пересекали кабаньи тропы. Следы были свежими, и волчица отметила, что на одной тропе было достаточно много следов молодых поросят. Их-то и решила попробовать выследить опытная волчица. Она знала, что в эту пору старые опытные свиноматки бросали табуны, отгоняя от себя своих, уже считавшихся взрослыми, чад. Свиноматки готовились к мартовскому опоросу — уходили в глухие безветренные ельники. Покидали до глубокой весны, и даже до начала лета, свои стада. Ведь и секачи, чего греха таить, не погулявшие свиньи, голодные после зимы, могут просто сожрать маленьких полосатых поросят, если мамка не сможет их отстоять. Да и волки идут за табунами в поисках ослабленных, раненных, изголодавшихся кабанов или поросят. Потому и уходя из стада, свиноматки на опорос, оставляя стадо без опытного вожака, коим у кабанов являются свиноматки.

Этим и решила воспользоваться волчица. Снег глубокий, безкормица, свиньи-вожаки отделились, секачи недосягаемы, поэтому нужно использовать шанс отбить у табуна поросенка. А уж расправиться с ним — это не проблема, тем более, с таким крепким, хоть и исхудавшим и голодным помощником-сыном. Еще в прошлом году она приносила им на забаву живых: то поросенка, то собаку из деревни, на крайний случай зайца или злого барсука. Так учила она их, своих деток, играясь — выживать, играясь — убивать, чтобы жить. Сейчас один единственный ее сын умел сам находить и добывать себе пищу, но жил в стае с родителями и чужими волками, прибившимися к ним по разным причинам, в основном из-за гибели собратьев от руки человека. Но сегодня день выдался особенный. Истощенным от голода, мороза, снега, ослабленным брачными играми, двум волкам необходимо было добыть серьезную добычу. Не исключалась и погоня за ними людей, не исключалась драка и с другой стаей волков, которые замыкая свой недельный поход в сотню километров, вот-вот должны были вернуться в свой лес. Волчица интуитивно знала, что вся ответственность за сохранение остатков их стаи теперь легла на нее. Остановившись у лежащего в снегу, спящего волка, она не подошла и не лизнула его. Не пожалела, не подбодрила его. Такова она была с рождения — строгая, неприступная, замкнутая в себе, но сильная и волевая волчица. Постояв немного, уставившись открытым долгим взглядом куда-то вдаль и замерев, словно, прислушиваясь к каким-то своим сокровенным мыслям, волчица вдруг взглянула на притихшего волчонка, приглашая его последовать за собой, легко «поплыла по снегу», осторожно и бесшумно ныряя под нависшие лапы елей. Не обращая внимание на свежие следы зайцев, тетеревов, рябчиков, не обращая внимание на, изредка попискивающие, звуки из-под снега мышей, волчица шла против ветра, ища тропу или место дневки диких кабанов, которые они, судя по всему, уже должны были выбрать. Тогда по месту можно определить и стратегию и тактику добычи зазевавшегося трофея. Главное — внезапность и быстрота. На волчонка она не надеялась, но его присутствие бодрило, придавало сил и уверенности. А он то и дело отставал, увлекшись выкапыванием мыши или погоней за сорвавшимся зайцем. Тогда, получив серьезный укус за шею, взвизгнул и больше от матери не отставал и шел ровно за ней след в след. И вот наконец-то волчица услышала знакомый до рези в желудке запах стада диких кабанов. Запах разрытой под снегом в поисках корешков земли, запах кабаньей мочи, шерсти, запах дыхания десятков легких. Это было стадо, которое пришло с кормежки на дневку. Сытые кабаны разбрелись по лесу в отсутствие самки-вожака. Каждый, пытаясь показать свою значимость, ложился отдельно, «рухкая» и повизгивая, прогоняя приближающегося друга или родственника. Два десятка кабанов, среди которых большинство было «сеголетки», то есть прошлой весны рождения, расположились на дневку на краю густого ельника, смыкающегося с редколесным логом. С одной стороны, в густом ельнике, было безветренно, тихо. Густой толстый слой иглицы под снегом не замерз, и легко разрывался кабаньим рылом так, что приготовить себе лежку-окоп было легким трудом и приятным занятием. С другой стороны — редкий лог хорошо просматривался и, в случае опасности, преодолеть его можно было быстро, или, наоборот, тихо и скрытно уйти густым ельником. То, что они не видели друг друга, кабаны и не догадывались, тихонько сопя и изредка хрюкая, готовя себе место для дневного отдыха там, где им проще и легче. Начинало сереть, мороз крепчал, и кабаны торопились побыстрее вырыть себе логово и улечься в мягкую подстилку…

Волчица замерла, потянула воздух. Оглянулась. Волчонок, подрагивая от возбуждения, стоял позади и внимательно следил за матерью. Наступало время охоты, волчонок знал это. Ни раз он участвовал и в облавах, и в засадах, и в загонах. Но в большинстве случаев, в качестве загонщика или специально отвлекающего преследователя, когда более опытные и сильные волки со свежими силами сидели в засаде, ожидая своего часа и главного часа для стаи — непосредственно нападения и добычи зверя. Сегодня ему, наверное, доведется самому первому впиться в шею поросенку и заставить его упасть и биться в судорогах. Почувствовать вкус и запах горячей крови во рту, вперемешку с шерстью. Сегодня он, голодный и ослабленный, докажет матери, что он уже взрослый волк и она на него сможет положиться. И как хочется ему броситься туда — вперед, откуда слышен хруст ломанных веток, сопение кабанов доносится такой терпкий запах стада. Но мать стоит, замерев, а ее нужно слушать, иначе расплата будет и жестокой и скоропалительной. И он ждал. Волчица шаг за шагом, непрерывно останавливаясь и прислушиваясь, подходила к стаду из-под ветра. Кабаны ни о чем не подозревали, многие уже улеглись, некоторые все еще рыли себе лежбище или отошли от стада в болото, пытаясь вырыть в незамерзающем торфянике вкусные корешки, или найти гроздочку ягод на кочке под снегом, не собранную на зиму вездесущими рябчиками или глухарями.

Волчица увидела стадо. Сейчас, обойдя под ветер табун и подойдя к нему вплотную вдоль кромки ельника, она уже могла различить, кто, где, как приспособился к дневке. Бросаться в табун нельзя. Рассвирепевшие кабаны бросятся на помощь, погибающему и визжащему поросенку. А вот пугнуть табун, а затем догнать и задавить зазевавшегося подсвинка — это и есть успех охоты и только так можно добиться удачи. Осмотрев внимательно стадо и обнаружив, что несколько подсвинков улеглись отдельной группой чуть поодаль, волчица приняла решение. Она повернулась назад, прошла к волчонку и стала позади него. И он понял это, как сигнал к атаке. Задрожав, сглотнув слюну, волк, прижав уши, стал подкрадываться к табуну, забыв про мать. А она, словно тень, стала подкрадываться из-под ветра к трем подсвинкам-сеголеткам, лежащим чуть в стороне на кромке густого ельника. Когда до поросят оставалось не более десяти прыжков, волчица уже выбрала себе цель. Молодой поросенок, весом с волчицу, лежал спиной к ней, глубоко зарывшись в снег, в подстилку. Изредка над снегом показывались уши и опять исчезали. Уставший, он боролся со снов и вот-вот готов был уснуть. Что творилось вокруг, он не видел; подняв голову, замечал, спящих впереди себя, других кабанов, и не подозревал он о грозящей с тыла ему опасности, так как ветер был как раз в сторону ельника, откуда подкрадывалась волчица.

Молодой волк также выбрал себе цель. Прямо по центру, расположившегося табуна, стоял и медленно рыл под снегом мох и иглицу дикий кабан побольше, чем рядом лежащие подсвинки. Именно своей независимостью, упитанными боками и грозным сопением привлек к себе внимание волка этот кабан. Да и клыки у кабана были намного меньше тех, что были у взрослого секача, которого они вначале зимы захватили всей стаей, помучавшись с середины ночи до рассвета. Тогда изодранный секач своими клыками одному волку вспорол брюхо, и того потом пришлось загрызть насмерть своими же собратьями, чтобы не скулил и не мучился. Второму волку секач тогда откусил лапу, еще одному прополоснул клыками ляжку. Но та добыча стоила жертв. Кабана они тогда съели только за три дня. И потом еще неделю лежали на одном месте, не имея никакого желания двигаться в поход или на поиски питания. Этот же кабан был намного меньше того, и волк решил сразу наброситься на него с боку, вцепиться ему в шею за ухом, прокусить клыками кожу и добраться до артерии, по которой струится кровь. Так он душил поросят, так он загрыз несколько собак, так он убивал молодых косуль. Так в прошлый раз его отец-вожак стаи убил того секача, которого мать держала сзади за пах, а двое других волков сумели вцепиться кабану за голову. Один за лыч, второй за щеку и глаз. Тогда отец бросился сбоку, вцепился в лохматую щетинистую шею и насел на, упавшего на бок, кабана, и так сжимал челюсти до тех пор, пока волчица не выдрала кусок мяса с кожей из живота кабана и тут же стала вырывать кишки, а все остальные волки рвали и кромсали бока, спину и голову, бьющегося в агонии, секача. И молодой волк, гонимый голодом и охотничьим азартом, бросился на намеченную цель, огромными прыжками преодолевая расстояние, вздымая фонтаны брызг из снега. Кабан заметил его, громко фыркнул и приготовился к бою. Другие кабаны, услышав сигнал тревоги, повскакивали с мест лежек и стали нервно сопеть, грозно выпуская гортанные звуки и озираясь по сторонам. Заметив несущегося волка, кабаны бросились, кто в рассыпную, кто на волка. Не обращая внимания на, мечущихся по сторонам, кабанов, волк прыжками приближался к изготовившемуся кабану…

Волчица, тем временем, успела подползти к подсвинкам. Когда в табуне произошел переполох, и, лежащий к ней спиной, подсвинок вскочил и прыгнул в спасительный, казалось, для него ельник, там его уже ждала волчица. Пропустив его, она тут же вцепилась ему в ляжку повыше коленного сустава и повисла, сжимая челюсти. Шкура, мышцы и сухожилия были быстро разорваны мощными клыками. Поросенок заверещал, но никто ему не бросился на помощь — матери не было рядом, а другие кабаны были заняты — спасались в панике от волков. Поросенок затормозил, пытаясь с разворота укусить волчицу. Но, ловкая и верткая, она сумела выпустить прокушенную ногу, отпрыгнуть в сторону и, совершив новый прыжок, уцепиться оскалившемуся поросенку за рыло. Сжимая челюсти, она чувствовала, как дробятся его кости и, почувствовав вкус крови, вновь отпустила его. Сделав круг вокруг сидящего на заду поросенка она неожиданно бросилась на него сбоку. Сбив его на бок и вцепившись ему в горло, она все глубже вонзала клыки и все сильнее сжимала челюсти. Несколько ударов копытами по животу и бокам она пропустила, Но, не смотря на сильную боль, продолжала сжимать челюсти до тех пор, пока задыхающийся поросенок не затих. И тут она услышала недалеко визг своего волчонка. Бросив бьющегося в агонии поросенка, волчица помчалась на помощь. Трое взрослых кабанов «взяли в круг» волчонка, который был уже ранен и, оскалившись, пытался прорваться сквозь кольцо. Но, как только он, припадая на переднюю лапу, делал рывок в сторону, путь ему преграждали ощетинившиеся, с выпученными глазами и грозно открытыми пастями, наполненными пеной и слюной, дикие кабаны. Глубокий снег не позволял волку сманеврировать, и он отскакивал назад, где на него набрасывался очередной кабан. Положение его было критическим. Еще несколько мгновений и, если один из кабанов сумеет ухватить его зубами за шкуру, то два других непременно разорвут его на куски. Шарахаясь из стороны в сторону и назад, волк, раненный и избитый, еле уворачивался от, по очереди прыгающих на него, секачей. Но вырваться не мог, опасаясь быть схваченным длиннорылыми мордами с острыми клыками за бок, что означало неминуемую смерть. Волчица набросилась на первого, ближайшего к ней, кабана, запрыгнув ему на спину и уцепившись в холку. Ошарашенные в первый миг кабаны, ухнув, бросились в стороны убегать. Волчонок, оказавшись вне опасности, бросился на, волочащего на спине мать, кабана и уцепился ему, как учила мать, в сухожилие задней ноги. Кабан сразу же сел, пытаясь с разворота зацепить клыками волчонка, но тот отскочил и начал делать круг для второго прыжка. Волчица же, уцепившись в хребет кабана, была для него недосягаема. Своими мощными зубами добиралась до позвоночника, перекусывая его верхние отростки, нанося неимоверную боль взбешенному кабану. Пытаясь сбить волчицу, кабан упал на бок, но волчонок тут же уцепился ему в пах, вырывая куски кожи с шерстью. Кровь брызнула на месте вырванных лоскутов. Кабан, сбросив волчицу и таща не слушающуюся заднюю ногу с перекушенным сухожилием, пытался уйти от гибели, от острых зубов и мощных челюстей, но волчица бросилась ему на морду, намертво уцепившись зубами в лыч кабана и все сильнее сжимая челюсти. Кабан вертел головой, размахивая, намертво уцепившейся, волчицей, а волчонок, опьяненный присутствием матери, запахом крови, вновь уцепился в живот и, наконец, вырвал большой кусок кожи вместе с жиром. Кровь фонтаном рванула из раны, кабан сел, а волчица не дала ему возможности отогнать волчонка. А тот бросился на загривок, где виднелась кровь от укусов матери и, вцепившись зубами, начал рвать мясо и шкуру на загривке, пока не вырвал кусок почти до позвоночника. Кабан пытался вырвался, ревел и хрипел, но волчица не разжимала зубов и из последних сил держала кабана за голову, давая волчонку возможность до конца довести начатое. И вот, наконец, они разом отпрыгнули от кабана. Тот, шатаясь, сделал несколько шагов и повалился на снег, пытаясь приподняться и идти дальше, уходить от смерти. Об атаке уже не могли быть и речи — раздробленный нос, порванный живот, из которого вот-вот выпадут кишки, поврежденный позвоночник и двое волков, тяжело дышали с высунутыми языками в крови — это был конец. Сделав несколько пугающих движений окровавленным рылом, дико выпучив глаза, кабан пытался безуспешно встать и спастись бегством. Но лишь он встал на ноги, как волки тут же с двух сторон бросались на него, молча и сосредоточенно вонзая свои зубы ему в бока, в шею, в ляжки, хватая за хвост и сухожилия. Отпора кабан дать уже не мог, силы оставили его, а острая боль сковала тело. Волки перестали атаковать, ходили вокруг и ждали, когда кабан рухнет, истекший кровью. И лишь, когда кабан упал на бок, оба волка набросились на него и, не обращая внимание на судорожные удары копыт, вспороли ему живот и стали наслаждаться горячими и парящими на морозе внутренностями. Рыча друг на друга, они большими кусками отрывали жир, органы и, торопясь и давясь, проглатывали кровяные куски, не замечая подошедшего хромого волка. Он остановился в нескольких шагах и зарычал. Волчица и волчонок, поджав хвосты, бросились в стороны, волк медленно подошел к кабану и лег прямо на кровавый снег, облизывая свежую кровь с оголившихся костей нутра. Это была и его добыча, все это знали и послушно и терпеливо смотрели на раненного вожака. Съев большими кусками печень и оторвав большой кусок жира, волк ползком отодвинулся от туши, приглашая продолжить пир свою семью. Через несколько минут над кровавым местом кружили вороны, а к обеду полкабана было съедено прямо со шкуркой и ребрами. Спинная часть закопана в снег, растолстевшей непомерно, волчицей. Поросенка, добытого волчицей, пришлось тоже затащить под елочку, хотя, и там его доставали вездесущие падальщики — вороны. Волки уже не обращали на них внимание. Волк и волчонок спали в кабаньей лежке, прижавшись спинами друг к другу, волчица лежала на снегу, положив морду на передние лапы. Немигающие глаза ее смотрели спокойно и, казалось, задумчиво куда-то вдаль. О чем она думала — не знает никто и никогда не узнает.

* * *

Ближе к вечеру Николая вызвали в санчасть. Померяв давление, взяв кровь из пальца, послушав дыхание определили диагноз: обострение заболевания, плохой анализ крови — нужно срочно ехать на РБ или ложиться здесь в больничку. Другого варианта не было. Николай понял, что его «прячут» до выяснения и не стал отказываться, тем более, что здоровье действительно подводило — уже больше двух недель он практически не спал. Переодевшись в пижаму, пошел в указанную палату, забрался на свободное на втором ярусе в углу место, улегся, осматривая больных. Внизу отдыхал цыган Петруха; рядом — повар из столовой, Леха, храпел и не реагировал на толчки и пинки — суровая доза «аминазина» после какого-то ЧП, о чем еще толком никто не знал, определила ему сон, как минимум до завтрашнего утра. Дальше лежали, сидели, отдыхали так знакомые наглядно зэки из зоны.

— Чего Леху-то накачали? — Спросил Николай у цыгана.

Тот хитро сощурился:

— Да не знаю. Вроде, делов натворил в столовой. Петуха жарил в подсобке!

— Да ну нафиг! Че, совсем обурел Леха, место нашел для сношения! Не может быть!

— Да, вроде, кум его там прижучил.

Леха спал, поинтересоваться у него не было возможности. Да и время уже позднее.

— Пошли, Петруха, курнем, — предложил цыгану.

— Да не время, Коляныч, Здесь по расписанию курить надо!

— Да ну, что, опять режим?

— Да я пробовал что-то сделать — бесполезно, только себе давление поднял. Суки-санитары тут же начмеду стучат.

Николай встал, слез со шконаря, взял пачку «Минска», пошел на выход. Дверь была заперта на ключ, через стекло с другой стороны смотрел и улыбался дневальный-санитар.

— Открой, курить иду.

— Еще пять минут. Не положено.

— Открой, сволочь, ты что мусорское здесь навязываешь, гнида, — прорычал Николай.

— А ты не указывай. Мое дело открывать по расписанию, а не слушать таких, как ты, — из-за закрытых дверей огрызался зэк-санитар.

— У-у-у, сука. Че творишь? Как жить будешь, гад? Пять минут — это что, срок? Открывай двери, гадина, — заорал Николай.

Дневальный быстро испарился и через несколько минут примчались контролеры, за ними следом медсестра и начмед.

— Ты чего опять буянишь? В ШИЗО захотел? Сейчас акт составлю, — скривился один из контролеров.

— Пошли, Николай. Тебе нужно нервы успокоить. Укол получишь — до завтра проспишь, а потом будем разбираться, — начмед вышел вперед и спокойным голосом продолжал увещевать, — укол неболючий, а тебе, от греха подальше, на пользу пойдет. Не выкобенивайся, говорю тебе, как врач — так будет лучше.

Николай постоял немного, посмотрел. Двери закрыты, контролеры наготове, стукач-санитар прячется позади, медсестра уже держит шприц.

— А, мать его за ногу. Колите, может, и вправду трохи подкрепит, протащит. Только долбаните еще чего от сердца, а то и крякну, неровен час.

— Не беспокойся, все будет в норме, — заверил начмед.

Дверь открыл своим ключом. Первыми вошли контролеры, за ними начмед и медсестра. Вогнала набранный шприц в, приготовленную для такой цели, ягодицу. Вернувшись в палату, покурив предварительно в туалете, Николай почувствовал, что ноги подгибаются, лица стали однообразными, тусклыми; едва расстелив свое одеяло и вскарабкавшись на второй ярус, провалился в глубокий, тяжелый, «аминазиновый» сон, а, может, и «галоперидоловый».

Проснулся только к обеду следующего дня. Голова болит, тело ломит, во рту сухота, жажда нестерпимая. Кое-как поднялся со шконаря — штормило, продол качало под ногами, слабость во всем теле.

— Пацаны, сколько я проспал? — Язык не слушался.

— Нормально, Коляныч. Почти сутки. Тебя ночью ингалятором прыскали, ты задохнуться уже, вроде, хотел.

— Ладно. От души, спасибо.- Пробурчал Николай.

— Не отделаешься. Наливай. Да ладно, — увидев, что Николай растерянно глянул на свою тумбочку, пацаны заулыбались, — чиф готов. Делай, Коляныч. С пробуждением. Ишь как тебя крепит, — протянул кругаль горячего яда-чифа.

Степенно пуская по кругу кругаль, распили с конфеткой чай, молча, покрякивая от удовольствия.

— Ну что, Леха, так за что тебя? — спросил Николай у поваренка.

— Да так, менты хотят на мороз поставить, — Леха скривился.- Я не виноват.

Леха отсидел уже семь лет с малолетки за соучастие в убийстве. Николай вспомнил, как, находясь на судебно-психиатрической экспертизе, пересекался с его подельником, который уже пять лет доказывал, что убийство совершил в состоянии аффекта. Почти год назад следователь генпрокуратуры объявил Николаю, что его отправляют в психиатрическую клинику на экспертизу с целью получения ответа на вопрос: был ли он в состоянии аффекта и вменяем на момент совершения преступления. Адвоката, как всегда, не было, И Николай особо не задумываясь, дал согласие и подписал нужные документы. И сразу же в два часа ночи, как было принято в тюрьме, его подняли. А точнее, лязгнули засовы-тормоза дверей, и один из трех конвоиров громко крикнул: «Одинец, на выход. С вещами». Пацаны не спали, по очереди пожали руку молча, отводя в сторону глаза.

Николай подобрал, уже скрученную, «вату» (матрац), кещар в другую руку и перешагнул порог. Начинался этап.

В подвале тюрьмы, в отстойнике, уже было набито полно народу. Дым сигарет скрывал лица этапируемых: кого куда. Кто-то на суд, кто-то в другую тюрьму, кто в зону, кто, как Николай, на больничку. Ближе к утру вызвали на шмон — полный обыск. В отдельной комнате нужно наголо раздеться, пройти через металлоискатель, показать открытый рот, высунутый язык, и, повернувшись голым задом к конвоиру, вытянув руки вперед, присесть три раза — на всякий случай, если есть «торпеды», они должны, якобы, при этом выскочить естественным путем. Вся одежда при этом прощупывалась, включая грязные носки, трусы. Из каблуков ботинок безжалостно выдергивались супинаторы, если они у кого чудом сохранились. Все личные вещи из сумок-кешаров тщательно осматривались, включая конфеты, с которых срывались обертки, сигареты, которые вытаскивались из пачек и складывались россыпью в пакет, чай протыкали шилом, хлеб разламывали или тоже протыкали — изымалось все режущее и колющее, за исключением одноразовых станков. К вещам подводили собаку искать наркоту. После шмона, подгоняемые охраной, зэки спешно одевались, частот одевая шиворот на выворот свои майки, трусы, носки; вещи в беспорядке засовывались в сумки, а самих зэков переводили в другой бокс — отстойник. Перед погрузкой в автозак всех вывели на «продол». Откуда, сначала назвав фамилию и услышав от зэка в ответ имя и отчество, адрес последнего проживания, статью (и если есть — срок), выводили бегом в стоящие на площадке автозаки, окруженные охраной с автоматами и, злобно рвущимися с поводков, собаками. В автозак загоняли вдвое больше людей, чем положено было для имеющихся там клеток. Забив до отказа одну машину, запирали клетки внутри машин, заходили три человека охраны в машину и закрывали е изнутри. Через час, когда погрузка была завершена, автозаки двинулись на вокзал. Духота невыносимая, теснота. Пот капает, от сигаретного дыма слезятся глаза. Окошек и люков, конечно, нет. На вокзале еще почти час стоянка с закрытыми дверями, только слышен лязг проезжающих мимо вагонов, лай милицейских собак на перроне и голос дежурного о прибытии и убытии пассажирских поездов: «за бортом» шла мирная жизнь железнодорожного вокзала. Зэки, замерев, слушали эти голоса, невыносимая тоска проявлялась у каждого в глазах. И вот, наконец, слышно, как остановился, лязгнув буферами, вагон возле самой машины. Негромкие вскрики — команды конвоиров, и началась погрузка в «столыпин» — так до сих пор среди зэков называется спецвагон для этапа. Открывается замок на клетке, засов, звучит команда: «Первый пошел!». Ближний к двери хватает сумку, согнувшись, просовывается в дверь и к выходу из машины. Сразу со ступенек — в вагон, подгоняемый пинками, где дубинкой. Сбоку от ступенек стоят конвоиры с подготовленным к стрельбе оружием. Позади — собаки без намордников на поводках. В вагоне, вместо купе, клетки с решетчатыми дверями. В купе — деревянные полки: снизу две, сверху раскладывающиеся три полки, еще выше, под потолком, еще две полки. В такое «купе» загоняют двадцать человек, двери захлопываются, закрывается засов, навешивается замок. Далее заполняется следующее «купе». Заполнение вагона занимает не более десяти минут, и поезд, обыкновенный пассажирский поезд, трогается. Конвоиры с документами проводят еще одну перекличку, и на этом первая часть этапа заканчивается. Вагон мирно, размеренно стучит колесами, зэки размещаются, кто как устроится. Николаю повезло — успел вскочить на среднюю полку, быстро разулся и улегся по центру. Слева и с право улеглось еще по двое зэков. Через решетку дверей и полуоткрытое окошко, через коридорчик вагона видны проплывающие мимо луга, лес, деревушки, дачи. На остановках конвоиры окна задраивают, а в пути свежий воздух устремляется в прокуренный вагон.

Обычные разговоры попутчиков — кто откуда родом, кто кого знает; какие новости в зонах, в тюрьмах; кто, где, за чем смотрит; и вообще за жизнь, за режим, за все. Кроме женщин. Непринято среди зэков говорить о бабах. А уж если и приходится, то в негативных красках, пошлых тонах и потребительских качествах. Николай в этих базарах обычно участия не принимал ни на воле, ни в тюрьме, ни, тем более, на этапе. Глядя на проплывающие ландшафты, Николай думал о доме, о родных. Вспоминал. Почти три часа стоит отцепленный вагон на промежуточной станции. Конвоиры разносят в железной лейке, из которой хозяйки поливают грядки, кипяток. Зэки подставляют под решетку кружки, миски, одноразовые стаканчики. Кто-то заваривает чиф, кто-то кашку быстрого приготовления, кто-то просто пьет кипяток с хлебом. Объединившись «по понятиям» в команды, в группки по интересам, достают из кешаров у кого, что есть съестного — сало, конфеты, хлеб, лук. Вагон наполняется запахами съестного вперемешку с сигаретным дымом. Конвоиры бегают по узкому коридору, стучат дубинками по решеткам дверей, чтоб не курили, пугают, что не будут водить в туалет, если не прекратят курить. Однако, их никто не слушает и, наоборот, из некоторых «ходков» -купе доносится то злобные, то смешливые реплики зэков. Конвоиры-солдаты контрактники, жирные, отъевшиеся морды, пытаются пугать актами, но, сидящие в отдельном купе, крытчики злобно оскалившись и ухмыляясь, особенно яростно и обидно песочат вертухаев. Этап. Крытчиков уважают. Это особая категория, каста, сословие, это особый образ человеческой жизни, если ее можно назвать человеческой. Эти люди сами себя загнали сначала в тюрьму, оттуда в зону, а оттуда в тюрьму зоновскую — тюрьму в тюрьме. И ни на месяц, ни на два, а на годы. Они «в отказе», они «вне закона», они авторитеты, они страдальцы за других зэков. Это они ломают режим, чтобы отвлечь на себя силы и нервы ментов, а поэтому и мужикам легче в зоне, и мужики греют кичи, БУР, мужики греют крытку, мужики греют карантин, мужики греют больничку. Мужики должны, мужики могут, мужики на то и мужики. Они работают, они сидят, они уходят на УДО-мудо, они не сидят «до звонка». За них есть кому «порамсить», за них есть кому заступиться перед ментами, за них есть кому решать, есть кому думать. Для них выносятся постановы, за них идут на кичу блатные, и их же проблемы решает братва. Их дело — сидеть и работать. И делиться. По возможности, по совести. Никто силой не берет в общее. Сами несут. Потому что — мужики. Не несут нечисти, черти, пидоры. Нет у них возможности, нет у них права внести свою лепту в общее. А у мужиков есть. Потому что они — мужики.

Вот подцепили вагон и снова в путь. В столицу прибыли на рассвете. Снова слышен злобный лай на перроне, сонный и какой-то злобный голос из репродукторов, опять команда конвоя «Первый пошел!». Зэков выгоняют из вагона и усаживают на землю, руки за голову. Инвалид ли, пожилой ли, без ног, слепой, больной, хромой — никого не волнует. Мелькает резиновая дубинка, хрипят пеной из-за тесного ошейника злобные псы. Зэки строем сидят на мокрой траве, руки за головой, сумки, кешары перед собой. Идет перекличка. Подъезжают автозаки. Справа, по одному подхватываясь с земли по команде, зэки бегут в открытые пасти фургонов по круглым скользким ступенькам, спотыкаясь, падая и поднимаясь под ударами дубинок, кося глазом на, чуть не достающих зубами, собак, они собираются в машину до тех пор, пока не прозвучит команда «Двери закрыть». Уже в набитой машине рассовывают под скамейки в темноте свои сумки, шарят руками, подсвечивают зажигалками, ругаясь и матерясь, примостятся все, кто как сможет. На ухабах люди ударяются боками, головами о стены, перегородки, друг о друга, матерятся незлобно. Скоро конец этапа, кажется им. Но это еще не конец.

«Володарка» — столичная и республиканская тюрьма. Подвал и первый этаж — пересылка. В «отстойниках» — грязь, холод, крысы. Народу в камерах забито до отказа. Разговоры — базары, злобный смех, шушуканье. Кто-то спит, свернувшись «на сцене» на газетах, кто-то корячится к лампочке, чтобы накинуть тоненькие проводочки, вытянутые из шнура кипятильника — нужен ток — будет! Не будет тока — разломают «сцену», из щепок сложат костер, но кипяток будет при любом раскладе. И так каждый день, каждую неделю, каждый год, и из года в год. Это — клоака человеческого общества, которое согнала сюда неугодных ему собратьев. Как они там живут, чем они там живут — этому обществу безразлично. Главное, что они там, в клоаке, главное, что их там почти нет, их нет рядом, их как бы нет вообще. Общество освободило себя от точно таких же, как они сами. Общество не думает, что это плохо. Общество знает, что, чем хуже им там, тем лучше ему, обществу, здесь. Общество уверено, что оно право, общество говорит о гуманности. Общество говорит об искоренении преступности. Это говорит преступное общество и верит само себе. Общество не считает себя преступным. Общество отдыхает, живет и радуется, живет и переживает, живет, но не умирает. Общество сажает своих членов за решетку., общество унижает, убивает, лишает, сжигает — ради того, чтобы не убивали, не мешали, не унижали. Днями, годами, веками. Общество удовлетворенно рапортует об успехах, а тюрьмы все больше и больше наполняются. Люди продолжают воровать, убивать, лишать, унижать, и общество считает, что оно живет праведной жизнью, отрывая от себя куски и органы целиком, само их пожирая, само их разлагая, само их затем выбрасывая в свою жизнь в виде «исправленных отходов» и затем пожирает эти же «отходы». Общество право и нее терпит критики, не терпит вмешательства, не терпит другой, иной жизни или понятий о жизни. Общество создало тюрьму для себя же и открыто обманывает себя же, что это есть необходимость — пожирать свои органы, пожирать свою плоть. Нет в обществе Бога — есть в обществе Сатана. Он правит, он направляет, он доволен. А общество считает, что это оно развивается, укрепляется, что оно справедливое, непреклонное и правильное. Не слышит общество голос разума, не видит общество свет Истины, не знает общество Закона правильного, Закона праведного, Божьего, не хочет знать: как угодно ему, Обществу, так угодно Сатане. Но его, Сатаны, труд, его успехи и победы общество признает своими успехами. Видят, но не знают, слышат, но не разумеют. Так выгодно им, жить одним днем, одним мигом, радоваться сиюминутным наслаждениям до рвоты, до умопомрачения; им забыто все то, что дал человеку Создатель. Общество приняло законы, которые считает своими, но затуманенный ум не хочет понимать истины, не хочет думать о будущем. Люди-грешники грешат, люди-грешники судят, люди-грешники милуют. Навязчивая гнусная идея общественной справедливости душит и убивает свободу мысли, свободу духовного процветания и развития. Индивидуумы, личности равны с ублюдками жадными похотливыми.

Грязные бушлаты контролеров «Володарки» — первое, что бросилось в глаза. Николая одним из первых вызвали из строя и повели по сводчатому коридору подвала, как позже он узнал — спецкоридору, где обычно содержатся смертники или пожизненно заключенные. Камера номер пять находится ровно под круглой башней тюрьмы, ниже уровня земли. Стекла на зарешеченном окне нет, стол покрыт слоем грязи и жира, «дальняк» грязный, нары деревянные на четыре человека исписаны и исцарапаны различными датами, но в основном «139» и «100» — «мокрые статьи». Ни матраца, ни одеяла, ни подушки не дали. В камере, свернувшись, спали шесть человек. Когда дверь со скрипом захлопнулась и щелкнул засов, один из спящих поднял голову, взглянул опухшими глазами, что-то пробурчал и вновь уткнулся в плечо рядом отдыхающего. Тусклый свет грязной лампочки под потолком слабо освещал камеру и ее обитателей. Воняло грязными носками, прелой обувью и парашей. Поставив сумку на скамейку, Николай присел, закурил. Сразу же зашевелились куртки, показались заспанные головы.

— Браток, есть курить?

Николай бросил пачку сигарет и зажигалку на стол. Как видно «хата на голяке», он это предвидел, предупреждали еще в тюрьме. Здесь, на «Воладарке», в подвале сидели, как транзитчики, так и задержанные по подозрению — с улиц, с рынков, с малин-борделей и других злачных мест, обычно без сигарет, без чая, голодные и, чаще всего, «с бодуна» или обкуренные; бомжи, беспризорники; и все это — вперемежку с франтоватой босотой, бродягами, явно выделяющимися в этой массе.

— Слышь, а чаюха есть? — Явно умоляющие, выжидательные глаза из-под ветровки.

— Есть чай. Есть кипятила. Вставай, коль уж кумаришь. Вари.

Малый быстро вскочил с нар, сбегал на «дальняк», тщательно вымыл руки и лишь слегка сбрызнул на лицо. Быстренько сполоснул тут же железную эмалированную кружку-литран. Тут зашевелились и остальные «квартиранты».

— Только сволочь, продольный, розетку отключил за то, что мы вчера «машину» замкнули. Щас попробуем паутинку замастырить! — Малый достал откуда-то из-под шконаря спичку с намотанной на ней тонкой проволокой. Забросив один проводок на фазу оголенного в потайном месте провода от электролампочки, второй провод потянул к кранику водопровода. Через пять минут в кружке закипела вода, две полные горсти заварки под общее одобрение были всыпаны в кипяток и накрыты газетой.

— Колян меня величают. Охотник, — представился Николай.

— Здоровенько, Колян. Вовремя ты, а то мы здесь уже окоченели. Менты зверствуют — ни ложек, ни нормальной пайки. На проверку сволочи даже в хату не заходят; так, через «кормушку» глянут и п…ц. Третьи сутки здесь уже сидим — не поднимают по хатам. А ты откуда-куды, Коляныч?

— Да я в Новинки еду. На экспертизу.

— Мокрушник?

— Да.

— Еще без срока, первоход?

— Да.

На этом распросы закончились, не принято здесь много спрашивать. Узнали, что за человек заехал и хватит. Дальше, если захочет, сам расскажет, а если нет — чего человеку в душу лезть. Покилешевали чиф, пустили кругаль по кругу, предварительно разделив леденцы меж собой. Исполнив церемонию встречи, все закурили. Молча, сосредоточенно, углубившись каждый в свои мысли.

— Ты, Коляныч, вон на те нары мостись: и от окна подальше, да и на втором ярусе потеплее будет, снизу и шмон, и сквозняк, а там, вроде, ништяк, — предложил парняга, явно не впервые посещающий Володарскую транзитку, — с Саньком отдыхать будешь, он мирный, — оскалил парняга коричневые от чифа зубы, — Кунец я, Вовка, — обозвался он.

Лязгнула дверца «кормушки» и в проем подали миски с кислой капустой, на которую была навалена бочковая килька. Буханка черного хлеба и семь кружек остывшего полусладкого, скорее всего из вчерашней заварки, чая. Кормушка закрылась.

— А ложки? — пожав плечами, спросил Николай.

— Какие «весла», браток, — осклабился Вован Кунец, — в обед дают три «весла» на шестерых.

— Нихера себе порядочки, — Николай полез в свой кешар, достал свою ложку. Остальные стали есть капусту кто чем: кто спичечным коробком, кто корочкой хлеба, кто просто руками. Вонючая капуста, скользкая и темно-серого цвета, была настолько кислой, что обжигала язык и глотку, острым комом откладывалась в желудке. Но килька была свежей, несоленой. Николай достал несколько луковиц, разрезал их отточенным концом своей ложки, поделив на всех.

Пятеро суток длились, как пять месяцев. Холод, смрад, бесконечные разговоры вперемежку со сном, чифом и проверками через кормушку. Николай нашел себе занятие. Под дверями в бетонном полу была крысиная нора, откуда крысы, нисколько не боясь, и днем и ночью влазили в поисках съестного. Старая большая крыса и трое молодых крысят смело разгуливали по хате, даже пытались по отвесной ножке вскарабкаться на скамейку. Николай привязал на нитку кусочек хлеба и бросал у норы. Большая крыса хватала кусок и пыталась утащить в норку, но Николай за нитку тянул ее к себе. Несколько раз крыса бросала хлеб, однако, быстро сообразив, в очередной раз после неудачной попытки пересилить человека, просто перекусила нитку и утащила кусок в нору. Тогда Николай сделал из ниток несколько петель, расставил их у норы и среди них бросил хлеб. Маленький крысенок был пойман нитками сразу за две ноги и тут же схвачен, накрытый штормовкой. Вереща, пытаясь укусить руку, был препровожден в шапку и, накрытый ею, казалось, замер на наре. Пока пацаны думали, что с ним сделать, случилось непредвиденное. Крысенок прогрыз дыру и высунул злую мордочку через дыру. Хозяин шапки схватил свою шапку, с размаху швырнул крысенка, который тут же скрылся в норе. Небольшая снаружи дырочка оказалась большой рваной дырой внутри. Маты, смех, крик наполнили камеру. Пацан растерянно рассматривал шапку, остальные ржали, обсуждая произошедшее. В «глазок» глянул продольный, на всякий случай пнул дверь ногой и что-то злобное с матом крикнул. Так и порешили — изловить вредителей и наказать. Вскоре все трое крысят были пойманы, каждому тушью из стержня на боках нарисовали звездочки, погоняло нескромное, злобное и смешное. Крысят выпустили через реснички жалюзи наверх, на землю, во внутренний дворик тюрьмы — явно предвкушая, как вылезет-вынырнет где-то в камере лупоглазый чертенок, измазанный по морде зубной пастой и с надписью на боках. Каково же было удивление, когда на следующий день один из них, с надписью «ДПНК» (дежурный помощник начальника колоний) и черепом на лбу вылез у них же в камере. Пацаны щедро угостили его хлебом, остатками каши и куском газеты, которую он тут же утащил в нору, откуда выглядывала напуганная мамаша.

На пятые сутки Николая повезли в психиатрическую больницу. Наручник защелкнули за спиной, сумку пришлось тащить «на пятках»; опять автоматчики, злые собаки, но в автозаке их было всего трое, да и ехать недолго. Вскоре, подпрыгивая на ямах, машина въехала в ворота, распахнувшиеся, по слуху, со страшным скрежетом, и остановилась. Опять лай собаки, но уже только одной. Отомкнули решетку, раскрыли дверцу,: «Первый пошел».

В больничке раздели до гола, опять заставили приседать, даже каким-то инструментом поковырялись в заднем проходе, заставив силой встать в соответствующую позу, внимательно с зеркалом изучили содержимое рта, завели в душ и уже там переодели в пижаму и, ведя под руки в наручниках, проводили в палату. За всем процессом без стеснения наблюдали и трое молодых девушек в форме милиции; смотрели они словно на скот, который ведут на убой на мясокомбинате: равнодушным ледяным взглядом.

Несколько решетчатых перегородок с такими же дверями, камеры наблюдения, санитары — здоровые «быки» в белых халатах поверх гражданской одежды. Перед тем, как определить в палату, усадили на стул, не снимая наручников, прикрыли простыней плечи. Пришла парикмахер, замоложенная еврейка, густо накрашенная и надушенная. Включив машинку, постригла налысо, навалившись своей мощной грудью на плечо. Тут же на месте и побрила, обильно намылив мылом помазок…

В палате находились трое «пациентов» Четыре кровати, небольшой стальной стол у окна, вмурованный в пол, такая же, из нержавейки, скамейка вдоль стола, лампочка под потолком «в клетке» — весь интерьер палаты-камеры; никаких личных вещей — все изъято. Ближе к вечеру познакомились. Виктор осужден за убийство из пистолета в центре города двух конкурентов; Саня монтировкой разрубил голову обидчику; дед зарезал из ревности, наполовину его моложе, сожительницу. Когда улеглись уже после шмона и отбоя спать — долго разговаривали. Витя уже около пяти лет добивается лечения в психушке, а значит, определения вменяемости и, значит, замены пожизненного заключения; Саня просто рассказывал о своей жизни: никогда никого не обижал, только однажды ударил кота об стенку за то, что тот мяукал под столом и мешал ему кушать. Так у кота один глаз выскочил, о он, Саня, «запихнул ему глаз назад», а самого кота похоронил в саду; да вот однажды на танцах оторвал большую серьгу с куском уха у одной шалавы за то, что она, серьга, мешала ему, раздражала своим блеском… Дед же уверял, что семьдесят ударов ножом своей сожительнице он не мог нанести, потому что в тот вечер был пьяный. «Ну, двадцать еще бы смог, а вот семьдесят — никак. Это все милиция придумала». Витя же рассказывал о религии, об инопланетных цивилизациях, об архитектуре, искусстве. Вот в такой компании прошел у Николая целый месяц. Пациенты менялись. Вот, «заехал» еще один Витя — вместо деда. Он тоже никого не убивал, просто держал должника приятеля за руки, а приятель взял, да перерезал тому горло. Загрузили «терпилу» в багажник «Жигулей», вывезли за город, напились и бросили в машине на берегу реки. Милиция их взяла уже на следующий день. Вместо Сани, который признался как-то, что ему ночью хочется задушить того, кто храпит, но он же не делает этого, потому что он «хороший», поселили бывшего милиционера, который из табельного оружия застрелили любовника своей жены, застав их прямо в своей кровати. Так проходил день за днем. Каждые три часа палату выводили на перекур и в туалет. Из сигарет, стоявших у входа в туалет в специальных ячейках, санитар вынимал пинцетом фильтр и только после этого собственноручно подкуривал каждому от зажигалки.

За месяц, написав три теста и пообщавшись с психологом, Николай ошалел от безделья, тишины днем и невыносимых криков, стонов, завываний по ночам. В других палатах то и дело возникали то споры, то драки, то у кого-то «крыша съезжала». Бежали санитары, милиционеры и через полчаса наступала тишина, а нарушитель спокойствия, обколотый «Галоперидолом» или «Аминазином», водворялся в изолятор, откуда через несколько дней те же санитары выводили животное, бывшее когда-то человеком: опущенные плечи, потухший взгляд, неровная походка и дрожь по всему телу; явный признак — лечение пошло «на пользу».

И вот комиссия. Без наручников Николая ввели в зал. Люди в белых халатах за кафедрой, такие же в зале. Всего человек десять. Пустые, ничего не значащие вопросы: как относишься к голубому небу, сколько будет тридцать минус тридцать один, когда умер Ленин, где находится Африка. Потом под присмотром милиционера попросили подождать в коридоре и, наконец, вердикт: психически абсолютно здоров, уровень интеллекта выше среднего, состояния аффекта не было. Убийство умышленное. Виновен.

Опять этап в «Володарку». Там, в той же пятой хате, с выбитым стеклом, пять суток, но уже без курева, чая, все с той же протухшей капустой, с килькой, и с тем же раскрашенным когда-то крысенком; от надписей остались только фиолетовые пятнышки. Изнурительный этап по железной дороге в «столыпине» и, наконец, тюрьма, ставшая уже и родной.

А Витю все-таки отправили в Гатюны, признали, спустя пять лет, невменяемым… Общество решило его лечить, общество будет его лечить, чтобы… А для чего, общество еще не решило? Просто оно решило, что оно гуманное.

Николай вздохнул, взглянул на Леху. Тот был тогда с Витей, когда они расстреляли коммерсантов, и ему по малолетке дали 12 лет, шесть или семь из которых он уже отсидел. И вот, оказывается, Леха в санчасти закрыт за то, что в самом деле драл пидора и попался за этим занятием контролерам. Сейчас будут разборки и большие неприятности у обоих; и хорошо, если «петух» скажет, что согласился добровольно. А Леха под колпаком у оперов: за мужеложство статью еще никто не отменял, а, отсидев семь лет, получить раскрутку по этой статье — потом попробуй, объясни братве, что было на самом деле. Да, жаль Леху. Николай молчал, голова не проходила, в груди боль. Прилег, задумался, воспоминания о «дурке» навязчиво вертелись в голове, и, чтобы отвлечься, взял книгу, попытался читать, но опять уснул.

* * *

Всю неделю волки пролежали на одном месте. Метель надежно замела следы, морозы прекратились, пищи было предостаточно. Вол постоянно спал, волчица и волчонок по ночам уходили недалеко и не надолго от лежки в разведку, но вокруг все было тих, лишь изредка устраивали крик сороки, повадившиеся «на халяву» урвать свою долю у вездесущих воронов, пара куниц приходила к костям каждое утро перед рассветом. Подкрадывающуюся лису быстро прогнал молодой волк. Не стала она рисковать красивой шикарной шубой: для вида гавкнув несколько раз по-собачьи из далека, резво шмыгнула в ельник, лишь увидев поднимающегося и готового броситься к ней серого дальнего родственника.

Но вот в одну из ночей волки услышали далекий вой. Это возвращались хозяева угодий. Волчица сразу поняла, что если их обнаружат, волка разорвут на клочья собратья. Он — чужак, да еще и больной, ему не справится. И если ей еще возможно, и скорее всего, так оно и будет, удастся мирно разойтись с чужой стаей, то самцам ее не здобровать. Волк тоже почувствовал опасность, встал, прислушался. Подошла волчица. Желто-зеленые глаза были встревожены. Цепочкой волки двинулись через лог к реке. Молодой волк неохотно потянулся за родителями — вой стаи, где-то очень далеко звал его, звал на новые встречи, новые угодья, новую жизнь. Но он не посмел ослушаться матери, тем более, увидев ее встревоженность.

До утра волки еще несколько раз слышали вой, но уходили молча, не откликаясь. На рассвете перешли реку и, пройдя камышовую пойму, остановились недалеко от опушки на высоком холме, поросшем сосонником и невысоким можжевельником. Совсем недалеко от этого места, помнила волчица, была разбита охотниками их стая, но глубокий февральский снег давно спрятал все следы и, казалось, стер из памяти то роковое утро. Рана в боку у волка гноилась и болела, даже этот небольшой переход по глубокому снегу дался ему нелегко. Теперь он сразу же лег на снег, свернулся и замер, изредка шевеля ушами. Еще сутки-двое можно было обойтись без серьезной добычи, но дальше необходимо было снова идти на охоту, раненому волку необходимо было свежее, теплое мясо. Волчица уже знала, куда они пойдут на охоту: не очень далеко, в один ночной переход, есть свежая рубка, куда по глубокому снегу собрался немалый табун косуль, да и зайцев-беляков вдоль делянки, среди поваленных осин, можно было с волчонком потравить. Беспокоил волчицу приход стаи чужих волков. Она знала, что они найдут место их стоянки, уничтожат остатки кабанов, могут, нарушив границу, видя, что их осталось только трое, перебраться через реку. Волчица знала, что сейчас этой февральской порой, она своим запахом привлекает и сводит самцов, хотя время ее еще не пришло; и она знала, что, как и раньше, ее волком будет именно ее самец, хоть сейчас он и болен. Поэтому, дав ему передохнуть, уже с наступлением сумерек волчица повела волков подальше от реки. Волки сумели поймать зайца, большую часть которого съел волк, а то, что досталось волчице, она отдала волчонку. И тут они снова услышали вой волков. Сомнений не было — волки всей стаей шли по следу волчицы и уже перешли реку, то есть перешли границу своих владений. Это означало только одно — встречи не избежать. И волчица это поняла, подошла к волку и неожиданно сильно, рывком, укусила его за бок. От неожиданности тот взвизгнул, прыгнув в сторону, а затем, оскалив зубы, бросился на волчицу. Она не отступила — оскалила зубы, зарычала, прижав уши и приготовившись к атаке. Волк все понял, резко завернулся и на махах стал уходить. Волчица повернулась к озадаченному волчонку и, готовясь его укусить, рычала. Поджав хвост, волчонок устремился за волком. Она осталась одна. Сделав несколько прыжков в сторону ушедших волков, волчица круто развернулась и направилась по своим следам в обратном направлении, в сторону реки, откуда периодически слышался приближающийся вой стаи волков. Она шла им на встречу. Она не знала, чем закончится эта встреча, но другого варианта у нее не было. За себя она постоять может — она самка, и ей не грозит смерть, а вот раненому ее волку и молодому волчонку не справиться со стаей чужих волков, тем более в период гона. Дойдя до опушки леса, волчица остановилась на своей тропе. Долго ждать не пришлось: огромный серый, с сединой, волк вел стаю по их следам, нарушив границу владений — реку. На опушке леса, где ее волк оставил на снегу отметки своих границ в виде разрытого снега и желтых мочевых точек, пришлые волки принялись ясно разгребать снег, оставляя свои следы и мочевые пятна на, ранее помеченном волком, участке. И тут они увидели стоящую напряженную матерую волчицу и застыли. Первым к волчице бросился молодой двухлетний самец, подбежал и, не смотря на грозный вид оскаленных зубов и поднятую шерсть, попытался заигрывать, то приседая, то подпрыгивая перед волчицей. Но лишь он приблизился на непозволительное для него расстояние, волчица вцепилась ему в холку, крепко тряхнула, свалив его в снег, и, отпустив, тут же больно укусила за бок. Взвыв, молодой волк, поджав хвост, бросился к стае, но из стаи на его взвывание выскочила на выручку молодая волчица. Сходу налетев на острые зубы и крепкие челюсти, также помчалась назад, оставив клок шерсти на снегу. Старый вол напряженно наблюдал за сценой и только после того, как стая окружила волчицу со всех сторон, подошел осторожно к ней. Волчица, ощетинившись и как-то сгорбившись, сжавшись в комок, готовилась к схватке. Но волк не показывал агрессивности. Наоборот, остановился напротив нее, шумно втянул воздух, негромко зарычал, сморщив верхнюю губу, и обнажил желтые клыки. Волчица выпрямилась и, поджав уши, подошла к нему. Обнюхавшись, волки стали кружить друг за другом, рыча и показывая зубы. Волчица дала понять волку, что она не будет сегодня его, но готова с ним налаживать отношения. Потом она спокойно прошла сквозь кольцо, окружавших их волков, и направилась к реке. Матерый волк, а затем и вся стая, последовали за волчицей. Не заметили в стае, что посрамленный волк, а затем и отогнанная молодая волчица, тихонько улизнули из стаи и бесшумно пошли по следам, пришедшей им на встречу, волчицы, но в обратном направлении. Молодой волк жаждал реванша, жаждал драки. Он по запаху следов понял, что должен нагнать раненного волка — самца и, если не убить его, то устроить большую драку и победить на глазах у своей подруги, незаслуженно поруганной, чужой, но очень свирепой и сильной волчицы. И он спешил по следу, чувствую в себе силы и уверенность, которые ему придавала следующая за ним волчица. На месте, где разорвали зайца, а затем разошлись в разные стороны волки, преследователи потоптались, принюхались. Стало понятно, что волчица была с ними, она из их стаи, и это еще больше придавало ярости и злости, решимости нагнать их и наказать за нанесенную обиду. По следам было видно, что крупный волк хромает на одну ногу — это придавало уверенности в победе, так как более мелкого они и в расчет не брали. Ярость, злость, кроме того дополнительный непонятный запах, исходящий от раненного волка — запах загнивающей раны и кое-где пятнышки сукровицы на снегу — все это придавало импульс, и силы, и злобу, и ярость.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 439
печатная A5
от 750