электронная
200
печатная A5
580
18+
Вельяминовы. Время бури

Бесплатный фрагмент - Вельяминовы. Время бури

Часть третья. Том третий

Объем:
494 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-6088-4
электронная
от 200
печатная A5
от 580

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

Казахстан, февраль 1946

Усть-Каменогорск

У пахнущих штукатуркой, ампирных колонн Дворца Культуры Металлургов, шумела толпа. Несмотря на февральский мороз, девушки, с подкрашенными губами, кусали мороженое, в простой обертке. Парни, многие еще в военной форме, без погон, щелкали семечки, сплевывая шелуху на каменные плиты широких ступеней.

В сером, низком небе висел слой черного, удушающего дыма. В городе привыкли к столбам, поднимающимся из кирпичных труб цинкового завода, будущей гидроэлектростанции и новой, строящейся фабрики на окраине города. Площадку закрыли, проложив туда отдельную колею, от городского железнодорожного вокзала. Ходили слухи, что проект курирует министерство государственной безопасности.

В городе почти все работали под землей, на рудниках, заложенных на Алтае во времена императрицы Екатерины. Тогда в крепость Усть-Каменную отправляли гарнизоны казаков, для защиты от набегов кочевников, с юга. Город строили, как было принято в те времена, по строгому плану. Прямолинейные улицы продувались ветром с гор. При весенних разливах Иртыша вода не застаивалась в низинах, а быстро расходилась среди переулков.

Императрица Екатерина, своим указом, выделила угодья в окрестностях крепости для староверов, бежавших от преследований в Польшу, и желающих вернуться на родину. До революции в Усть-Каменогорске, со взорванным большевиками Покровским собором, и перешедшим в ведение милиции Свято-Троицким мужским монастырем, стояли и старообрядческие молельни, и мечеть, и костел, выстроенный сосланными на Алтай поляками.

Сейчас, после войны, в городе тоже слышались разные языки. Окрестности Усть-Каменогорска усеивали лагпункты, где держали заключенных, работавших на добыче редких металлов. Зэка, разумеется, в кино не отпускали, но ссыльным немцам Поволжья, крымским татарам и чеченцам разрешали поездки в город.

— Многие ссыльные, кстати, и в городе живут… — крепкий, сероглазый парнишка, на вид лет десяти, независимо прислонился к колонне, надвинув на лоб потрепанную ушанку, — взять хотя бы наших соседей… — ссыльных на режимные предприятия не нанимали. Люди перебивались на подсобных, неквалифицированных работах.

Местный шанхай, как назывались за Уралом бедные кварталы деревянных домишек, расползся по невысокому холму, за рекой Ульвой, впадающей в Усть-Каменогорске в Иртыш. Мужчины промышляли грузчиками, в магазинах и на рынке, женщины мыли поли и брали на дом стирку. Воду жители носили из реки, по обледенелым дорожкам, и крутым лестницам, проложенным по склонам в прошлом веке.

Чихнув, парнишка вытер сопли рукавом драпового пальто:

— Юг, а все равно холодно. Мы почти рядом с Китаем. Тетя Марта обещает, что немного подождать осталось, и мы выберемся из СССР… — в кармане Уильяма лежали два билета на завтрашний, утренний сеанс. Показывали «Первую перчатку». Уличные приятели все уши прожужжали ему о фильме:

— Кино не о футболе, а о боксе… — мимолетно, пожалел Уильям, — но бокс тоже хорошо… — сплюнув лузгу, сверившись с большими часами, над головой, он кубарем скатился со ступенек. Навстречу валила толпа, на вечерний сеанс.

— Мы завтра утром с тетей Мартой в кино пойдем. Когда семьи ходят, так безопасней. Она мне пирожное обещала купить, в фойе… — Уильяму еще надо было сварить суп, к возвращению Марты с работы. Он отлично управлялся со старомодной керосинкой, стоящей в беленой, чистой комнатке, в хлипком сарайчике, среди закоулков шанхая:

— Я шурпу сделаю, — решил Уильям, — крупа есть, а тетя Марта с работы кости принесла… — перебежав мост через Ульву, мальчик пропал в переплетении узких переулков бедного предместья.

Марта обнаружила себя и Уильяма на перроне вокзала Усть-Каменогорска, в общем, случайно.

К новому, сорок шестому году, добравшись до Астрахани, она поняла, что не сможет пересечь Каспийское море. Навигация закрылась на зиму. Ни пассажирские, ни грузовые рейсы в Красноводск не ходили.

Марта к тому времени стала обесцвеченной пергидролем блондинкой, с кудрявыми, завитыми волосами. При ней имелись документы уроженки города Горького, Серафимы Ивановны Шевелевой, двадцати пяти лет от роду, военной вдовы. Паспорт и метрику для Уильяма, то есть Володи Шевелева, Марта купила в Горьком, потолкавшись на базаре, за немалые деньги. В документах Серафимы Ивановны поставили отметку об убытии с постоянного места жительства. Вдова ехала на целину, начинать новую жизнь, с сыном на руках. По возрасту Володя должен был посещать первый класс, но история о целине ни у кого не вызывала подозрения.

Вся страна, казалось, снялась с места. В поездах, в прокуренных тамбурах пели под баян. Инвалиды, на костылях, бродили по общим вагонам, прося рублевку на пропитание, рассказывая о военных подвигах. Пахло салом и водкой, звенели бутылки, кто-то, шатаясь, вставал:

— Прошу к нашему столику, девушка! Разделите трапезу с фронтовиками… — Марта приподнималась на локте, смущенно улыбаясь:

— Простите, товарищ. Не кричите, пожалуйста. У меня ребенок спит… — волосы Уильяма быстро отросли. В пронизанной светом станционных фонарей, длинной ночи, укрывшись тонким одеялом, Марта гладила золотисто-рыжую голову:

— Спи, мой хороший мальчик, спи… — шептала она, — скоро все уйдет, все забудется… — то же самое она обещала и будущей девочке, Любови.

В Горьком, услышав на базаре о враче, принимающем по коммерческим ценам, Марта навестила дорогую, трехкомнатную квартиру, на волжской набережной. Засунув в карман халата купюры, доктор, одобрительно, сказал:

— Все идет хорошо, голубушка. Родите в мае, к годовщине великой победы… — Марта вспомнила яркий день, середины сентября, золото деревьев, в Сокольниках, стук каблуков, по деревянной эстраде танцплощадки. Оркестр играл «Рио-Риту», теплое дыхание Волка щекотало ей ухо:

— Ты мне снилась, Марта, девять лет снилась… — крепкая рука лежала на ее талии, от каштановых волос пахло жасмином, — но я думал, что больше никогда тебе не увижу… — вагон раскачивался. Мужики пьяными голосами затягивали «Землянку»:

— До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага… — Марта, всякий раз, напряженной спиной, всем телом, чувствовала эти четыре шага. Каждая проверка документов грозила ей тюрьмой, звонком в Москву, на Лубянку, и разлукой с Уильямом:

— Они думают, что Уильям сын Воронова… — в поездах, на узких полках, мальчик приваливался к ней, сопя в плечо, — они оставят его в заложниках, на случай появления отца. Но Воронов знает, что Уильям не его ребенок, Тони ему сказала… — старший деверь, в Берлине, поделился историей с Генрихом:

— Максимилиан смеялся, описывал, как он Тони, на глазах Воронова… — Марта сжимала тонкие пальцы в кулак:

— Пусть они все умрут, пожалуйста. Пусть Воронов сдохнет первым, пусть Эмма освободится, и Джон ее найдет. Максимилиан не позволит Воронову тронуть ее ребенка, как он не позволит сделать что-то с Теодором-Генрихом… — зная деверя, Марта не сомневалась, что Макс ухаживает за племянником:

— Но нельзя, чтобы мой сын рос в окружении нацистов, в какой-то безумной крепости, на краю земли… — ночами, в поездах, прячась под одеялом, Марта доставала блокнот. Она думала о рисунках, в папке леди Констанцы, об оазисе в Антарктиде, с урановым месторождением, о странном месте, отмеченном семью скалами:

— Вообще непонятно, где оно находится. Мы с Генрихом решили, что эскиз похож на изображение дольменов… — дольмены были разбросаны по всей Европе:

— На клыке Джона похожий рисунок, дерево и семь ветвей. Но это распространенный мотив, у примитивных народов… — Марта вспомнила рассказы о клыке:

— Миссис де ла Марк его подарил какой-то сибирский князь. Надо проверить карты Сибири, Урала… — в Астрахани, она пошла с документами Шевелевой в городскую библиотеку. Карточку заводили только по прописке, но Марту пустили в читальный зал. Ей потребовалось три визита, чтобы найти искомое место:

— Северный Урал… — она задумалась, — глушь, тайга, непролазные места. Ученые считают, что каменные столбы, природные образования. Вообще, все легенды… — Марта захлопнула географический справочник, — нет ни одного доказательства, что миссис де ла Марк навещала Урал. Но леди Констанца, зачем-то, поместила рисунок в папку… — Марта помнила, что деверь не обратил внимания на семь столбов:

— Его больше интересовал уран, — мрачно подумала женщина, — они утащили в Патагонию тяжелую воду, с подземных заводов. Но до доктора Кроу, слава Богу, им не дотянуться… — еще Марта вспоминала девушку, с будапештской фотографии:

— Циона Судакова. Она ранила Максимилиана. Она очень близко к нему подобралась… — от доктора Кроу Марта услышала семейные новости:

— Ей мама все рассказала… — женщина ворочалась на полке, — в феврале этого года у доктора Горовиц родилась девочка, Фрида. Покойную жену дяди Теодора звали Фредерикой… — все могло быть совпадением, но Марта посчитала на пальцах:

— Сходится. Бедная девочка, она не смогла избавиться от ребенка. Доктор Горовиц и Авраам знают, а больше никто… — Марта, не задумываясь, прервала бы беременность от Мюллера:

— Но это другое… — она прижимала к себе спокойно спящего Уильяма, — девочка влюбилась в Макса. Она дитя тогда была, семнадцати не исполнилось. Но если Макс знает, если он жив… — Марта замерла, — он землю перевернет, а найдет дочь. И он отыщет Циону… — Марта успокоила себя тем, что Циона, еврейка, не свяжет жизнь с беглым нацистом:

— Максу место на скамье подсудимых, в Нюрнберге, — Марта, аккуратно, читала газеты, — и он там, в конце концов, окажется. Или я его лично пристрелю… — она прятала пистолет и образ Богоматери в подкладке сумочки. Иногда Марта навещала с Уильямом церкви:

— Пока Сталин играет на чувствах верующих, — она оглядывала толпу, — но я уверена, что и здесь все утыкано осведомителями… — товарищ Шевелева была осторожна. С попутчиками женщина почти не говорила, отделываясь краткими репликами.

В Астрахани Марте, как она считала, повезло. Она хотела двинуться дальше на юг, к иранской границе, но сначала надо было устроиться на работу. Деньги от матушки заканчивались. Астрахань, большой город, кишел милиционерами, оставаться здесь было опасно. На базаре Марта узнала о сезонных колоннах грузовиков, отправляющихся на восток, с будущими целинниками. В рейсы требовались поварихи и судомойки:

— Не бойся, через Караганду машины не проезжают… — усмехнулась Марта, заметив недовольное лицо Уильяма, — ты туда больше не вернешься… — мальчишка выпятил губу:

— Только через мой труп, тетя Марта… — хихикнул барон де ла Марк.

Колонна везла пять сотен молодых людей и девушек. На привалах варили обеды на кострах, и мыли алюминиевые миски в стылой, ледяной воде рек и ручьев. У Марты покраснели и огрубели руки, со щек не сходил зимний румянец:

— Чем дальше на восток мы заберемся, тем лучше… — она оглядывала пустынные степи, из кабины грузовика, — и мы, все-таки, в кабине едем, а не в кузове… — устроившись между ней и шофером, склонившись над исписанной тетрадкой, Уильям кусал химический карандаш. Каждый день Марта занималась с мальчиком математикой, и, когда никто их не слышал, языками.

Распрощавшись с колонной в Семипалатинске, она поехала на дизеле дальше на юг, в Усть-Каменогорск. Начальник колонны выдал товарищу Шевелевой отличную характеристику. Марта, с легкостью, устроилась кухонной рабочей, в столовую цинкового завода. Из соображений безопасности, она не воровала, но заведующая производством разрешала девушкам, как она звала вдов, уносить домой кости, обрезки овощей и горбушки черного, тяжелого хлеба.

Марта торопилась домой, через мост, над быстрой, темной Ульвой, прижимая к себе увесистый пакет:

— Еще немного потерпим… — она мысленно считала деньги, в тайнике, в купленном на горьковской барахолке фибровом чемодане, — и двинемся к границе. Любовь в Китае на свет появится… — опустив голову, она не заметила, как натолкнулась на встречного прохожего.

Марта поскользнулась, ахнув. Уверенная рука поддержала ее под локоть. Пакет выпал на обледенелое дерево моста. Высокий казах, в ватнике и меховой шапке, с темной бородой, заметно покраснел:

— Я подберу… — с акцентом сказал он, — подождите… — Марта отмахнулась:

— Не стоит, товарищ. Это… — она нашлась, — для собаки нашей… — на досках валялась морковка. Марта рассудила, что, по нынешним временам, пес обрадуется и морковке. Костей было жалко, но Марта вздохнула:

— Ладно. Уильям должен был суп сварить… — она пошла к домишкам шанхая. Подождав немного, казах направился за ней.

У Наума Исааковича всегда закладывало уши, когда самолет начинал снижаться.

Над Усть-Каменогорском висело облако черного, тяжелого дыма. Кроме цинкового завода, и будущей гидроэлектростанции, на Иртыше, в городе заложили закрытый, металлургический комбинат. Цинковый завод получил новейшее оборудование и пленных немецких инженеров, с родственного, как весело говорил Наум Исаакович, предприятия, в Магдебурге. Инженеров держали на особом лагерном пункте, шарашке, куда привозили и арестованных советских специалистов.

Бросив в рот швейцарский леденец, с травами, он открыл толстую, потрепанную папку:

— Здесь разведали магний, титан, бериллий, тантал, торий… — Рудный Алтай славился редкоземельными месторождениями. Курчатов настаивал, что торий может стать источником ядерного топлива, для проектируемых энергетических станций:

— Ворона с ним соглашалась… — Эйтингон, внимательно, просматривал американские записи Вороны, — но энергетические станции нас интересуют меньше всего, по крайней мере, сейчас… — сидя в строго охраняемом коттедже, в дебрях Печорлага, на Северном Урале, Ворона, наотрез, отказывалась работать. Кроме набросков, сделанных на московской даче, женщина больше не подносила пера к бумаге:

— То есть она подносит, — желчно сказал себе Эйтингон, — она составляет учебник арифметики, для малышей… — Ворона, казалась, издевалась над советским правительством и товарищем Сталиным, прохлаждаясь в благоустроенном особняке, с каминами, на берегу озера:

— Рядом какие-то якобы священные места, для местных жителей, — зевнул Эйтингон, — гора, на которую нельзя подниматься. Чушь, шаманские суеверия… — Наум Исаакович себя суеверным человеком не считал. Тем не менее, он появился на новый год в поселке Де-Кастри один. Несмотря на распоряжение, отправленное Саломее, проклятый инвалид Гольдберг оставался в живых. Девушка сообщила, что Ягненок запечатал палату госпиталя Ротшильд-Хадасса, в Иерусалиме, где лежал калека:

— Он боится мести, со стороны Лехи… — читал Эйтингон расшифрованные строки, — к Монаху никого не подпускают, и готовят ему отдельно… — ходить инвалид не мог, но от паралича рук почти избавился:

— Он пока не разговаривает, — кисло подумал Эйтингон, — но Саломея сообщила, что он все слышит. Тетя ей рассказывает о госпитале… — доктору Горовиц, одной из немногих, брат разрешил навещать Гольдберга:

— Еще в палату пускают его лечащих врачей, и руководство ишува… — Эйтингон сдержал ругательство, — в котором у нас агентов нет… — он, в очередной раз, подумал, что вербовка Рыжего могла бы принести связи в будущем правительстве Израиля:

— Он с детства знает Бен-Гуриона, он вхож в самые высшие круги страны, если можно так выразиться… — Рыжий, вкупе с великим архитектором, Федором Петровичем Воронцовым-Вельяминовым, и остальными беглецами, бесследно исчез. Эйтингон велел каждый день подавать сведения о бандитских вылазках, в Прибалтике и на Западной Украине. Радиограмм приносили столько, что бумаги загромождали стол, но следы Волка и его товарищей по оружию, как мрачно говорил Эйтингон, пропали:

— Матвей, впрочем, написал, что его светлость и Питер благополучно добрались до Лондона… — с хрустом прикончив конфетку, Эйтингон закурил «Мальборо», — наверняка, мерзавцы воспользовались помощью бандитов… — лесным братьям, как себя называли партизаны в Прибалтике, и украинским националистам отвешивали сроки в четверть века лагерей. Наум Исаакович, искренне, желал, чтобы все они передохли:

— Мы раздавим подонков, получающих деньги с Запада… — министр Берия, на каждом совещании, напоминал о важности укрепления государственных границ СССР. Восточная Европа плясала под дудку Советского Союза. Оставались страны Переднего Востока и Азия. На обитом бархатом диване, рядом с Эйтингоном, лежала еще одна папка. Стряхнув пепел, он поморщился:

— Не сейчас. Лучше я подумаю о приятном деле… — приятным были летние испытания атомных бомб, на атолле Бикини. Генерал Горовиц заведовал подготовкой проекта. Военно-морской флот хотел узнать, как новое оружие действует на корабли:

— Понятно, как, — хохотнул Эйтингон, получив радиограмму, из посольства в Вашингтоне, — от развалин и следа не останется, если судна поместят в эпицентре взрыва… — официально, корабли пригоняли на испытания пустыми, или с подопытными животными. Матвей сообщил, что на одном из судов, тайно, помещают японских военнопленных:

— У американцев появились хорошие данные, по лучевой болезни, — задумался Эйтингон, — надо передать досье Кардозо, пусть займется… — из Усть-Каменогорска Наум Исаакович летел дальше, в столицу Казахской ССР. В Алма-Ате его ждали пять тщательно отобранных аспиранток, биологов или врачей. На остров можно было привезти только одну из них. Ошибка грозила тем, что девушку пришлось бы подводить под расстрельную статью. Не желая ненужной канцелярщины, Эйтингон предложил профессору сделать короткие киноленты, с каждой девушкой:

— Им объяснят, что снимают документальный фильм, — он улыбнулся, — я подготовлю субтитры, вы поймете сказанное… — до него донесся недовольный голос Кардозо:

— Какая разница, что она говорит? Она мне нужна не для разговоров… — Наум Исаакович надеялся, что выбранная профессором аспирантка, с ним уживется:

— Во всех отношениях, так сказать. Хорошо, что мальчик на испытания не один едет… — на операцию «Перекресток» приглашалась советская делегация, куда Эйтингон включил и людей с Лубянки. Военно-морской флот отправлял на атолл Дебору, как начальника отдела шифров:

— Ребенка она в тропики не берет, оставляет в Нью-Йорке… — Эйтингон задумался, — можно было бы изящно все провернуть… — заикнувшись о возможном исчезновении Паука и Деборы с атолла, он услышал холодный голос министра:

— Иосиф Виссарионович считает, что Паук должен остаться на западе, пока у Советского Союза не появится бомба… — до этого, с упрямством Вороны, кажется, было еще далеко:

— Наверняка, в камере она снюхалась с дочерью Кукушки… — о пропавшей Марте думать совсем не хотелось, — но не пытать же, великого физика… — по донесениям из ее лесного уединения, великий физик завтракала парижскими сырами и составляла арифметические задачи для дошкольников:

— Рано или поздно терпение товарища Сталина иссякнет, — вздохнул Эйтингон, — и тогда я ей не позавидую… — под крылом торчали трубы заводов, самолет шел на посадку:

— Очень хорошо, что я здесь недолго пробуду… — Эйтингон бросил взгляд на серый, скованный льдом, унылый город, — проверю, как идет строительство, и встречусь с этим борцом за свободу… — не открывая вторую папку, он смежил веки.

На вилле поставили большую, пахнущую морозной свежестью елку, увенчанную пятиконечной звездой. Они пили «Вдову Клико», Роза получила бриллиантовый браслет, с кроваво-красными рубинами. Камни переливались на тонком запястье женщины, стройную шею окутывал палантин, из баргузинского соболя. В гостиной пахло рождественской выпечкой. Повар при вилле, японец, до войны работал в дорогом токийском отеле. Он приготовил торт, с пьяной вишней, миндальную коврижку, и домашнее мороженое.

Эйтингон привез Розе корзины с зимними яблоками и грушами. Девочкам полагались серебряные погремушки, от Тиффани. От няни Роза, небрежно, отказалась:

— Фрау Луиза… — так звали личную горничную, — и я, справляемся, месье Нахум… — об отце девочек Наум Исаакович, разумеется, ничего не говорил, а Роза не спрашивала.

Он провел на берегу Татарского пролива две недели. Девчонок различить было невозможно, но Роза знала, кто из дочерей спит, а кто плачет:

— Впрочем, они и плачут одновременно, — улыбнулся Эйтингон, — и дремлют, обнявшись… — он гулял с девочками в заснеженном саду виллы. Самолетом, из Москвы, доставили заказанную в Париже коляску, для двойни, обитую розовым атласом. Спали девочки в кроватке беленого дуба, под кружевным балдахином. В детской Эйтингон велел повесить картины, с товарищем Сталиным. Увидев холсты, Роза поджала красивые губы, но ничего не сказала:

— Летом ее художник напишет… — подходящего художника еще предстояло найти, в лагерях, — летом Аня и Надя ползать начнут… — Эйтингон поймал себя на том, что думает о девочках, действительно, как о своих дочерях:

— Они будут Левины, но с моим отчеством… — ночами, на вилле, слыша плач девочек, он заставлял себя не вставать:

— Роза спит с ними, а фрау Луиза ей помогает… — Эйтингон ночевал отдельно. Харьковский профессор, принимавший детей, познакомил его с врачебным заключением. Три страницы, убористым почерком, настаивали, что мадемуазель Левина должна оправиться:

— Это двойня, схватки шли долго. Роды оказались очень тяжелыми… — твердо сказал врач, — фрау Роза потеряла много крови, ей надо восстановиться… — не желая вызывать гнев Розы, Эйтингон решил не привозить другого доктора:

— Она выглядит здоровой, но лучше не рисковать… — женщина с аппетитом ела, и кормила девочек. Роза позволяла Эйтингону редкий поцелуй в пахнущую сладкими пряностями, белую щеку. Ему и того было достаточно:

— По крайней мере, я буду думать о чем-то хорошем, пока мне предстоит возня с вонючими кочевниками… — потушив сигарету, морщась от воя двигателей, Эйтингон, наконец, взялся за вторую папку:

— Осман-батыр Исламулы, борец за свободу казахского народа, на нашем содержании. Получил тысячу винтовок, двадцать пулеметов и боеприпасы для действий против гоминьдановского правительства… — он читал ровные, машинописные строки:

— Весной 1944 года увел из Синьцзяна в Монголию несколько тысяч казахов. К середине сентября 1945 года его отряды полностью освободили Алтайский округ от гоминьдановских войск. Осман-батыр назначен губернатором Алтайского округа и награжден орденом Народного героя Восточно-Туркестанской республики… — республика кормилась за счет СССР, обеспечивая защиту интересов советского правительства на западе Китая:

— Пока непонятно, чем закончится гражданская война, между Гоминьданом и коммунистами, — сухо сказал Берия, — но Осман-батыр, кажется, возомнил себя новым героем казахского народа. Надо его осадить, нам не нужны волнения… — Эйтингон смотрел в бесстрастное, сильное лицо. Казах носил меховую шапку, и короткую, темную бороду:

— Он мой ровесник, кстати… — он отбросил папку:

— Берия прав. Еще один националист, на границе, ни к чему. Я разберусь, с этим батыром… — самолет, подпрыгнув, покатился по спешно проложенной полосе, на окраине режимной стройки.

Осман-батыр сразу понял, что никакой собаки у нее нет.

За низким плетнем виднелся деревянный домик, из тех, что строили русские. В шанхае стояли и глинобитные хижины, на манер китайских. На окраине Осман заметил несколько потрепанных юрт. В Ускемене, как город звался по-казахски, всегда жило русское большинство.

Поеживаясь от острого ветерка, с гор, он засунул руки в карманы ватника:

— Она объедки домой несла, теперь у нее обеда не будет… — Осман-батыр понимал, почему красивая, молодая женщина не подобрала с грязных досок моста кости и обрезки овощей:

— Ей было стыдно… — он тоже почувствовал краску на щеках, — стыдно наклоняться, искать передо мной остатки еды. Она с мальчиком теперь голодной спать ляжет… — мальчика, лет десяти, Осман-батыр рассмотрел отлично.

Высокий, крепкий ребенок выскочил во двор домика, с охапкой стираного белья. От стопки шел пар, на морозе, но мальчик не надел шапки, накинув только пальто. В свете заходящего солнца блеснули золотисто-рыжие волосы:

— Она вдова, с войны, должно быть, — решил казах, — а это ее сын. На отца похож, высоким вырастет… — Осман тоже был на голову выше знакомых ему соплеменников:

— Меня в детстве все за подростка принимали… — мальчик, приплясывая от холода, развешивал белье. Осман не видел отсюда его лица, но хорошо рассмотрел глаза его матери, на мосте.

Большие, зеленые, они напомнили ему высокогорные озера в Алтае, на родине. Он появился на свет зимой, в занесенном метелью стойбище, среди раскинутых юрт пастухов:

— Волосы у нее, словно снег, — из-под дешевой ушанки женщины выбился светлый локон, — а ходит она ловко, как ирбис… — в молодости Осман-батыр охотился и в родных краях, и на юге, в Китае:

— Наши казахи ушли дальше, в Индию, где лежат вечные льды… — мальчик скрылся в домике, а он все не сводил взгляда с немного покосившейся двери, — где самые высокие горы на свете… — женщина, маленькая, хрупкая, казалась ему птичкой, на обрыве отвесной скалы:

— Она выбивается из сил, еле крыльями машет, но возвращается к гнезду и кормит птенцов… — на мосту он успел увидеть огрубевшие, но изящные руки незнакомки. Перчаток она не носила:

— Она где-то в столовой работает, на заводе… — Осман не думал о завтрашней встрече с посланцем советского правительства, о том, что в юрте, на окраине города, вечером собираются местные казахи. Он знал, что ему скажут русские, и о чем он поговорит с братьями по народу:

— Русские захотят, чтобы я сложил оружие, вернулся в будку и стал цепным псом китайских коммунистов… — Осман сжал кулаки, — никогда такого не случится. Китайцы нас ненавидят, и боятся. Они всю жизнь держали казахов и уйгуров в черном теле… — Осман считал братьями и тех, и других:

— Мы люди одной крови, одной веры. Китайцы и русские нам чужие. Только она ведь русская… — он не знал имени женщины, но такое было неважно:

— Братьям я напомню, что все, кто хочет бороться за свободу казахов, могут стать моими бойцами… — Осман воевал на границе Китая, Монголии и СССР, надеясь на обещание маршала Чойбалсана поддержать создание Алтайского ханства, — а мне надо уходить, не задерживаться в городе. Русские могут меня арестовать, прямо на встрече… — он возвращался мыслями к женщине и ребенку. По его вине они остались голодными:

— Значит, надо исправить ошибку, — велел себе Осман, — она по-казахски не говорит, а у меня в русском языке акцент, и я неловко объясняюсь. Но она меня поймет… — Осман-батыр, почему-то, был в этом уверен.

Он вернулся в шанхай через час, с туго набитым вещевым мешком. Знакомцы, из казахов, снабдили его казы, колбасой из конины, мороженым и сушеным мясом, лепешками, и даже банкой с каймаком. В бумажном пакетике шуршал хворост, для мальчика.

Миновав плетень, неожиданно робко подняв руку, Осман-батыр постучал. Дверь долго скрипела, прежде чем открыться:

— Старая дверь, надо поправить. Ей тяжело мужскими делами заниматься… — пронеслось у него в голове. Наконец, за ручку, как следует, дернули. Пахнуло уютным, домашним ароматом шурпы:

— У нее суп остался, — обрадовался Осман, — они поели… — Уильям дремал на топчане. Марта, кутаясь в домашнюю, вытертую безрукавку, недоуменно смотрела на давешнего казаха. Гость был таким высоким, что пригнулся:

— Иначе он в притолоку лбом ударится, — поняла женщина, — он в дверной проем не помещается… — казах стащил шапку, обнажив темную, побитую сединой голову. Неловко протянув ей вещевой мешок, он пробормотал:

— Вам. От меня. Еда… — Марта молчала, комкая в руках шитье:

— У нас есть, спасибо… — она указала в сторону кухонного угла, с керосинкой, — вы тоже поешьте. У нас шурпа свежая… — мешок оттягивал руки Марты, она уловила запах мяса. Казах топтался на пороге, зачем-то расстегивая ватник:

— Дверь, — хмуро сказал он, — сначала дверь… — он повертел пальцами:

— Надо починить. Молоток… — принеся молоток и долото, Марта приняла от него ватник:

— Я суп разогрею, — пообещала она, — чай заварю. Правда, мы его второй день пьем… — он уверенно орудовал инструментами:

— Чай есть, в мешке… — казах оторвался от двери:

— Меня Осман зовут… — у него были темные глаза, в сеточке мелких морщин. Марта подумала, что ему идет пятый десяток:

— Он не из местных казахов, у них нет такого акцента. Он из Китая, или Монголии… — она протянула руку: «Сима». Не касаясь ее пальцев, Осман поклонился: «Рад знакомству, Сима-ханым».

Питейные заведения в Усть-Каменогорске называли на сибирский манер, чайными.

Торговали точки по коммерческим ценам. На полках лежали связки казы, копченой колбасы, из конины, на прилавке громоздились стопки румяных лепешек, но многие посетители ограничивались бутылкой дешевой водки. Черный чай готовили по-русски, в самоварах. Буфетчик приносил к столу масло и соль, для казахов.

Во времена резидентской работы в Турции Наум Исаакович пристрастился к хорошему чаю:

— Понятно, что за дрянь они заваривают, — вздохнул Эйтингон, — я видел, в магазинах… — прессованный в кирпичи чай заворачивали в грубую, коричневую бумагу. Напиток отдавал соломой, на такие кирпичи шла несортовая продукция. Эйтингон предполагал, что и зеленый чай окажется дрянным:

— Какая разница, — кисло подумал он, вдыхая дым «Беломора», — зеленый тоже ничем не лучше… — он помнил времена НЭПа. На бывшей Мясницкой, в бывшем магазине Перлова, оформленном в китайском стиле, продавщицы, улыбаясь покупателям, взвешивали драгоценные, с тонким ароматом, чаи, привезенные из Пекина.

В отдельном углу раскачивалась клетка с попугаем, пахло отличным, бразильским кофе. Вертелась медная мельница, покупки заворачивали в шелковистую бумагу. Нэпман, новый хозяин магазина, устроил и маленькое кафе, с мозаичным полом и коваными столиками:

— Мы с Лубянки туда бегали… — Эйтингон налил мутного чая в выщербленную, старую пиалу, — в обеденный перерыв. Наша столовая по карточкам работала, и была закрытой, только для сотрудников. К Перлову милые барышни ходили. Можно было познакомиться, весело провести время… — милые барышни давно эмигрировали или сгинули в лагерях и ссылках:

— Кто был поумнее, окрутил подходящую партию, — хмыкнул Эйтингон, — хотя их мужей тоже расстреляли, в ежовских перегибах… — он вспомнил журналистку, писавшую статьи об изменнице Князевой:

— Она, кстати, в Дальлаге сидит, как и сестра Юдина. Обоим десять лет дали, без права переписки. Почти в одно время их арестовали… — Юдин с итальянской женой приехал на родину после нового года.

Вставивший зубы Андрей Петрович, ленинградский коллега, вернулся на привычное место работы, в Большой Дом. Юдину разрешили продолжить аспирантуру. Жена его учила русский язык, и преподавала итальянский, в университете. Изменнику даже выдали «Красную Звезду»:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 580