электронная
200
печатная A5
562
18+
Вельяминовы. Время бури

Бесплатный фрагмент - Вельяминовы. Время бури

Часть третья. Том четвертый

Объем:
470 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-6266-6
электронная
от 200
печатная A5
от 562

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Книга четвертая

Пролог

Нью-Йорк, март 1947

Сырой, океанский ветер скрипел ржавой табличкой: «Сдается внаем».

Потрепанный, одноэтажный домик, с огороженным палисадником, по соседству с бейсбольным стадионом Эббетс-филд, на Бедфорд-авеню, предлагали по дешевке. Мебель в трех комнатках и на кухне стояла старая, довоенная. Плита и колонка, в ободранной ванной комнате, работали на газовых баллонах.

Газ надо было тащить волоком от мелочной лавки, содержавшейся выходцем из Пуэрто-Рико. Евреи, населявшие дома и квартирки, в окрестностях, заходили к мистеру Рикардо только за газом, сигаретами и билетиками лотереи штата Нью-Йорк. Остальную провизию жители квартала закупали в кошерных магазинах, усеивавших местные улицы:

— Ребе не запрещает играть в лотерею… — хмыкнул пуэрториканец, — они надеются сорвать миллион, выбраться из Бруклина… — начало марта выдалось пасмурным. С неба сыпался мокрый снег, таявший на асфальте. Люди кутались в шарфы, дышали на руки:

— Он той неделей купил электрический обогреватель… — мистер Рикардо узнал в заклеенном рекламными плакатами окне лавки знакомую фигуру, — правильно, у него маленькая дочка… — мистер Рикардо знал, кто занял пустующий домик, за два квартала от лавки. Табличку еврей пока не снял:

— Видимо, у него руки не дошли, или он не знает, как с отверткой обращаться. Я слышал, что он бухгалтер… — новости пуэрториканец получал от соседки, занимавшей вторую половину двухэтажного дома, где размещалась лавка и квартира. Рикардо, уроженец Бруклина, с детства нахватался еврейских словечек.

Миссис Гольдблат, вдова, мать единственной, засидевшейся в девичестве, дочери, была истинной йентой, сплетницей, как говорили евреи:

— Он приехал из Европы… — уверенно заявила женщина, распивая с соседом кофе на кухне, — Ривка слышала его акцент… — дочь миссис Гольдблат трудилась секретаршей в большой бухгалтерской практике, на Истерн-Парквей, по соседству с домом ребе. Рикардо никогда не навещал особняк красного кирпича, под номером семьсот семьдесят, где обосновался нынешний глава хасидов, и его семья. Пуэрториканец, разумеется, не ходил и в синагогу, но всегда вывешивал в лавке рукописное поздравление с еврейскими праздниками:

— Священник сказал, что ничего дурного здесь нет… — он поправил плакат: «Веселого Пурима», — в конце концов, половина моей клиентуры евреи… — по словам мисс Гольдблат, мистер Фельдблюм, беженец, происходил из Польши. Рикардо тоже заметил в его речи знакомый, певучий акцент:

— Дома и в синагоге он говорит на идиш… — мистер Фельдблюм устроился младшим бухгалтером в контору, где работала дочь соседки:

— Он только в феврале приехал из Европы, но удивительно быстро разобрался в нашей расчетной системе, — заметила мисс Ривка, — он способный, только очень скромный… — по легкому румянцу на щеках девушки, Рикардо понял, что новый коллега ей нравится. Пуэрториканец, искоса, бросил взгляд на пышную грудь, в блузке искусственного шелка:

— Мисс Ривка теперь каждый день губы красит… — он всегда засматривался на дочь соседки, — но понятно, что мне ничего не светит. Я ее возраста, но католик. Евреям такое запрещено… — судя по виду, мистер Фельдблюм был старше пуэрториканца:

— У него седина, в бороде и на висках. Впрочем, если он в лагере сидел… — Рикардо читал о лагерях уничтожения в газетах, — то понятно, почему он так выглядит… — хозяин лавки провел войну в относительной безопасности. Перепоручив дело отцу, Рикардо пошел добровольцем во флот. В море он не попал. Пуэрториканца отправили в огромную хозяйственную часть штаба военно-морского флота в Норфолке. Дослужившись до старшего сержанта, Рикардо командовал штатом уборщиков, негров:

— В армии еще с первой войны появились наши офицеры, — гордо подумал он, — а теперь есть даже генералы и адмиралы. Негров в офицерские училища пускают, но до генералов им далеко, как нам, католикам, далеко до президента, католика… — после демобилизации родители стали подыскивать Рикардо невесту, из знакомых, пуэрториканских семей.

Втайне ему нравилась высокая, с большой грудью, дочь соседки по домику. Мисс Ривка красиво укладывала черные, густые волосы, и щедро мазала длинные ресницы тушью:

— Куда только смотрят евреи, — недовольно думал хозяин лавки, — она отменно готовит, образованная, получила диплом бакалавра… — мисс Ривка закончила школу бизнеса, в колледже Баруха, при университете Нью-Йорка. Дочь соседки занималась на частных курсах, собираясь сдать бухгалтерские экзамены:

— Подумаешь, всего приданого три комнатки и теща… — пуэрториканец улыбнулся, — разве в приданом дело? Девушке к тридцати годам, она хочет замуж… — темные глаза мисс Ривки затуманивались, когда она говорила о новом сотруднике. Колокольчик на двери звякнул. Мистер Фельдблюм, вежливо поздоровался, на скованном английском языке:

— Интересно, есть ли у него номер на руке… — подумал хозяин лавки, — хотя евреи и летом в пиджаках разгуливают. Но у него дочка. Он, наверное, поведет девочку на пляж… — летом Бруклин располагался, с тентами и лимонадом, на белом, океанском песке. Стучали мячи мальчишек, девочки копошились над замысловатыми замками. Дети брызгались водой, визжали, над пляжем витал сладкий запах мороженого, из грузовичков продавцов звенели модные песенки.

Мистер Фельдблюм бродил вдоль полок, рассматривая коробочки со спичками.

Рикардо взглянул на старое пальто, на мягкую шляпу, на каштановую, с проседью, бороду покупателя:

— Какой пляж? Он хасид. Мисс Ривка говорила, что он каждую субботу ходит к ребе в синагогу, а вечерами занимается в ешиве… — дочь соседки прыснула:

— В понедельник он приносит пирог, со стола ребе… — девушка выразительно закатила глаза, — в конце концов, это просто негигиенично. Хотя у нас работают и другие хасиды… — она бросила в накрашенный рот пластинку мятной жвачки:

— Он вдовец, — с интересом добавила мисс Ривка, — ему к сорока, и дочка при нем. Девочка тоже посещает хасидские классы… — ребенка мистера Фельдблюма Рикардо видел издалека, на улице. Судя по всему, вдовец убирался сам:

— Он, наверное, не сидел в лагерях, а где-то прятался, — решил Рикардо, — малышка не выжила бы в лагере. Жена у него умерла, он решил начать все сначала… — перед ним положили две коробочки спичек и несколько пачек дешевых папирос.

Глаза у мистера Фельдблюма были добрые, усталые, в сеточке морщин:

— Он в конторе носит сатиновые нарукавники, и вообще он очкарик… — покупатель пользовался простым пенсне, — совершенно кроткое существо. Предложить ему, что ли, с табличкой помочь… — Рикардо задумался, — нет, еще обидится. Он мужчина, хоть и слабенький. Но нельзя его обвинять, он едва выжил на войне. Должно быть, он оружия никогда в руках не держал, только счетами умеет щелкать… — зазвенела касса. Мистер Фельдблюм, тихо, попросил:

— И New York Post, пожалуйста… — Рикардо снял с деревянной палки газету, с кричащим заголовком:

— Джеки Робинсон подписал контракт с Бруклин Доджерс… — Рикардо имел сезонный билет на бейсбольные матчи. Он надеялся, что с приходом негритянского игрока, Доджерс выправятся:

— Он первый негр в Главной Лиге Бейсбола, — вспомнил Рикардо, — белые над ним, наверняка, начнут издеваться. Ничего, он крепкий парень, и хватит этой… — пуэрториканец нахмурился:

— Мисс Ривка так говорит. Дискриминации, да… — он решил, что еврей взял газету ради практики в языке:

— В бейсбол он точно никогда не играл, в Европе о нем и не слышали. И с New York Times ему не справиться. Мисс Ривка читает Times… — уважительно подумал Рикардо.

Фельдблюм возился с газовым баллоном, прилаживая его к старушечьей сумке на колесиках. С такими бруклинские домохозяйки обходили лавки в поисках уцененных товаров. Рикардо заметил заснеженную курицу, в веревочной сетке, промокший бумажный пакет, с овощами:

— Он сам готовит. Девочка у него еще маленькая… — из кармана пальто еврея высовывалась золотистая ленточка:

— Подарок ребенку несет, у них скоро праздник… — Рикардо сбросил в кассу доллары, — и что мисс Ривка в нем нашла? Он эмигрант, без гроша за душой, а она американка в втором поколении, и красавица. Она похожа на покойную мисс Фогель… — Рикардо бережно хранил обрамленную афишу, военных времен, с автографом певицы. Мисс Фогель приезжала с концертами на базу в Норфолк:

— Мы ее пронесли на руках от сцены до машины… — Фельдблюм, наконец, пристроил, свой баллон, — она замечательно пела, даже слезы на глаза наворачивались… — вздохнув, пуэрториканец, поинтересовался:

— Билетик лотерейный не возьмете? Скоро розыгрыш… — еврей покачал головой:

— Лучше уповать на Господа, нежели надеяться на человека. Спасибо, всего хорошего… — дверь хлопнула. Фельдблюм, сгорбившись, потащил сумку по Бедфорд-авеню. Темная фигура скрылась в сырой метели.

— Не на человека, а на лотерейное бюро штата Нью-Йорк. Хасид, одно слово… — сочно подытожил Рикардо. Воткнув в розетку вилку старой электрической плитки, он решил сварить кофе и покурить. День, судя по всему, предстоял тихий.

На шкале отделанного черным деревом и янтарем, радиоприемника, переливался зеленый огонек:

— После программы новостей… — низким голосом пообещал диктор, — слушайте музыкальную передачу недели. Запись из Метрополитен-опера, представление от первого февраля. Опера «Ромео и Джульетта», Шарля Гуно, поют мисс Биди Саяо и мистер Юсси Бьерлинг… — длинные, холеные пальцы покрутили рычажок:

— Новости мы знаем, милая… — Мэтью потянулся за сигаретами, в золотом портсигаре, — свари нам кофе, откроем одну из этих заманчивых коробок… — он кивнул на выложенный муранским стеклом столик, — устроишься у меня на коленях, и мы послушаем великую музыку… — Мэтью с детства любил классику. Его мать отлично играла на фортепьяно, дядя Хаим водил детей на утренники, в Метрополитен-опера и зал Карнеги:

— Аарон, правда, после бар-мицвы не ходил в оперу, только на инструментальные концерты… — откинувшись в кресле, генерал щелкнул ронсоном, — он у нас был соблюдающий человек. То есть и остается соблюдающим… — Мэтью привез Деборе связку новых конвертов, от якобы живого капеллана.

Аарон продолжал вести службы в московской синагоге, преподавать в ешиве и университете. Согласно тексту писем, кузен начал докторскую диссертацию, по еврейской истории:

— Осталось немного подождать, моя милая… — Мэтью блаженно вытянул ноги, — я увижусь с тобой и маленьким Аароном, чтобы больше никогда не расставаться… — сизоватый дымок виргинской папиросы реял над светловолосой головой генерала. С кухни доносился приглушенный вой электрической мельницы:

— Дебора живет в роскоши… — он закрыл глаза, — она одна с Аароном, в десяти комнатах. Но в России она тоже получит все, что захочет. Я генерал, куратор атомного проекта, у меня появится дача, машина, яхта… — по совету товарища Нахума, перед исчезновением, Мэтью намеревался опустошить свои банковские счета:

— Меня с Деборой заберет особая подводная лодка. Можно не заниматься переводом наличности в нейтральную страну, а взять деньги с собой… — спокойно размышлял генерал. Он намеревался тихо, не привлекая внимания, продать вашингтонскую квартиру.

Мэтью обвел глазами огромную гостиную Горовицей. Три высоких окна, выходящих на Парк, залепило мокрым снегом. По дороге с аэродрома Ла Гуардия Мэтью остановил такси у роскошного гастрономического магазина D’Agostino, на Лексингтон-авеню. Гнать машину, по запруженным из-за снегопада улицам, в Нижний Ист-Сайд, или, того хуже, в Бруклин, было опасно. Учитывая причину его появления в Нью-Йорке, Мэтью не хотел, без нужды, болтаться на окраинах.

Позвонив по междугородней связи, из Калифорнии, он заказал в магазине корзину, с кошерными конфетами и шоколадом, с виноградным соком, для малыша и французским бордо, для Деборы. На оранжевых боках апельсинов, на крупных грейпфрутах из Флориды, таяли снежинки. В магазине позаботились и о тропической папайе и манго, и о сочном, спелом ананасе.

Пока корзину паковали, Мэтью заскочил в цветочную лавку, по соседству. Вместе с подарком на Пурим, положенным согласно заповедям, Дебора получила букет темно-красных, бархатистых роз:

— Жаль, что Аарон ночует в Бруклине… — Мэтью, лениво, покуривал, — но ничего, он скоро увидит свой подарок. Впрочем, не жаль. Наконец-то, можно не торопиться… — он предполагал, что после ареста Меира, квартира поступит в казну:

— Без согласия Деборы, Эстер и коротышки апартаменты никак не продать… — Мэтью слегка улыбнулся, — кузена я найду, но на его подпись на договоре рассчитывать не стоит. Ему, как и Эстер недолго жить осталось. Дебора от меня получит другую квартиру. То есть не от меня, а от СССР… — Мэтью, все равно, сожалел, что выручка за десять комнат Горовицей уплывет из его рук. Он хотел внести вклад, от своего имени, для восстановления промышленности новой родины:

— Или можно учредить стипендию, в военном училище. Мой мальчик, непременно, станет офицером… — сына Мэтью пока не нашли, как ни искали. Не нашли и пропавшего с главной площади Нюрнберга полковника в отставке Горовица. Кузен словно растворился в воздухе. О бегстве Меира, как и о ранении наставника, Мэтью узнал из московских сведений. Американская секретная служба не интересовалась у него местопребыванием кузена, а Мэтью, разумеется, о таком никогда бы не спросил:

— Дебора ничего не знает… — кузина обрадовалась его визиту, — я ненароком завел речь о Меире, однако она только покачала головой… — получив подарки, Дебора ахнула:

— Аарон будет в восторге. Но это дорогая игрушка, Мэтью… — генерал привез племяннику радиоуправляемую модель армейского вертолета. Игрушка была не только дорогой, но и единственной в Америке. Дрон, по заказу Мэтью, построили в мастерских авиационной базы в Розуэлле. Такими моделями пользовались на закрытых военных полигонах, где изучали аэродинамику и баллистику.

Ради Розуэлла он и появился в Нью-Йорке.

Мэтью пребывал в Калифорнии, где, под руководством профессора фон Кармана доводили до ума, как выражались ученые, конструкцию кузины. На следующее лето министерство обороны наметило, пользуясь принятым не так давно эвфемизмом, решающий рывок. Пальцы Мэтью подрагивали:

— СССР должен знать о будущем выходе в космос. Надо немедленно сообщить в Москву о июльском запуске. Если попытка удастся, то США выйдет вперед, в нашей гонке… — Мэтью не хотел тратить время на связь с вашингтонским куратором. Более того, появление генерала в столице, даже недолгое, вызвало бы ненужные вопросы:

Пурим начинался завтра, вечером четверга:

— Не такой это праздник, чтобы ради него брать отпуск. Я просто уехал на пару дней к океану… — погода в Калифорнии стояла отменная, Мэтью щеголял ровным загаром. Генерал, предусмотрительно, поменялся дежурством на выходные с коллегой по военному ведомству, куратором лаборатории Кармана. Полковник, скучавший по семье, только обрадовался.

Добравшись до Лос-Анжелеса, Мэтью показался в заранее снятом, по телефону, прибрежном мотеле. Машина генерала, с доской для серфинга, в багажнике, осталась на парковке городского аэропорта. Покинув Лос-Анжелес на вечернем рейсе, он прибыл в Ла Гуардию к завтраку:

— Сейчас обеденное время… — Мэтью потянулся, — пообедали мы отлично. Остается десерт, а потом мы пойдем в спальню… — он, с удовольствием, думал, что проведет в компании Деборы два дня:

— Завтра вечером она поедет в Бруклин, на чтение Свитка Эстер, но вернется домой… — невестка объяснила, что отвезла сына в резиденцию ребе на праздник, и шабат:

— Они ставят пуримшпиль, Аарон играет Мордехая… — заметила Дебора, — у них сейчас идут последние репетиции… — Мэтью сказал невестке, что вечером пятницы улетает из Нью-Йорка:

— Служебные обязанности не ждут… — развел он руками, — поздравь Аарона за меня, с днем рождения… — день рождения племянника был и пятилетней годовщиной гибели капеллана Горовица:

— Развод вступил в силу, — удовлетворенно понял Мэтью, — теперь Дебора свободна… — капеллану, вернее, его образу в письмах, осталось недолго жить. Мэтью бросил взгляд на дверь в кухню:

— Нет, не стоит торопиться. Балкон скользкий, но зачем Аарон пойдет на балкон, в марте? Хотя голуби гнездятся и зимой. Но сейчас времени на такое нет… — Мэтью наметил смерть мальчика на осень:

— После испытания в Розуэлле, перед тем, как мы с Деборой исчезнем… — он широко зевнул, — несчастья случаются на воде, на дороге… — в кармане штатского пальто Мэтью лежал конверт, с зашифрованными данными о предстоящем запуске тарелки.

Явка в Нью-Йорке была запасной, адрес использовали в случае срочных дел. Мэтью позвонил по телефону, нацарапанному на конверте, из автомата в аэропорту Ла Гуардия. Мужской голос, с тяжелым бруклинским прононсом, сказал, что его ждут завтра, в местной публичной библиотеке:

— Дама в бордовом жакете, и каракулевой шапочке. В пять вечера, в вестибюле. Она придет с New York Post, завтрашним номером… — Мэтью криво записал, на том же конверте: «Брклн. Пб. Биб, 17.00». За сохранность материалов он не беспокоился:

— Дебора никогда не полезет в чужие вещи. Она понимает, что от меня зависит ее дальнейшая судьба, судьба ее сына… — закинув руки за голову, он хмыкнул:

— Долго она с кофе возится. Или перечитывает, утирая слезы, так называемые письма мужа? Ничего, я ее утешу, сейчас и начну… — Мэтью не сомневался в успехе будущего запуска:

— Тарелка вырвется в космос, но СССР, пользуясь моими сведениями, отправит аппарат в стратосферу раньше Америки. Хоть бы пришлось кузину саму туда посадить… — судя по данным от товарища Нахума, Ворона пока била баклуши:

— Просто я еще не приехал в Москву, — Мэтью раздул ноздри, — при мне она быстро заработает. И пропавшую внучку дяди Александра я тоже найду… — такое задание поступило из Москвы, — оказывается, товарищ Нахум, до войны, именно ее мне сватал. Предательницу отыщут и расстреляют, как и Князеву. И вообще, мне никто, кроме Деборы, не нужен… — на него пахнуло тревожным ароматом горечавки. Она держала поднос:

Темно-красные губы улыбнулись:

— Прости. Я звонила на Истерн-Парквей, к ребе. С Аароном все в порядке… — поднявшись, Мэтью забрал кофе:

— Разумеется, ты беспокоишься за мальчика. Садись, садись, пожалуйста… — он устроил Дебору к себе на колени:

— Я скучал по тебе, так скучал. Возьми шоколад, обними меня… — Мэтью повернул рычажок. Серебристое, нежное сопрано наполнило гостиную:

— Ah! —

Je veux vivre

Dans le rêve qui m’enivre;

Ce jour encor,

Douce flame…

Он целовал горячие, сладкие губы:

— Словно пламя. Ты сама, словно пламя, Дебора….

Уютно свернувшись в плетеной корзинке, Ринчен грыз косточку.

На прибранной кухоньке стояла тишина. На полке, над жестяной раковиной сверкала вымытая посуда. На стене прикрепили еврейский календарь, в простом, черно-белом, издании. Пятницы отмечали снимком горящих свечей, серебряного бокала, прикрытой салфеткой халы. На расшатанном столе, в деревянной хлебнице лежали аккуратно нарезанные, румяные куски плетеной буханки. Зазвенела ложечка в чашке, пес поднял голову:

Меир улыбнулся:

— Ешь, ешь. Все в порядке, дети спят… — кухня была маленькой. Не вставая с табурета, приоткрыв дверь, он прислушался. Дети, действительно, спали.

После ужина Аарон показывал Еве еврейские буквы. В пять лет племянник бойко читал и писал:

Поднявшись, распахнув форточку в сырой мрак, Меир чиркнул спичкой:

— Ребе с ним лично занимается. Они, как положено, начали с Торы… — в ешиве, как тоже было положено, для скорбящих, мистер Фельдблюм изучал трактаты Мишны.

Меир, мимолетно, подумал, что за годы войны не потерял ни привычки к чтению священных текстов, ни знания американской бухгалтерии:

— Хорошо, что наш хозяин не занимается серыми делишками, как мой бывший патрон, в Чикаго, — усмехнулся он, — иначе я, непременно, вывел бы его на чистую воду… — об истинном лице мистера Фельдблюма, о происхождении его дочери, в Нью-Йорке знали ровно три человека:

Он стряхнул пепел на заснеженный карниз:

— Ребе, его зять, и Дебора. И, конечно, Аарон… — над мутно белеющим в темноте газоном порхал голубь. Племянник кивнул:

— Не волнуйтесь, дядя Меир, — серьезно сказал мальчик, — мама и ребе все мне объяснили. Вы сейчас в подполье, словно на войне. Вам надо вести себя осторожно. Обещаю, я ничего, никому не скажу… — племянник так напоминал погибшего Аарона, в детстве, что у Меира, иногда, перехватывало сердце:

— Аарон тоже рос высоким. У малыша волосы вьются, он похоже голову чешет, под кипой, так же карандаш грызет… — мальчик, зачарованно, слушал рассказы Евы об Индии, Африке и Южной Америке:

— В Кейптауне, в зоопарке, я видела льва… — дочка распахнула серо-синие глаза, — но в Дели и Нью-Йорке они тоже живут… — Меир опасался возить Еву на Манхэттен. Он отлично помнил, что за квартирой у Парка следят:

— Тем более, сейчас, когда я, что называется, исчез с радаров. Переписку Деборы, наверняка, перлюстрируют, а мое бывшее ведомство всадило жучки в ее телефоны. Дебора преподает, ездит в Норфолк, в штаб флота, Аарон часто ночует в Бруклине… — ничто не мешало ФБР снабдить апартаменты не только жучками, но и фотокамерами. Меир не хотел просить невестку проверить технику и стены:

— Она не инженер. ФБР такое поведение покажется подозрительным. Мне в квартире тоже нельзя появляться. Марта бы пригодилась, но я даже не знаю, где она сейчас… — Меир не стал связываться с Джоном, или Монахом:

— Мало ли что. ФБР и мое бывшее начальство выписали ордер, на мой арест. Они отлично осведомлены о моих семейных делах… — достав из ловко устроенного тайника, в шкафу спаленки, паспорт мистера Герреры, Меир съездил на Кадман Плаза, в величественное здание с башней, на бруклинский почтамт.

Отправился он туда в обличье беженца из Польши, Фельдблюма, но по дороге навестил кошерную забегаловку, быстрого обслуживания. Съев пережаренный, потерявший вкус гамбургер, и жирную, остывшую картошку, мистер Фельдблюм, при саквояже, посетил мужской туалет. На почтамте появился элегантно одетый мужчина, с золотыми часами. Бороду было никуда не деть, но Меир заметил, что она сильно меняет лицо:

— Правильно меня учили, на довоенном инструктаже. Вообще я теперь смахиваю на пророка Смита, то есть на прадедушку… — Меир видел дагерротипы мормонского старейшины. В Бруклине каждый второй мужчина на улице носил бороду, ничего необычного в облике Меира не было.

Взяв абонентский ящик, на имя мистера Геррера, он отправил телеграмму своему женевскому адвокату, предупреждая его о новом адресе клиента. Меир распорядился пересылать в Нью-Йорк всю корреспонденцию:

Ринчен, бросив косточку, задремал:

— Я дал Марте мой женевский адрес, но пока от нее никакой весточки не поступало… — с Деборой Меир связывался через ребе. Звонки с Истерн-Парквей в квартиру миссис Горовиц подозрения не вызывали:

— ФБР знает, что Аарон учится в Бруклине. Однако они могут пустить за Деборой хвост… — с невесткой они встречались в людных местах, в зоопарке в Бронксе, в бруклинских парках и магазинах, или просто в метро:

— Она даже провизию привозит… — на Меира пахнуло тревожным ароматом горечавки, — сколько бы я ее не уверял, что умею готовить… — дочка помогала Меиру на кухне. Подпоясавшись полотенцами, большим и маленьким, они чистили овощи, варили суп, и пекли кексы.

Меир купил кошерной, шоколадной пасты. Выбросив сигарету, вернувшись к столу, он намазал себе кусок халы:

— Ребе сказал, что вчера ему звонила Дебора. В Нью-Йорк, на Пурим, приехал гость… — кузен мог навестить город ради дня рождения племянника, но Меир сомневался, что Мэтью оставит научные лаборатории, и полетит на другой конец страны, чтобы вручить Аарону подарок:

— Он сюда не просто так явился… — он пил остывший кофе, — только вот зачем… — на торопливых встречах с Деборой, Меиру, все время, чудилось желание невестки что-то ему сказать. Он видел обеспокоенность, в темных, красивых глазах, замечал, как она покусывает темно-красные, пухлые губы:

— Брось, ерунда, — напоминал себе Меир, — все игра воображения, как в тот раз, когда я ехал в Японию. Дебора волнуется, надо мной висит ордер об аресте, а я разгуливаю с чужими документами… — бумаги Фельдблюма, правда, были надежными.

Меир появился на Истерн-Парквей в день прибытия в Нью-Йорк. Ребе и его зять нисколько не удивились неожиданному визиту так называемого мистера Геррера, с дочерью. Саквояжи и Ринчен, в деревянной клетке, остались в прихожей бокового входа, откуда вела лестница в комнаты. Представившись, Меир услышал тихий голос старшего ребе:

— Мы знаем вашу семью, мистер Горовиц… — улыбнувшись, старик подмигнул Еве:

— Пойдем, выпьем чаю, милая. Твой папа и мой зять пока позанимаются… — Еву оставили с женщинами из семьи ребе. Вернувшись, бросив взгляд на раскрытую на столе Мишну, ребе велел Меиру: «Рассказывайте».

Черный телефон, на подоконнике, пока молчал:

— Все оказалось просто. Мне выдали удостоверение беженца, определили на работу… — в ящике письменного стола ребе лежала целая россыпь удостоверений:

— Он был моим хасидом, в Варшаве… — ребе смотрел на черно-белое фото, — потом я добрался до Америки, в частности, благодаря вашему старшему брату, благословенной памяти. Господин Фельдблюм остался в Польше… — ребе, словно, хотел сказать что-то еще, но только повторил:

— Остался, как и другие хасиды… — в комнате пахло дешевыми сигаретами, за окном медленно темнело. Выжив в лагерях, Фельдблюм, в прошлом году, приехал в Америку:

— Он здесь умер, — ребе помолчал, — провел в Бруклине всего неделю, а потом у него случился сердечный приступ, в ешиве. Он был ваш ровесник. Есть вещи, которые человек не может пережить… — вспомнив гору трупов, у ворот Доры-Миттельбау, Меир вздохнул: «Да».

Он завел разговор о Еве. Ребе поднял большую ладонь:

— Мистер Горовиц, малышке четыре года. О чем может идти речь, когда она потеряла мать? Будьте рядом, вы ей нужнее всего. Разберемся, когда она подрастет. Пусть ходит в классы, учит язык… — в классах Еву считали беженкой из Европы. Таких детей в Краун-Хайтс было много, никто их не расспрашивал о прошлом:

— В Израиле тоже не говорят о прошлом, — Меир, устало, закрыл глаза, — а зря. Марта считает, что прошлое еще поднимет голову. Но я не могу обвинять Эстер. Она правильно делает, что не напоминает мальчишкам о лагере. Зачем, после всего, что они пережили? Давид погиб, его больше нет. И Авербах мог погибнуть. Нельзя его подозревать в работе на русских, как нельзя думать, что Авраам продался НКВД. Марта не знала, удалось ли его освободить, с Валленбергом… — судя по словам невестки, еще один пропавший без вести, Теодор, в Америке не появлялся.

— Или появлялся, но мы об этом никогда не узнаем, как Марта не узнает, что случилось с ее матерью и братом, с ее отцом… — Меир поскреб покрытую бородой щеку:

— Надо ложиться спать. Понятно, что Дебора не звонила ребе… — трубка подпрыгнула, он вздрогнул. Ринчен, заворчав, заворочался.

Мистер Фельдблюм жил тихо, никого к себе не приглашая. Собаку надежно скрывали высокие стены заднего дворика:

— Иначе могли бы появиться вопросы. Хасиды не держат домашних животных, не ходят в кино… — избегая подозрений, Меир не водил Еву в бруклинские кинотеатры. Он забирал дочь и племянника из воскресных классов и вез их куда-нибудь в Квинс. Деборе звонил ребе, она подхватывала Аарона из кинотеатра. По дороге Меир покупал малышам кошерные сладости и лимонад. Пока Ева и Аарон следили за приключениями Дональда Дака, он брал чашку кофе, у скромного прилавка в вестибюле:

— Я видел афишу, — Меир снял трубку, — в апреле пойдет многосерийный фильм, «Черная Вдова». Правитель восточной державы посылает в Америку агентов, чтобы украсть секрет атомной бомбы… — он убеждал себя, что звонит торговец страховками или какой-нибудь, очередной, дрянью:

— Только у нас, единственная возможность, как они говорят. Они и вечером не стесняются людей беспокоить. Впрочем, они получают процент с продаж… — в трубке Меира ждал знакомый голос. Выслушав, коротко поблагодарив, он закурил еще одну сигарету. Потянув со стола блокнот, Меир открыл чистую страницу:

— Завтра в пять вечера, в Бруклинской Публичной Библиотеке. Отпрошусь с работы, как в школьные времена, сделаю вид, что у меня зуб заболел. Посмотрим, что понадобилось Мэтью в наших краях. Но с оружием мистер Фельдблюм туда, разумеется, не пойдет… — потрепав Ринчена за ушами, Меир отправился в ванную.

Расплавленный, горячий сыр капал на большую тарелку.

Деревянные столы в пиццерии «У Джона», с конца двадцатых годов обосновавшейся на Бликер-стрит, в Нижнем Манхэттене, пестрили вырезанными надписями, сердцами со стрелой, инициалами и чернильными пятнами. Пиццу в забегаловке готовили на манер нью-йоркских итальянцев. Сицилийцы привезли в западное полушарие свою фокаччу. «У Джона» лепешки выпекали в дровяных печах, щедро шлепая сверху томатный соус, добавляя острый сыр пекорино романо, овощи, и жгучую салями. К столу приносили противень, кусками пиццу не подавали и чеки тоже не принимали:

— Убери чековую книжку, Аллен, — распорядился Донован, изучая этикетку на бутылке вина, — и вообще, ты гость города, так сказать… — окно кабинки выходило на запруженную такси и машинами Бликер-стрит. Сеял мелкий, надоедливый снежок. Клерки, из окрестных небоскребов, где помещались банки, адвокатские и бухгалтерские конторы, разбегались по дешевым заведениям, на ланч. В такси и лимузинах сидели партнеры юридических практик, банкиры и аудиторы. Их ждали роскошные рестораны, у Парка или на Верхнем Ист-Сайде:

— Крахмальные салфетки, и столовое серебро, а не пицца без скатерти, и тупые ножи… — Даллес, упорно, пилил ножом свой кусок. За стеной кабинки гомонили посетители:

— Пиццу надо есть руками, Аллен… — наставительно сказал Дикий Билл, — поверь человеку, посещавшему домашние обеды у итальянских соседей, в родном Буффало… — он, весело, добавил:

— В твоем захолустье, Уотертауне, пиццы не найдешь. Давай стакан. Молодое фраскати, прошлогоднего урожая. У мистера Сассо, хозяина… — он кивнул в сторону коридора, — хорошие связи с родиной. Как говорят в Италии, в стакане фраскати весь вкус Рима… — белое вино пахло жаркой, нагретой землей, осенним солнцем:

— Коммунистический напиток… — подмигнул Донован гостю, — учитывая нынешний состав итальянского правительства. Впрочем, и ребята… — он махнул в окно, — томящиеся в пробках, в ожидании устриц, тоже закажут коммунистическое бордо, из Франции… — бросив терзать пиццу, Даллес, опасливо, взялся холеными пальцами за кусок.

— Мы могли бы встретиться в Устричном Баре, на вокзале Гранд-Централ… — пробормотал он.

Попивая вино, дожевывая пиццу, Донован отозвался:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 562