электронная
200
печатная A5
691
18+
Вельяминовы. За горизонт

Бесплатный фрагмент - Вельяминовы. За горизонт

Книга третья. Том второй

Объем:
562 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-2535-7
электронная
от 200
печатная A5
от 691

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

Германия, январь 1971

Гейдельберг

За окном университетской аудитории кружились снежинки. Дубовые столешницы амфитеатра пестрели чернильными пятнами и вырезанными инициалами бывших студентов:

— Дядя признался, что он тоже оставил здесь подпись, — смешливо подумал Адольф, — он учился на юридическом факультете, но ходил к историкам заниматься латынью и древнегреческим языком…

Сегодняшний семинар шел в узком кругу, стариков-профессоров не ожидалось. Студенты последнего курса, аспиранты и молодые преподаватели пренебрегли костюмами и галстуками. Университет экономил на отоплении, ребята не снимали свитеров. Некоторые даже сидели в пальто.

Адольф не предполагал, что его доклад заинтересует кого-то, кроме будущих и настоящих археологов. Аспирантов несколько раз в год обязывали вести семинарские занятия. Адольф относился к повинности скептически:

— Здесь почти все свои, — он мельком оглядел аудиторию, — занимающимся античной или библейской археологией неинтересны наши кресала…

Адольф, с его знанием арабского языка и иврита, мог сменить специализацию, однако ему не хотелось навещать Израиль:

— В библейской археологии не обойтись без тамошних раскопок, — он поморщился, — но я устал от жидовского кагала, — он считал, что именно жидовское воспитание заставило Фредерику сбежать из семьи:

— И ударить меня кинжалом, — шрам, впрочем, почти сгладился, — дядя правильно сделал, что не стал ее искать. Мы дали ей все, чего она хотела, а она предала нас и предпочла вернуться к жида, — в разговорах с дядей Адольф не упоминал о кузине.

Максимилиан связывался с ним раз в неделю. Юноша понятия не имел, где именно находится дядя и откуда он звонит в его скромную квартиру. В университете Адольф не щеголял богатством, однако решил жить в центре города. Дядя с ним согласился:

— Я тоже обитал в сердце Гейдельберга, — весело сказал Макс, — приятней просыпаться с видом на бессмертные творения арийского духа, а не на одинаковые бетонные коробки на окраинах, — летом Адольф вытаскивал пишущую машинку на кованый балкон.

Квартирка располагалась под крышей дома семнадцатого века. Почти без боя сдавшись американцам, Гейдельберг не пострадал на войне:

— Даже пивные остались там, где они стояли в времена учебы дяди, — Адольф отхлебнул кофе из картонного стаканчика, — интересно, где он сейчас? Наверное, у друзей, шейхов. Я тоже провел бы зиму в более приятном климате, однако мне придется ехать в самые холода, на восток, — на следующей неделе он улетал в Западный Берлин.

У Адольфа имелся адрес церкви, где служил его кузен Генрих:

— Вернее, он тоже Адольф, — хмыкнул юноша, — ему поменяли имя, лишили его связи с семьей…

Не сомневаясь в своих ораторских способностях, юноша считал, что сможет убедить кузена в правоте дела Новой Германии. Адольф не верил в Бога, но согласился с решением дяди:

Пользуясь свободной минутой перед началом семинара, он развесил на доске свои плакаты:

— Генрих любимец медиа, как теперь принято выражаться. Он выступает со статьями, его проповеди передают по радио, его приглашают на телевизионные программы, — Адольф видел одну из передач с участием пастора Рабе:

— Он убрал из фамилии дворянскую частицу, — хмыкнул Адольф, — он хочет стать ближе к народу. Меня тоже все знают, как Ритберга, а не Ритберга фон Теттау, — кузен неожиданно ему понравился. Адольф ценил спокойных ребят:

— Вроде Миллера, — он подумал о легионере Барбье, тезке дяди, — интересно, где он сейчас? Он тоже антикоммунист, каких поискать, — кузен Генрих, судя по передаче, коммунистов ненавидел:

— Хорошо, — обрадовался Адольф, — он заинтересован в объединенной, сильной Германии, а не в жалкой подстилке коммунистов на востоке и пристанище длинноволосых на западе…

Адольф, впрочем, отказался от военного образца стрижки, хотя короткие волосы ему нравились больше, чем патлы, как их называли некоторые профессора. В аудитории семинара попадались и такие парни. Адольф недавно отрастил аккуратную бороду:

— И нашим и вашим, — весело подумал он, — с профессорами борода придает мне солидность, а первокурсники, — Адольф вел семинары и у них, — принимают меня за хиппи, то есть за своего…

С бородой Адольф напоминал арийского воителя с гравюр времен, как выражался дядя, рейха и фюрера:

— Мне не хватает волчьей шкуры через плечо, — он сбил пылинку с кашемирового свитера, — но девицы и так укладываются в штабеля, — Адольф ограничивался коротким связями с аспирантками или студентками других факультетов:

— Иначе получится конфликт интересов, — он взялся за колокольчик, — пора начинать, — ребята затихли, Адольф откашлялся:

— Не забудьте подписать листок посещений, — напомнил он — иначе деканат не поверит, что вы пришли на семинар и вы получите незачет, — листок поплыл по рукам, Адольф кивнул:

— Отлично, — он подтянул к себе переносную доску, — увеличенные фотографии артефактов, о которых пойдет речь в докладе, лежат в ваших папках, — заскрипел мел:

— Сегодня речь пойдет о некоторых параллелях между европейскими орудиями труда времен ленточной культуры, — он уловил шум за дверями, — и аналогичными предметами с раскопок на юге Чили, — рыжая голова всунулась в аудиторию:

— Здесь семинар по чилийской керамике? — Адольф услышал в ее немецком знакомый акцент:

— Она из Южной Америки…, — девушка сверкнула голубыми глазами, — наверное, из наших эмигрантов, — он добродушно ответил:

— Почти, и вы почти не опоздали, фрейлейн, — Адольф взглянул на часы, — проходите, садитесь, — размахивая холщовой сумкой, девица устремилась в верхние ряды аудитории.

Легкий снег присыпал булыжники узкой улицы. К вечеру небо над городом очистилось, над крышами и шпилями Гейдельберга засияли зимние звезды. Из витрины кондитерской на площади еще не убрали елочку и подсвеченный разноцветными лампочками рождественский вертеп. Где-то в недрах магазина крутился двигатель. Волхвы кланялись Марии и младенцу, осел и корова в стойле кивали головами.

Полина брала в этом заведении кофе навынос:

— Американцы их приучили, — девушка остановилась перед витриной, — здесь многие объясняются по-английски, пусть и кое-как…

Фрейлейн Мендес, приехавшая в Гейдельберг по студенческому обмену, предпочитала немецкий язык. Преподаватели делали комплименты ее произношению:

— В Аргентине издавна жили немцы, — заметил один из них, — и сейчас там большая…, — оборвав себя, он заговорил о другом:

— Он хотел сказать, что в Аргентину сбежало много нацистов, — Полина скривила губы, — но здесь никто не говорит о войне, если не считать политиков, — она исправно смотрела телевизор, стоявший в студенческом общежитии, где ей выделили комнату.

Депутат бундестага Краузе с трибуны парламента призывал немцев к раскаянию, как он выразился, в грехах темного прошлого:

— Все это слова, — зло подумала Полина, — поскреби немца и из него вылезет нацист, а иногда и скрести не надо, — с товарками по факультету она политику не обсуждала:

— С Ритбергом мы тоже ни о чем таком не говорили, — порывшись в карманах куртки, Полина закурила, — но понятно, что он меня заметил и запомнил, — почитав перед семинаром нужные статьи, Полина задала вопрос о вероятном заселении Южной Америки европейцами.

— Это очень интересная тема, — серьезно сказал аспирант Ритберг, — разумеется, в эпоху ленточно-линейной культуры такие контакты были невозможны из-за океана, преграждающего путь распространению цивилизации, — по его тону было ясно, что единственно ценной цивилизацией он считает европейскую, — однако я не исключаю описанного вами сценария, пусть и в более позднее время…

Не желая вызывать подозрений аспиранта, Полина не собиралась болтаться в аудитории после семинара, но Ритберг подошел к ней сам:

— Подошел и взял мой телефон, — по уверенной манере парня Полина поняла, что он знает себе цену, — еще и вручил визитку, — отпечатанную на дорогой бумаге карточку она вложила в ежедневник.

В витрине блеснули фары въехавшей на площадь машины. Полина хорошо знала подержанный опель с болтающейся на заднем стекле мягкой игрушкой. Выбросив окурок, она вскинула сумку на плечо:

— Мы не имеем права тебе помогать, — вспомнила она голос куратора, — когда ты войдешь в контакт с Ритбергом, мы покинем город. Пиши на безопасный адрес, — почтовый ящик располагался во Франкфурте, — в случае острой нужды звони по телефону…

Полина предполагала, что Моссад держит во Франкфурте, как выразился бы Иосиф, станцию. В приоткрытом окне опеля слышалась заунывная турецкая музыка. Парень за рулем, кусавший неряшливую лепешку с мясом, мог сойти за уроженца Стамбула:

— Моссад хорошо подбирает персонал, — подумала Полина, — он сливается с местными турками, никто на него не обратит внимания, — на площади больше никого не было.

В Гейдельберге допоздна работали только бары и пивные:

— За остальным надо ехать в большой город, — Полина пошла к опелю, — они правы, не стоит здесь болтаться и привлекать внимание, — на нее пахнуло дымом дешевых сигарет.

Скомкав фольгу от лепешки, парень за рулем поинтересовался:

— Какие новости, Птичка, — Полина вызвала кураторов звонком по безопасному номеру во Франкфурте, — надеюсь, что господин Ритберг перед тобой не устоял? — комнаты общежития снабдили телефонами. Аспирант позвонил Полине на второй день после семинара:

— Он не набивал себе цену, — поняла девушка, — наоборот, он торопился. Он боялся, что кто-то перейдет ему дорогу, — Полина устало сказала:

— Он пригласил меня в ресторан завтра вечером. Думаю, что все пойдет по плану, вы можете уезжать, — машина мигнула фарами, водитель подтолкнул напарника:

— Птичка в порядке, больше незачем торчать в этой глуши, — даже между собой они говорили по-немецки:

— Первый язык выучил, — поняла Полина, — а у второго он из семьи, почти родной, — она хорошо слышала у второго куратора акцент йеке, как звали в Израиле немецких евреев. Блондинистый парень встрепенулся от дремоты:

— Хорошо, что в порядке, — он широко зевнул, — связь держишь через почту. В случае острой необходимости звони нам, Птичка, — он снял ненужные ночью темные очки:

— На этой площади в тридцать четвертом году дядя твоего ухажера жег книги из университетской библиотеки, — он кивнул на заснеженный фонтан, — но здешние жители предпочли все забыть, — водитель включил зажигание. Полина зачем-то спросила:

— Ты откуда знаешь? — парень окинул ее долгим взглядом:

— Отец мне рассказывал, ему тогда было четырнадцать. Кондитерская принадлежала моему деду, — он кивнул на вывеску, — отца успели отправить в Палестину, а остальная семья…, — он махнул рукой:

— Поехали, Шимон, — опель скрылся за поворотом.

Оглянувшись на витрину булочной, подавив горький вкус во рту, Полина пошла к общежитию.

Темный дерматин сидений потрескался, к низкому потолку бара поднимался табачный дым

— Я бродил по Сан-Тельмо, — янтарный виски переливался в тяжелом стакане, — получается, что твоя квартира рядом с моим любимым кафе, — язык Ритберга заплетался, — наверное, ты туда часто ходила, Полли? — Полина отогнала от себя мысли о Максе:

— Мы жили в пансионе, — она отхлебнула рома с колой, — я стучала на машинке в кафе «Гиппопотам», воображая, что напишу великую книгу, — Полине стало противно, — как я могла быть такой дурой? — она отозвалась:

— В «Гиппопотаме» полно туристов, — они с Ритбергом говорили по-испански, — если ты снова приедешь в Аргентину, я покажу тебе места, не попавшие в путеводители…

Ритберг предложил ей заглянуть в бар после обеда в чопорном ресторане неподалеку от университета:

— Кухня здесь хорошая, — небрежно заметил он, — но выпивкой место не славится, если не считать французских вин, — они пили бордо, но Полина не увидела счета, — пойдем, — он ловко подал девушке пальто, — я знаю отличное местечко по соседству…

Полине казалось, что она на свидании с Максом:

— Адольф похож на него не только внешне, — поняла девушка, — Макс его вырастил и воспитал. Он хотел сделать из племянника идеального арийца, — ее затошнило, — и, кажется, преуспел, — за обедом Адольф сказал:

— Ты потомок конкистадоров, — он налил Полине вина, — ты меня поймешь. Европейская цивилизация принесла миру все, чем он гордится. Мы обязаны белой расе великими научными открытиями, гениальной литературой и музыкой, — Ритберг наставительно поднял палец, — но Европа сейчас в опасности и наша задача, задача молодого поколения, ее спасти, — Полине казалось, что она слушает партийного оратора:

— У него интонации Макса, — ей хотелось заткнуть уши, — он болванчик, говорящая голова, у него нет ничего своего, — она игриво ответила:

— Боюсь, что политика не моя стезя, Адольф. Я, как всякая девушка, больше интересуюсь нарядами, — несмотря на январский холод, Полина вышла из общежития в коротком черном платье и на шпильках, — после университета я хочу работать в женском журнале и, — она повела рукой, — заниматься семьей и детьми. Я католичка, — девушка размашисто перекрестилась, — это долг верующей женщины. Но я разделяю твое мнение, — голубые глаза Ритберга довольно заблестели, — христианские ценности находятся в забвении, — Полина вздохнула, — молодежь ведет неподобающий образ жизни…

В Израиле, готовясь к миссии, она сказала куратору:

— Пережимать не надо. Я не ханжа, — Полина усмехнулась, — я собираюсь лечь с ним в постель. Однако если он похож на дядю, — теперь Полина в этом удостоверилась, — он тоже окажется защитником семейных ценностей…

Адольф хозяйским жестом погладил ее по руке:

— Ты права, — он кивнул — мне нравятся девушки, относящиеся к браку серьезно. В молодости можно расслабиться, — он подмигнул Полине, — но взрослые люди должны подходить к таким вещам ответственно, — судя по приглашению в бар, Ритберг именно что позволил себе расслабиться:

— Все-таки он не Макс, — хмыкнула Полина, — того было не свалить с ног бутылкой виски, а Адольф опьянел после двух стаканов, — вернувшись к столику с третьей выпивкой, Ритберг взглянул на часы:

— Местечко скоро закроется, — в угловой кабинке они сидели одни, — я думал, что нам удастся потанцевать, но придется уходить ни с чем, — Полина хихикнула:

— Не могу представить себе немца танцующим, но во Франкфурте я видела ночные клубы, — Адольф приобнял ее за плечи:

— Я немец, то есть гражданин Лихтенштейна, но я отлично танцую, — большая рука ловко пробралась за ворот платья Полины, — а ты, наверное, предпочитаешь танго…

В Израиле Полину наставлял в искусстве танго пожилой, благообразный мужчина, представившийся ей сеньором Хозе:

— Вернее, Иосиф, — он широко улыбнулся, — я, милая сеньорита, танцевал танго задолго до вашего рождения. Мне шестьдесят пять, но я еще отлично держусь на танцполе, — сеньор Хозе рассказывал ей о довоенном Буэнос-Айресе:

— Была одна пара, — учитель помолчал, вспоминая, — немцы, кстати говоря. Сеньор Теодор и сеньора Ана, не помню их фамилии. Они отлично танцевали, срывали аплодисменты на милонгах, — учитель затянулся сигарой:

— Танго придумали евреи, — смешливо сказал он Полине, — эмигранты, бренчавшие на пианино в публичных домах. Докуривайте и вернемся к работе…

Адольф поглаживал ее шею:

— Предпочитаю, — кивнула Полина, — но в Буэнос-Айресе мне обещали скучный семестр. Немцы не танцуют танго, а наливаются пивом перед телевизором или чавкают сосисками на стадионе. Футбол меня не интересует, а пиво я не пью, — Адольф понизил голос:

— Я его тоже не люблю. Я вырос в Швейцарии, на вилле моего дяди. Он обеспеченный человек, у нас были отличные винные погреба, — адрес швейцарской виллы Ритбергов ничего бы не дал Полине:

— Фон Рабе туда не вернется, — сказала она кураторам, — золото и ворованные полотна он держит в швейцарских банках, а сам предпочитает путешествовать по свету. Он боится разоблачения, даже после пластических операций, — Полина лукаво сказала:

— Ты необычный немец, — розовые губы приоткрылись, — мне хочется узнать тебя поближе, — ее щеки горели, Полина успокоила себя:

— Здесь жарко и в нас плещется по нескольку коктейлей. Он должен пригласить меня домой, — Ритберг упомянул, что живет в центре города, — а я не откажусь, — теплое дыхание обожгло ей ухо. Ритберг поцеловал ее пальцы:

— У меня есть пластинки танго, — парень улыбался, — хочешь, мы выпьем еще коктейль и потанцуем, только я и ты, — Полина шепнула: «Хочу, Адольф».

Адольф не ждал сегодня звонка от дяди:

— Мы разговаривали позавчера, — он следил за итальянским кофейником на электрической плитке, — у него все в порядке. Он перевел деньги для поддержки легального крыла движения…

Адольф отвечал за финансирование маргинальной партии, созданной несколько лет назад в Западной Германии для, как выражался дядя, отвода глаз. В национально-демократическую партию Германии собрали, как любил говорить Максимилиан, бесполезных крикунов:

— Надо дать им выпустить энергию, — провозгласил Феникс, — митингами они усыпят бдительность полиции и отвлекут внимание от наших планов, — он весело добавил:

— Хотя руководство полиции пока состоит из парней, в молодости приветствовавших друг друга нацистским салютом, — так называемая денацификация, проведенная союзниками, большей частью ничего не значила:

— Русские подходили к делу серьезней, — однажды заметил Максимилиан, — у них было не отделаться формальными сроками. Они, милый мой, расстреливали партийцев без суда и следствия, — дядя помолчал:

— Что касается нынешних арестов старых бойцов, то на арену политики вступает поколение, выросшее в послевоенных развалинах и лишившееся отцов на фронте. Они ненавидят нас и я, честно говоря, не могу их в этом винить, — звезда нового поколения, депутат бундестага Фридрих Краузе, впрочем, воздерживался от прямых обвинений нацизма:

— Он молодец, — одобрительно сказал дядя, — он говорит, что немцы совершили трагическую ошибку, а не преступление. Народу это нравится, остальные политики его поколения талдычат о вине всех немцев в случившемся, — согласно указаниям Максимилиана, Краузе держался как можно дальше от крайне правых маргиналов:

— Он член христианского-демократического союза, куда надо вступить и мне, — кофейник зашипел, — когда я получу докторат, — связи Краузе в министерстве внутренних дел принесли Адольфу Ритбергу, этническому немцу, паспорт ФРГ:

— Сначала обрети академическую приставку к имени, — напутствовал Адольфа дядя, — а потом отправляйся в политику. Немцы всегда испытывали уважение к образованным людям, — докторат по линейно-ленточной культуре Адольф надеялся защитить в следующем году:

— Мне надо работать, — присев к столу на тесной кухне, он позволил себе утреннюю сигарету, — но я должен и отдыхать, — отдых, насколько слышал Адольф, сопел в подушку, свернувшись клубочком под кашемировым одеялом на разоренном диване. Адольф не жалел денег на отопление квартиры:

— Полли не простудится, — он зевнул, — в Буэнос-Айресе тоже бывает холодно, однако таких морозов там не случается, — прогноз погоды обещал в Берлине минус пять градусов:

— Надо купить ей шубку, — решил Адольф, — сегодня поедем в Карлсруэ и купим. Она летела сюда через Франкфурт, она не видела настоящей Германии, — на Пасху он хотел отвезти Полли в Трир и Страсбург, тоже находившиеся по соседству.

Адольф считал Страсбург немецким городом:

— Французы не имеют никакого отношения к Эльзасу, — он взглянул на часы, — это земля Германии. Западные районы должны вернуться в состав нового рейха, — Адольф не собирался говорить дяде о Полли.

Юноша предполагал, что, услышав о его новой связи, дядя закажет полное досье девушки:

— У него паранойя насчет агентов Моссада, — Адольф потянулся, — чушь, Полли настоящая испанка, хотя у нее есть и немного шотландской крови. Но кельты всегда славились воинственностью, — девушка напоминала Адольфу сбежавшую кузину Фредерику:

— У них похожая стать, — понял юноша, — но Полли настоящая женщина, — он весело улыбнулся, — она не ломалась, встретив настоящего мужчину, — Адольфа охватила сладкая усталость:

— Надо сходить за выпечкой, — напомнил он себе, — или обойдемся тостами, потому что я хочу вернуться в постель, — кроме недоверия дяди, Адольф рисковал и его интересом к Полли:

— Ему шестьдесят, а он выглядит сорокалетним, — юноша поднялся, — но ничего не случится. Я взрослый человек, я имею право устраивать свою жизнь, как хочу. Его право отпускать шпильки, хотя Полли из Аргентины, у нее нет сомнительных предков…

Дядя называл подругу Краузе, голливудскую звезду Хану Дате, жидовской обезьянкой. Адольфу актриса втайне нравилась:

— Но немцы не согласятся на такую жену политика, — он поставил чашки кофе на поднос, — и она скоро бросит Краузе. Он не переедет в Америку, а Дате нечего делать в Германии, — в комнате уютно пахло лавандой, рыжие кудри Полли разметались по подушке:

— У нее голубые глаза, как у меня, — Адольф присел на кровать, — вернее, светло-голубые, — один глаз приоткрылся, она хрипловато сказала:

— Доброе утро, милый. Ой, кофе, — девушка приподнялась, — ты меня балуешь, — Адольф поцеловал ее в нос:

— Медиалунас нет, — он уложил девушку в постель, — я поленился сходить в булочную, — Полли рассмеялась, — но мы позавтракаем в Карлсруэ. Это всего полчаса на машине, — не желая привлекать к себе внимание, Адольф водил скромный опель, — я хочу сделать тебе подарок, а в Гейдельберге его не купишь, — Полли потерлась щекой о его плечо:

— Что за подарок, милый? — Адольф отозвался:

— На дворе немецкая зима, тебе нужен мех. Мы остановимся в хорошем отеле, а завтра я покажу тебе Баден-Баден. На дворе выходные, можно никуда не торопиться, а потом ты позвонишь в деканат и сделашь вид, что заболела, — Полли удивилась:

— Почему? — Адольф забрал у нее недопитый кофе:

— Иди ко мне, — он расстегнул джинсы, — я успел по тебе соскучиться, милая, — мягкие волосы девушки ласкали его руки, — потому что на следующей неделе мы полетим в Западный Берлин.

Берлин

С высоты двадцать пятого этажа редкие автомобили на Александрплац казались Саше игрушечными:

— Словно в детской у Моти, — после его командировки в Америку сын получил почти настоящий гараж, — неудивительно, что движение такое редкое, — он стоял у окна номера в новом высотном отеле «Штадт», — сегодня воскресенье, даже на востоке немцы серьезно относятся к отдыху…

День выдался пасмурным, из серых туч сеял снежок. Судя по пустынному ресторану, большинство постояльцев нежилось в постелях. Саша оказался на завтраке одним из первых. За неделю обаятельный французский журналист стал любимцем персонала:

— Я не коммунист, — честно признавался Саша, — но мой отец сражался в Сопротивлении, меня воспитывали в левой среде. Я восхищаюсь достижениями социализма…

Одно из достижений, торжественно открытое в прошлом году руководителем страны, товарищем Вальтером Ульбрихтом, возвышалось напротив Сашиного окна:

— Как говорит товарищ Котов, Берлин все стерпит, — смешливо подумал Саша, — и местная компартия хотела утереть нос Западной Германии, но башня получилась откровенно уродливой, — его особенно раздражало соседство новой постройки с Музейным Островом:

— Они могли возвести башню на окраине, — Саша повертел пепельницу с эмблемой «Интеротеля», местной, как он думал, сети «Интурист», — а теперь эта штука торчит здесь, словно бельмо на глазу…

Отель, как и башня, был новым, открытым год назад. Командировочные из стран СЭВа пока не прожгли занавеси окурками и не изрисовали тумбочки похабщиной. Гостиницу строили для визитеров из социалистических стран, однако месье Брессе, как звали Сашу в безукоризненном французском паспорте, приехал в страну с журналистским удостоверением «Юманите».

Гость столицы ГДР побывал на строительстве жилых кварталов в Марцане, посетил фабрику электрооборудования и посидел на дискуссии в молодежном клубе:

— Вернее, я поспал на дискуссии, — ухмыльнулся Саша, — они обсуждали статьи товарища Ульбрихта, — месье Брессе говорил по-немецки с милым французским акцентом. Официантки в ресторане отеля строили ему глазки, однако Саша не хотел рисковать:

— Я здесь не для этого, — в углу комнаты стоял скромный, подходящий для журналиста рюкзак, — тем более, что с Машей у меня все налаживается…

В постели пока ничего не изменилось, но, получив кольцо с синим алмазом, жена стала заметно ласковей. Саша не сомневался, что Маша оценила подарок. Вернувшись из Африки, он заглянул к знакомым ребятам из отдела по борьбе с экономическими преступлениями:

— Мы вспоминали вас добрым словом, товарищ Матвеев, — весело сказал кто-то из офицеров, — ваша бдительность сработала, — Саша с удовлетворением узнал, что полковник Петренко, начальник колонии в Усть-Илыче, попал под служебное расследование:

— Пока негласное, — предупредили его коллеги, — но, кажется, речь идет о расхищении социалистической собственности в особо крупных размерах, — мерой наказания в таком случае был расстрел:

— Так свинье Петренко и надо, — ухмыльнулся Саша, — надеюсь, что он не только утонет сам, но и потащит за собой старшую Куколку, — от экспертов он узнал, что в камне несколько каратов:

— Дело не в размере, — объяснили ему, — а в редкости оттенка. Вещь достойна Алмазного Фонда, товарищ Матвеев, перед нами бриллиант удивительной чистоты, — кольцо село на палец Маши, как влитое.

Нынешняя командировка обещала стать короткой. Саша надеялся, что после его возвращения все окончательно встанет на свои места:

— Матвею четыре года, — он зашуршал страницами черного блокнота, — мальчик обрадуется брату или сестре. Лучше сестре, — Саша хотел дочку, — он старший брат, он всегда ее будет баловать — Саша утешил себя тем, что всегда остается медицинский путь решения проблемы:

— Маша ничего не поймет, то есть сначала не поймет, — страницы блокнота покрывали цифры, похожие на записи расходов, — но и потом она не избавится от будущего ребенка, она не такой человек, — нести на границу деликатные материалы негласного наблюдения было опасно.

Получив у генерала Вольфа папку с данными слежки за пастором Рабе, Саша аккуратно зашифровал в блокноте нужную информацию. Штази внедрило агентов в общину пастора и в Свободный Университет, где тот преподавал теологию. Бывший каменщик успел издать сборник проповедей и статей:

— Он отъявленный антикоммунист, — кисло сказал Вольф, — мы не увидели бревна в своем глазу, а теперь вынуждены тратить большие ресурсы на его контроль, — глава внешней разведки ГДР добавил:

— Будь Альбатрос в стране, я бы придал его вам, товарищ Матвеев, в качестве помощника, однако парень выполняет специальное задание, — Альбатрос торчал во вьетнамских джунглях:

— Брат Маши подвизался в тамошних краях наемником, — хмыкнул Саша, — а теперь он гниет на засекреченной зоне, которую покидают только в гробу, — он предполагал, что парня держат в живых, надеясь сделать из него двойного агента. Саша помнил упрямый очерк лица юноши:

— Вряд ли что-то получится, — он сунул французский паспорт и журналистское удостоверение в брезентовую сумку, — мерзавец не сдастся, как не сдастся Мышь, — ему не хотелось навещать девушку, пребывающую на острове Возрождения:

— Начальство меня туда не отправляет, — напомнил себе Саша, — а сам я о таком просить не буду, я ее не курирую, — у сумасшедших, впрочем, и не было кураторов.

Переход границы обещал стать спокойным. Сашиным паспортом занимался не Фокусник, а другой умелец:

— Фокусника готовят к какой-то особой операции, — вспомнил он, — пора двигаться…

В полдень Сашу ждали в скромном кафе неподалеку от Чек-Пойнт-Чарли. Агент Штази передавал ему пистолет и снайперскую винтовку. Заперев номер, Саша ступил в мягко освещенный лифт гостиницы:

— За Америку я получил орден, — он подмигнул себе, — и досрочное повышение в звании. Дело легкое, через неделю Рабе будет мертв, а тебя ждет еще одна награда, Скорпион, — лифт быстро пошел вниз.

Крупные снежинки падали на зеленый газон лужайки. Дым сигареты вырывался в приоткрытую форточку. Ветерок раскачивал машинописное объявление на стене курилки:

— В субботу вечером в студенческом клубе на Шлахтензее открытая дискуссия о войне во Вьетнаме, с просмотром документального фильма «Батальон Андерсона». Лента получила приз «Оскар». Перед нами выступят деятели искусства и священники, состоится сбор пожертвований в пользу жертв конфликта, — Генриха тоже пригласили в клуб:

— Католик у нас есть, — бесцеремонно сказала напористая девица, поймавшая его в коридоре факультета, — может быть, вы слышали о нем. Он приглашенный лектор на кафедре психологии, отец Себастьян Беневенти…

Генрих вспомнил новый том, виденный в университетском магазине. Он даже полистал книгу доцента Папского Грегорианского университета. Отец Беневенти писал о феминистской теологии католицизма:

— С которой он соглашается, — Генрих присвистнул, — отсюда недалеко до женского священства. Однако он не посмеет высказать такие взгляды, католики слишком консервативны, — Генрих поддерживал рукоположение женщин, однако в Германии такое пока было невозможным:

— Американцы и скандинавы более прогрессивны, — вздохнул Генрих, — но сейчас есть проблемы важнее женского священства, — девице он заметил:

— На дискуссию я приду, однако я не вижу предмета для спора. Ясно, что церковь обязана выступить против кровопролития, — студентка фыркнула:

— Расскажите это священникам всех деноминаций, трусливо молчащим, пока дети и старики во Вьетнаме гибнут под американскими бомбами, — Генрих не собирался упоминать о кузене Аароне:

— Наши леваки скажут, что он получил по заслугам, — он аккуратно потушил сигарету, — пусть он и не поднимал оружие, а только заботился о раненых, — в телефонном разговоре с Лондоном Генрих услышал, что судьба Аарона остается неизвестной:

— Мы не оставим поиски и позаботимся о его девочке, — заметила мать, — а что касается Хаима, то он благополучно прибыл к месту назначения, — привыкнув не спрашивать больше необходимого, Генрих не стал интересоваться подробностями:

— Ясно, что у Хаима тоже проблемы, — хмыкнул пастор, — но по телефону мама ничего не скажет, — мать обещала навестить его весной:

— Волк едет со мной, — бодро добавила она, — дорога в Стокгольм нам хорошо известна. Мы заглянем к тебе, милый, а потом…, — Генрих не отговаривал мать от вояжа в Советский Союз. О его участии в миссии речь не заходила:

— Бесполезно просить, — он подхватил со стола записи, — мама не согласится опять рискнуть моей жизнью, — он каждый день думал о жене и сыне:

— Но Маша может быть мертва, — Генрих шел по коридору к аудитории, — непонятно, где ее искать. И где найти Журавлевых, — он приостановился, — что, если Федю им не отдали? Что, если его сунули в детский дом, как Виллема, если ему поменяли имя? Когда Машу арестовали, ему было два года. Он знал, как его зовут, однако он был совсем малышом…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 691