электронная
180
печатная A5
520
18+
Вельяминовы. Время бури

Бесплатный фрагмент - Вельяминовы. Время бури

Часть первая. Том второй

Объем:
438 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-0831-2
электронная
от 180
печатная A5
от 520

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть шестая

Москва, осень 1936

Электропоезд Мытищи — Москва подходил к Ярославскому вокзалу. Мокрый снег залеплял окна. В начавшейся метели проносились полустанки с кумачовыми лозунгами: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». «Стахановцы! Повышайте производственные показатели!». «Дело Ленина-Сталина живет и побеждает!».

Внутри вагона на белом потолке мягко светили плафоны. Время было послеобеденное, хмурое. В окнах виднелось серое небо. Над реечными сиденьями в веревочных сетках покачивался багаж. Буковая раздвижная дверь, отделявшая вагон от тамбура, открылась, повеяло запахом табака. Высокий молодой человек в хорошем пальто из ратина вернулся на свое место. Взяв журнал «Смена», он снял кепку и размотал шерстяной шарф. Белокурые, едва начавшие отрастать волосы были немного влажными. Юноша только что курил у открытого окошка тамбура.

Расстегнув пальто, он закинул ногу на ногу и внимательно осмотрел ботинки. На них не было ни пятнышка, черная кожа блестела. Молодой человек вынул из кармана пальто складную шахматную доску. Юноша погрузился в решение задачи на последней странице журнала. Фибровый чемодан с обитыми медью уголками стоял под лавкой.

Под «Сменой» оказался новый номер «Науки и Жизни» и «Вечерняя Москва», с передовицей: «Навстречу VIII Всесоюзному съезду Советов. Обсуждение проекта Конституции». Молодой человек увидел фото: «Майор Степан Воронов возглавит выступление сталинских асов на авиационном параде, в честь годовщины Великой Революции». Безучастно посмотрев на улыбку майора Воронова, он передвинул белую королеву, поставив мат в три хода. Задачу прислал в журнал воспитанник Беломорской трудовой колонии НКВД гражданин Никушин, несомненно, способный шахматист.

— Несомненно, — хмыкнул молодой человек. У него были голубые, яркие, как летнее небо, глаза. Он просмотрел отрывок из романа Кассиля «Вратарь республики», стихи Суркова: «Тот, кто всех мудрее и моложе, наших дней и судеб рулевой». Следующей шла статья народного комиссара по иностранным делам товарища Литвинова, о важности изучения иностранных языков.

На канале молодой человек каждый день занимался французским и немецким языками. Бабушка начала говорить с ним по-французски, когда ему исполнилось пять лет. К тому времени его родители год, как умерли. Юноша почти их не помнил. После переворота, как называла его бабушка, отец и мать хорошо поживились во взбудораженной Москве.

Они были почти готовы к отъезду. По словам бабушки, отец не собирался оставаться в России. Он хотел перевести дело на запад, в Варшаву, где родилась его жена, или даже во Францию. Надежные люди переправляли семью через финскую границу. Последним делом родителей стал налет на хранилище Наркомфина. Кто-то из банды, судя по всему, состоял на содержании у чекистов.

Раненая мать умерла на мостовой Маросейки. Отца по приговору трибунала расстреляли в Бутырской тюрьме. Тела родителей бабушке не отдали. Юноша не знал, где они похоронены.

— В общей могиле... — он листал журнал, — как зэки на канале. Товарищи отдыхающие будут рассматривать берега с борта теплоходов, но рвов не увидят... — каждый день из бараков выносили трупы умерших. Тела складывали у ворот, украшенных кумачом: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». В клубе висел алый стяг: «На свободу с чистой совестью». Вокруг красовались портреты членов Политбюро и товарища Сталина.

Языками юноша занимался с политическими, в библиотеке подобных учебников не водилось. Он бы никогда и не появился на пороге культурно-воспитательной части. За два года он ни разу не вышел на работу, предъявляя освобождения от врачей или проводя время в бараке усиленного режима. В камере он играл сам с собой в шахматы, делая фигурки из хлебного мякиша. Бабушка говорила, что отец тоже был отличным шахматистом. Она затягивалась папиросой:

— Когда батюшка твой в Бутырке сидел, во время бунта пятого года, он с большевиками в шахматы играл. Со знаменитым Горским, — она усмехалась морщинистыми губами:

— Горский его в бесовскую партию звал, — сухая рука тушила окурок в фарфоровой пепельнице, — однако твой отец и подумать не мог... — пальцы сжимались в сильный кулак:

— Они, — бабка махала за окно, — пусть, что хотят, то и делают. У нас свои законы. Так всегда было и так будет... — голубые глаза смотрели на него:

— Никакой партии, никакого комсомола, — она брезгливо морщилась, — никаких советских учреждений…

Слова «советский» и «большевики» бабка произносила, как самые грязные ругательства.

На канале он держал порядок, разбирал, как его покойный отец, ссоры, и хранил общую кассу, куда воры сдавали дань. Он надзирал за картежниками, следил, чтобы воры не обижали простых заключенных и получал письма с воли. Передачи ему, как упорно отказывающемуся от работы, запретили, но такое ничего не значило. На столе у него всегда имелся белый хлеб, масло, колбаса и даже икра.

Он мог бы и не садиться, но так было положено. Человек его ранга должен был каждые несколько лет появляться на зоне. Он дал себя взять на ограблении магазина. Показаний от него не дождались, но советская власть была гуманной. Юноша с двенадцати лет был хорошо известен милиции Рогожско-Симоновского района, но ему дали всего два года, по статье 162, часть «д».

На бумаге он значился экспедитором Пролетарского госторга, работником, имевшим доступ в государственные склады и хранилища. Максимальный срок наказания по этой статье был пять лет. Прокурор заявил, что гражданин Волков заслуживает снисхождения и непременно перекуется.

Он скрыл усмешку, оглядывая пустой зал Пролетарского народного суда. Район переименовали в двадцать девятом году, но бабушка наотрез отказывалась произносить это слово. Она настаивала, что родилась на Рогожской заставе и здесь умрет.

В «Смену» был заложен конверт. Он не хотел перечитывать письмо. Он и не надеялся, что бабушка встретит его у ворот зоны. Ей шел девятый десяток. Судя по весточкам из Москвы, она ждала его освобождения, чтобы попрощаться. В последнем письме она просила его не задерживаться по дороге в столицу:

— Ты знаешь, где меня хоронить, — писала она, — рядом с твоим прадедом, на Рогожском кладбище, и знаешь, где найти священника, — бабушка посещала тайные службы в домашних молельнях.

Они еще имелись кое у кого на Рогожской заставе. Советская власть закрыла монастыри и храмы старообрядцев. Из архиереев только один оставался на свободе, а не сидел на зоне или в ссылке. Только в Покровском соборе, неподалеку от их дома, пока шли службы. Православных, отказавшихся принять ересь митрополита Сергия и сотрудничать с властью большевиков, советская власть тоже преследовала. Бабушка кисло сказала, читая газету:

— До бунта пятого года православные нас третировали. Теперь сами поймут, что это такое.

Он тоже ходил в Покровский собор, на Рождество, Пасху и престольные праздники. Максим даже на зоне устраивал обед на свои именины. Они выпадали очень удачно на начало ноября. Бабушка смеялась, накрывая на стол:

— Они годовщину переворота празднуют, а мы помолимся блаженному Максиму Московскому, твоему святому покровителю.

Храм Максима Исповедника на Варварке большевики закрыли, снесли купола с крестами, но Максим бегал туда мальчишкой. Церковь не была сергианской. Бабушка заметила:

— В ней блаженный Максим похоронен. Он коренной москвич, как и ты, мой милый. Мы в Москве со времен Ивана Калиты поселились. Отец твой на Воробьевых горах родился, ты здесь, на заставе Рогожской... — родители, как и бабушка, не венчались. Отец привез мать из Варшавы. Она была дочерью польского, как его называла бабушка, коллеги. Бабушка разводила руками: «Я с твоим дедом тоже перед алтарем не стояла. Ничего страшного». Когда она впервые рассказала Максиму о деде, мальчик даже не поверил. О Волке говорилось в главе учебника истории, посвященной народовольцам. Бабка кивнула:

— Именно он, мой дорогой. Отец твой на него был похож, как две капли воды и ты тоже... — она ласково поцеловала белокурый затылок:

Максим пробежал глазами следующую статью, о самой молодой советской парашютистке, Лизе Князевой. Под фотографией хорошенькой девушки в летном комбинезоне значилось:

— В четырнадцать лет Лиза получила звание мастера спорта. Она посвятила пятидесятый прыжок товарищу Сталину. Воспитанница детского дома в Чите, комсомолка Князева, выступит на параде в Москве... — Максим, закатив глаза, посмотрел на часы.

Под манжетой накрахмаленной рубашки у него красовалась татуировка, голова волка с оскаленными зубами. Максим сделал рисунок в двенадцать лет, после привода в милицию за кражу. Потом к ней прибавились другие, но посторонние ничего увидеть не могли. Если бы он носил на лацкане пиджака комсомольский значок, его можно было бы принять за отличника учебы или молодого инженера.

Он просмотрел статью о войне в Испании и очередное славословие товарищу Сталину, рассказывающее о его юношеских годах в Гори. Следующим шел материал, как самому сделать телевизор. Максим хорошо разбирался в технике и всегда получал отличные оценки по математике и физике. Он любил учиться, но закончил только восемь классов. К четырнадцати годам у подростка имелось столько приводов в милицию, что его попросту выгнали из школы.

Бабушка пожала плечами: «Твой отец гимназию и университет экстерном заканчивал». Максим хотел сдать экзамены за десятый класс, однако он знал, что высшее образование ему недоступно. Для института, даже заочного, надо было стать комсомольцем. Такого он, разумеется, делать не собирался.

В справке, лежавшей в кармане пиджака, говорилось, что Максим Михайлович Волков, двадцати одного рода от роду, отбыл наказание и вступил на путь честного труда. По бумаге родная рогожская милиция должна была выдать ему паспорт. Максима ждало старое место экспедитора. Начальник Пролетарского торга, осторожный человек, предпочитал не переходить дорогу московским ворам.

Мытищинские ребята встретили его у ворот зоны и отвезли на теплую дачку. Он с удовольствием попарился и переоделся в хороший костюм и пальто. Максим выслушал новости из столицы, не те, что печатали в газетах. Ребята предлагали ему задержаться в Мытищах и отдохнуть, обещая доставить на дачку несколько девушек, но Максим отказался. Бабушка просила его не медлить.

Он вспомнил, что в «Науке и Жизни» была интересная статья о расщеплении ядра атома. В Москве Максим собирался начать занятия по математике и физике, не для сдачи экзаменов, а для себя.

— И языки, — напомнил он себе, складывая журналы, — найду преподавателей из университета... Пока товарищ Сталин еще не всех в троцкисты записал, — он дернул углом красивого рта. Московские ребята пригнали бы эмку для его встречи, но Волк не любил привлекать излишнего внимания.

Тем более, он хотел проехаться на метрополитене. Сокольническую линию, первую в столице, открыли год назад. Агитаторы на зоне чуть ни вывернулись наизнанку, описывая мрамор и хрусталь в подземных дворцах. Максим подобные сборища не посещал. Когда мужики вернулись из клуба, он лежал на нарах, закинув руки за голову:

— Лучше бы сообщили, сколько зэка захоронено в сталинском метрополитене. Рельсы по трупам идут... — кто-то из сук оглянулся. Максим лениво открыл глаза:

— Кто сейчас побежит кумам стучать, до рассвета не доживет.

Он обвел глазами барак. Все молчали.

— Хорошо, — подытожил Максим, укладываясь обратно: «Я рад, что все здесь понятливые».

Волк намеревался выйти на Охотном Ряду и добраться до Рогожской заставы на трамвае, по Маросейке и Садовому кольцу.

В окне виднелась платформа Ярославского вокзала, репродуктор в вагоне надрывался:

Широка страна моя родная

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

Песня звучала в новом кинофильме, «Цирк». Ленту привозили на зону, но Максим ее не видел. Кино показывали в клубе, где он не появлялся.

— Где так вольно дышит человек... — повторил Максим:

— Суки, не стесняются такие тексты писать. В следующем году сто лет со дня смерти Пушкина. Они и его к своим нуждам приспособят, не сомневаюсь, — он любил читать, но не притрагивался к советским книгам. Бабушка растила его на Пушкине, Достоевском, Толстом и Гюго.

До войны она ездила в Париж и Остенде, Венецию и Лондон, шила туалеты в ателье Поля Пуаре, играла в рулетку. Бабушка усмехалась, когда Максим спрашивал, почему она не вышла замуж:

— К чему? Я не встретила человека, что на деда твоего был бы похож. Хотя встречала многих, — лукаво добавляла Любовь Григорьевна.

— Только бы она не страдала, — попросил Максим:

— Я с ней до конца буду. Все сделаю, что надо, найду священника... — после переворота усадьбу Волковых уплотнили. Ссылаясь на то, что она одна воспитывает сироту, бабушка добилась передачи им двух комнат и даже собственной кухни с ванной. Они не бедствовали. Драгоценностей, спрятанных в надежных местах, хватило бы и внукам Максима. Когда в Москве все успокоилось и Ленин объявил политику НЭПа, бабушка собрала оставшихся в живых коренных московских воров. Жизнь пошла по-старому. Она хранила общую кассу, к ней приезжали гости из других городов. Максим с бабушкой проводил лето в Крыму, где раньше стояла дача Волковых, или в Кисловодске.

Электричка остановилась, Максим подхватил чемодан. Надев кепку, плотнее замотав шарф, он пошел по перрону, под мокрым снегом.


Парашютистов, участников парада, разместили в общежитии летной школы Осоавиахима, рядом с аэродромом в Тушино. Лиза Князева оказалась единственной сибирячкой. Остальные девушки и парни собрались в столицу из Ленинграда и других больших городов. Подходя к окну комнаты, где жила она и еще семеро товарок, Лиза видела далекие крыши авиационных заводов, окружавших Тушино, трубы фабрик. Она переводила взгляд на трибуны аэродрома. Лиза никак не могла поверить, что она в Москве.

Весной, совершив пятидесятый прыжок, она получила удостоверение мастера спорта. Руководитель читинского Осоавиахима пообещал, что добьется приглашения Лизы в Москву, на парад. Девочка покраснела:

— Я уверена, что есть более опытные парашютисты.

Руководитель поднял вверх палец:

— Не твоего возраста. Ты в комсомол вступила, активистка... — он взял перо:

— О тебе статью в «Забайкальском рабочем» напечатали... — статья была у Лизы при себе, как и вырезка из журнала «Смена». Журналистка приехала в Тушино на эмке, с фотографом. Она хотела, чтобы Лиза снялась для журнала в платье. Сама девушка носила красивый, тонкого твида костюм, с шелковой блузкой и комсомольский значок. Аккуратно уложенные светлые локоны спускались на горжетку рыжей лисы. Лиза никогда не видела комсомолок в подобных нарядах. Журналистка осмотрела два ее платья и юбку из грубой шерсти:

— Наденьте комбинезон, товарищ Князева. Сфотографируем вас на летном поле.

Она долго пыталась добиться от Лизы веселого лица: «Подумайте о чем-нибудь приятном, товарищ Князева. Об отдыхе в Гаграх, например».

Лиза представила себе первый шаг из самолета в бездонную пропасть неба. Журналистка обрадовалась: «Именно то, что надо». Лиза и сейчас, глядя на серые тучи, незаметно улыбалась. Метеорологи обещали, что погода, к параду прояснится.

— Похолодает, — заметил товарищ Чкалов, собрав их на совещание, — но появится солнце. Парад пройдет успешно, — Лиза смотрела на товарища Чкалова, открыв рот. До этого она видела знаменитого летчика только на фотографиях, как и товарища Осипенко, женщину, летчика-истребителя. Товарищ Осипенко тоже участвовала в параде и была очень ласкова с Лизой.

— Я сама в летную школу с птицефермы уехала... — призналась товарищ Осипенко.

Лиза была уверена, что обязательно сядет за штурвал. Она хотела поступить в первую военную школу летчиков имени Мясникова, где училась Полина Денисовна, и майор Воронов. С ним парашютисты тренировались на аэродроме. Когда они заканчивали прыжки, транспортный самолет садился, в небо поднимались истребители. Лиза любовалась фигурами высшего пилотажа.

В Чите, ночами, лежа в детдомовской спальне, она представляла карту Советского Союза:

— Беспосадочные перелеты по сталинскому маршруту, постоянное воздушное сообщение с Дальним Востоком... — в Москву Лиза ехала в общем вагоне читинского поезда, под присмотром проводника. На Ярославском вокзале ее встречала эмка Осоавиахима. В Москве открыли метрополитен, но Лиза побоялась попросить хотя бы спуститься вниз. В Чите они рассматривали фотографии подземных дворцов в газетах. Девочки взяли с Лизы обещание обязательно побывать в метро.

— Может быть, — Лиза стояла у окна, — экскурсию по Москве устроят после парада. Хочется увидеть Кремль, Мавзолей... — в Москве она в первый раз проехалась на машине.

Прошлым летом детей возили из Читы в Зерентуй, на дребезжащем автобусе. Учитель истории поехал с ними на могилы декабристов. Лизе было интересно, она и сама родилась в Зерентуе, но ничего не помнила. Девочка выросла в детдоме. В метрике у Лизы значилась только мать, Марфа Ивановна Князева, на месте имени отца стоял прочерк. Отчество у нее было: «Александровна». Лиза подозревала, что его дали в детском доме.

— Наверное, в честь Пушкина, — думала девочка, готовясь к урокам по литературе, — сейчас и не узнать, кто мой отец был.

В личном деле Лизы было отмечено, что мать ее умерла в эпидемии тифа, когда девочке исполнился всего год от роду. С тех пор она жила в читинском детском доме. В Зерентуе, кроме могил декабристов, их ждал концерт в рудничном клубе. В детском доме преподавали музыку. Девочки из хора выступали с торжественными кантатами о товарище Сталине. Лиза не пела, хотя, по словам учителя, у нее был хороший слух. Она стеснялась выходить на сцену и всегда краснела, получая почетные грамоты. Только в небе, оставаясь одна, падая вниз, она позволяла себе во весь голос закричать что-то веселое, раскинув руки, чувствуя теплый ветер на лице.

Рудничный клуб стоял на главной площади поселка, рядом с бюстами Ленина и Сталина и памятником красным партизанам. Здесь воевала армия Блюхера, где служил комиссаром знаменитый Горский, герой гражданской войны, соратник вождей. При входе в клуб висела мемориальная доска в его память. Горского в двадцать втором году сожгли в паровозной топке белогвардейцы, под Волочаевкой.

— В феврале он погиб, — Лиза, рассматривала доску, — и я родилась в феврале двадцать второго. Летом двадцать первого Горский освободил Зерентуй, с партизанским отрядом... — склонив черноволосую голову, она прочла:

— В память о верном сыне трудового народа, Александре Даниловиче Горском, установившем в Зерентуе власть Советов. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! — на доске высекли резкий, хорошо знакомый Лизе по учебнику истории, профиль Горского.

Лиза задумалась:

— Интересно, что здесь до клуба стояло? Здание красивое... — девочки распевались в главном зале.

— На дубу зеленом,

Да над тем простором,

Два сокола ясных,

Вели разговоры.

А соколов этих

Люди все узнали:

Первый сокол — Ленин,

Второй сокол — Сталин…

У входа в клуб за стойкой вахтера сидела пожилая женщина в черной косынке, с вязанием. Спустившись по лестнице, Лиза вежливо покашляла: «Извините, товарищ, а что здесь было раньше, до клуба?».

— Церковь в память воина Федора Стратилата, — буркнула старуха, не поднимая головы:

— Храм в прошлом веке построили, благодетельница... — женщина вскинула глаза. Лиза никогда не видела, чтобы люди так бледнели. Внезапно посиневшие губы разомкнулись, старуха перекрестилась:

— Отойди от меня, сатанинское семя. Прочь, прочь отсюда... — она шмыгнула в дверь за стойкой, клубок ниток упал на пол. Лиза пожала плечами: «Сумасшедшая какая-то».

На кладбище, у памятника декабристам, им объяснили, что церковь, как источник опиума и одурманивания трудового народа, снесли. На ее месте возвели клуб. Памятник тоже был общим. Могил не сохранилось, при взятии Зерентуя красными партизанами здесь шли бои с казаками.

В Тушино Лиза заметила деревянные заборы с вышками. Девочка не удивилась. Шло строительство канала «Москва-Волга». Они читали в газетах, что здесь перековывается и возвращается к достойной жизни много заключенных. Детдом стоял неподалеку от железной дороги, ведущей из Читы на восток, в Хабаровск. На прогулках дети часто видели поезда, украшенные кумачовыми флагами. Добровольцы ехали осваивать Дальний Восток. Детдомовцы тоже собирались на великие стройки. Все мальчики хотели пойти в армию. Они знали, что скоро Япония нападет на Советский Союз. На границе с Маньчжурией все время происходили стычки.

Провожая взглядом другие поезда, без лозунгов, с наглухо запертыми товарными вагонами, Лиза напоминала себе:

— Сейчас много троцкистов, врагов советской власти. Они хотят покуситься на жизнь товарища Сталина, других вождей. Надо быть особенно бдительными. Тем более, здесь, где рядом капиталисты. Они засылают шпионов... — даже зажим для пионерского галстука мог стать подозрительным. Некоторые, рассматривая булавку, видели в ней профиль Троцкого и нацистскую свастику. После процесса Каменева и Зиновьева в детдоме устроили собрание, где пионеры и комсомольцы обещали разоблачать врагов народа. Одна девочка написала стихи, проклинающие выродков. Их напечатали в «Забайкальском рабочем», на первой странице.

Девочки обедали, а Лиза поднялась в спальню раньше. Она хотела в одиночестве перечитать статью в «Смене». При всех такое было делать неудобно, товарки могли подумать, что она хвастается. Ей даже прислали несколько отпечатанных фотокарточек. Достав снимки из журнала, Лиза услышала веселый голос с порога: «Товарищ Князева! А я вас в столовой искал».

— Я поела, товарищ Воронов, — Лиза, как всегда, покраснела. Он прислонился к косяку двери, высокий, широкоплечий, в летной кожаной куртке. На каштановых волосах таяли снежинки. Лазоревые глаза взглянули на нее:

— Я за вами приехал, товарищ Князева. Вы сегодня одиночные прыжки отрабатываете, на точность приземления... — майор Воронов работал в Научно-испытательном институте ВВС РККА, в Щелкове, занимаясь проверкой новых моделей самолетов. Майор усмехнулся:

— На параде я и товарищ Чкалов возглавим звено сталинских соколов и заодно, — он подмигнул парашютистам, — послужим воздушными извозчиками.

У майора, как и товарища Чкалова, была своя машина, но Лиза еще никогда на ней не ездила. Обычно их доставляли на аэродром в автобусе.

— Побуду вашим шофером, товарищ Князева, — Воронов махнул в сторону двора, — когда вы станете знаменитой летчицей, напишу воспоминания, как я вас возил.

Он был очень скромным человеком. Лиза только из разговоров в столовой узнала, что Воронов, сын героя гражданской войны и сам в двадцать четыре года орденоносец. Он всегда ходил в простой гимнастерке и ел вместе со всеми, как и товарищ Чкалов.

— Вам фото прислали, — одобрительно заметил Степан:

— Я читал статью, очень хорошая. Товарищ Князева, — он внезапно рассмеялся, — вы уедете обратно в Читу, в летную школу поступите и мы с вами долго не увидимся... — Лиза вертела карточку. Девочка взглянула на него серо-голубыми глазами.

— Как небо, — подумал Степан, — после дождя. Тучи уходят, видна синева, появляется солнце... — Лиза робко улыбнулась. Он добавил:

— Если бы вы мне карточку подарили, товарищ Князева, я был бы очень благодарен... — отчаянно зардевшись, девочка протянула ему фото.

— А надписать? — красивая бровь взлетела вверх:

— Иначе никто не поверит, что я с вами знаком... — в его глазах играл смех. Лиза хихикнула: «Хорошо, товарищ Воронов».

Она быстро написала внизу карточки: «Степану Семеновичу Воронову, на добрую память от Лизы Князевой».

Майор кивнул: «Я буду ее беречь». Степан уложил фото в нагрудный карман гимнастерки. Взглянув на небо, он подогнал Лизу:

— Пойдемте. В плане три прыжка, надо добиться идеальной точности. На парад приедет товарищ Сталин, парашютисты приземляются перед трибуной Политбюро... — натянув драповое пальто, Лиза насадила на голову вязаную шапку. Девушка спустилась по узкой лестнице на заснеженный двор, где урчала эмка майора.


За большим окном из пуленепробиваемого стекла бушевала метель. Конец октября стал неожиданно холодным, но прогноз погоды в «Вечерней Москве», обещал, что к празднику тучи рассеются. Горожан ждала солнечная, морозная неделя. Площадь Дзержинского была еле видна. Напротив, в домах на Варварке, зажгли свет. Уличные фонари пока не горели, но машины ехали с включенными фарами.

В кабинете мерцала лампа под зеленым абажуром, пахло парижскими духами. На дубовом столе остывала фарфоровая чашка с кофе. Короткую шубку темного соболя небрежно бросили на большой, обитый кожей диван. На стене висело две карты, большая, политическая, с воткнутыми в нее булавками, от Америки до Японии, и лист поменьше, с очертаниями Испании. На испанской карте ученическим почерком было написано: «Дорогая мамочка, поздравляю тебя с годовщиной Великой Революции! Любящая дочь Марта».

Карту девочка нарисовала сама. Дочь вручила ее Анне на прошлой неделе, за завтраком: «Чтобы ты слушала новости и отмечала победы коммунистов». Анна так и делала, каждое утро. У нее в кабинете, как и у всех работников иностранного отдела, стоял мощный радиоприемник, однако флажки на карте она переставляла после совещания, когда приносили расшифрованные радиограммы из Мадрида.

Насколько она знала, Янсон пока был жив, но в радиограмме можно было написать все, что угодно. В Мадриде работали Эйтингон и генерал Орлов, он же руководитель группы советских разведчиков в Испании, Лев Никольский. Отлично зная обоих коллег, Анна понимала, что радиограммам за подписью мужа верить нельзя.

— Как и моей радиограмме, — затянувшись папиросой, она отпила кофе.

Утреннее совещание на Лубянке проводилось на рассвете. Анна уезжала из Дома на Набережной в половине шестого. Она сама водила эмку. Вторая машина, прикрепленная к ним, отвозила Марту в образцовую двадцать пятую школу, в Старопименовском переулке. Дочь училась в седьмом классе. Она сразу подружилась со Светланой Сталиной.

— Василий за мной ухаживает, — фыркнула Марта:

— Мы на даче кино смотрели. Он рядом сел, когда ты, мамочка, с товарищем Сталиным работать ушла. В школе он вечно вокруг на перемене болтается... — Василий был на три года старше Марты. Подросток хотел стать военным летчиком.

— Как Степан Воронов... — Анна рассеянно посмотрела на «Вечернюю Москву».

С майором Вороновым она пока увидеться не смогла. Работы оказалось столько, что она возвращалась в квартиру к трем часам утра. Иногда Анна и вовсе ночевала на диване в кабинете. Водитель привозил дочери обед из кулинарии ресторана при гостинице «Москва». Отель был новым, все номера НКВД оборудовало микрофонами. В гостинице останавливались приезжающие в столицу иностранные делегации. Анна и сама хотела сходить в знаменитый ресторан, однако времени пока выкроить не удалось.

Она предполагала, что молчаливый водитель второй эмки приставлен к ним по распоряжению нового наркома внутренних дел, товарища Ежова. Шофер, Иван Алексеевич, разумеется, сообщал сведения в отдел внутренней безопасности.

Анну подобное не волновало. Она понимала требования работы, да и сообщать было нечего. Анна проводила время либо на Лубянке, либо в Кремле, в квартире Иосифа Виссарионовича. Марта училась, занималась музыкой, репетировала праздничное представление в школе и приглашала домой друзей. Она сразу сошлась с одноклассниками. Анна даже удивилась. Дочь словно и не провела двенадцать лет за границей, вдалеке от Родины.

Учитель русского языка и литературы прислал записку Анне, где хвалил хорошую подготовку дочери. Марта отлично справлялась с заданиями. В Буэнос-Айресе они каждый день занимались русским языком. Познакомившись с детьми Иосифа Виссарионовича, Марта помялась:

— Мамочка, можно я Василия и Светлану буду домой приглашать? У них нет матери, товарищ Аллилуева умерла... Анна обняла дочь: «Конечно». Зная, что дочь разумная девочка, Анна не беспокоилась за вечеринки одноклассников:

— Даже если они танцуют, — смешливо подумала Анна, — танцы не запрещены. В каждом магазине пластинками торгуют, в парке Горького оркестр играет... — она сама не танцевала с Вашингтона. Женщина томно потянулась: «Мы с Теодором в гостиничном ресторане танцевали. Танго, как в Мехико».

На столе лежали данные прослушивания дома Троцкого. На Лубянке постепенно готовили операцию «Утка». На совещаниях они очертили круг людей, подлежащих устранению советской разведкой. Европейские акции должны были координироваться из Цюриха, из предполагаемого центра, куда направлялись Теодор и Анна.

Глядя на список, Анна впервые поняла, что им могут запретить взять Марту в Швейцарию.

— Придумают легенду... — горько подумала Анна, — якобы Рихтеры отправили дочь в закрытый пансион. Она станет заложницей в Москве... — Анна оборвала себя:

— Не смей! Как ты можешь подозревать родину, свою колыбель. Хватит и пакета, оставленного в Нью-Йорке, — на совещаниях речь об Америке не заходила. Анна понимала, что и не зайдет. Америкой занимался лично Эйтингон, в круге обязанностей Анны США не значились.

— Как и Япония... — потушив папиросу, она зажгла новую, вдыхая горький дым:

— Но Рихард, кажется, в совершенной безопасности. Сведения от него поступают отличные... — Анна и Зорге познакомились в Германии, когда она ездила к тамошним коммунистам курьером.

Она долго ничего не слышала о Зорге и только в Москве узнала, что Рамзай, как называли Рихарда, работает в Токио корреспондентом немецких газет. На совещаниях Анна настаивала, что им необходимо найти подходящего человека в Берлине.

— Агенты в Париже, в Америке... — она загибала пальцы, — прекрасно, но, товарищи, нельзя недооценивать Гитлера. Я двенадцать лет назад говорила о таком. Я уверена, что у англичан есть люди, поставляющие информацию. В преддверии грядущей войны агенты в Германии должны появиться и у нас.

Начальник иностранного отдела, товарищ Слуцкий, ее поддерживал:

— Когда вы с Теодором Яновичем обоснуетесь в Цюрихе, вербовка станет вашей первейшей задачей, товарищ Горская. Помимо координации акций в Европе и, так сказать, банковской деятельности, — он тонко улыбнулся.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 520