электронная
18
печатная A5
519
18+
Варварские Строки

Бесплатный фрагмент - Варварские Строки

Объем:
434 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-2652-1
электронная
от 18
печатная A5
от 519

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Первая глава

— Это роман.

Сомнения отброшены, движение состоялось — это роман. Слышать собственные слова и понимать глубины, скрывающиеся за ними, чувствовать цвет и запах, видеть разряды молний, улавливать отголоски… Да, чёрт возьми, да — это роман!

— Как вы его назовёте?

Сосед, приятный человек лет сорока в костюме и очках, внимательно и учтиво заглядывал в глаза.

— Пока не решил, — ответил Александр Львович. — Названия не всегда приходят сразу. Они пробиваются постепенно, словно ростки сквозь слой грунта. Ты пишешь какой-то эпизод, может быть он — один из последних, слово скользит за словом — и вдруг, совершенно неожиданно рождается образ. Словосочетание, которое вмещает в себя всю твою задумку. Ты понимаешь, что оно может стать тем стержнем, тем звуковым воплощением, которое придаст смысл всему тексту. Так приходит название.

Пространство за иллюминатором очищалось от туч. Сквозь них уже проглядывали зелёные пятна земли. Самолёт шёл на посадку.

— Странно, — мотнул головой сосед. — Большая часть романа написана, сюжет и всё, что вокруг него строится, созданы — и вдруг совершенно новый образ. Он может разрушить все предыдущие.

— Дело в том, — объяснил Александр Львович, — что название, как правило, а в моих произведениях так просто всегда, является не пересказом сюжета, не констатацией замысла, а неким глубинным, я бы даже сказал астральным… заклинанием. Да, — щёлкнул он пальцами, — именно заклинанием! Оно не буквальное отражение текста, оно вонзается в него неожиданным и молниеносным росчерком. Порой он кажется чужим в этом образном и семантическом поле, порой абсурдным, но всегда ёмким, всегда цепким. Ёмким настолько, чтобы любой читающий смог увидеть за этим названием всё, что он захочет. В рамках предложенной темы, конечно. Цепким настолько, чтобы будучи услышанным раз, уже не покинуть сознание.

Земля стремительно приближалась. Стюардесса попросила пассажиров пристегнуть ремни.

— Объясню на примере, — продолжал, скрипнув пряжкой ремня, вдохновлённый вниманием собеседника Александр Львович. — Предыдущий мой роман назывался «Время мохнатых спин»…

— Очень сильное произведение, — сказал сосед. — На меня оно произвело огромное впечатление.

— Спасибо. Так вот, «Время мохнатых спин» — на первый взгляд название пошлое и вульгарное.

— Ну почему же…

— Не возражайте, не возражайте! Именно так — пошлое и вульгарное. Мне об этом и издатель мой говорил, и многие читатели. И я не против этой оценки. Название циничное, мерзкое, гадкое — но зато какое яркое! Какое сочное, какое запоминающееся! Что представляет читатель, видя на обложке книги это название? Человеческую спину, покрытую волосами. Причём волос настолько много, что они образуют шерсть. Спина движется, извивается, а чья-то рука гладит её, щекочет, чешет… Волосы обвивают пальцы, хрустят под ногтями — от всего этого просто передёргивает.

— Честно говоря, не представлял себе это именно так, но вы очень живописно рисуете. Действительно, делается неприятно.

— Так и должно делаться. А между тем, о чём повествует роман? Разве об этом?

Сосед понимающе закивал — нет, совсем не о том.

— Совсем не о том! — озвучил его мысли Александр Львович. — Что же тогда выражает название?

Сосед молчал, позволяя писателю самому закончить свою мысль.

— Оно выражает лишь настроение. Состояние духа. Сдвинутое ощущение реальности. Время голых, чистых спин, время Адама и Евы прошло! Они сгинули под натиском спин мохнатых! Злобные, яростные существа, полузвери-полулюди — вот кто явился к нам. Они рычат, скалят клыки, бьют себя в грудь кулаками и рыскают налитыми кровью глазами — кто ещё не оброс волосами, кому бы ещё свернуть шею?!

Самолёт коснулся земли. Кресла завибрировали, иллюминаторы задрожали, белые линии разметки неслись перед взором с лихорадочной скоростью. Вскоре бег их замедлился. Воздушное судно выруливало к зданию аэропорта.

— Жаль, что не хватило времени, — покачал головой Александр Львович. — Рассказал бы вам о сюжете романа. Несколько глав уже написаны, меня так и распирает поделиться с кем-нибудь.

— Вы рассказываете о ещё ненаписанном романе? А вдруг сглазят?

— Чушь! Писателю нужна обратная связь, причём непосредственно в момент работы. Только она позволяет принимать правильные решения.


— Это всё у вас? — кивнул таксист на дипломат.

— Да.

Автомобиль тронулся с места. Александр Львович опустил окно и закурил.

— Далеко летали? — спросил таксист.

— В Германию. Франкфурт-на-Майне.

— У-у, — покивал он. — По делам?

— Да, на ярмарку.

— Это которая книжная?

— Слышали про неё?

— А как же. Я служил в Германии. Под Дрезденом.

Дорога вела к одному из элитных подмосковных посёлков.

— Закупали что-нибудь? — продолжил разговор таксист.

— Нет, себя показывал. Лекцию прочёл, с читателями встречался.

— Так вы писатель?!

Александр Львович кивнул.

— А как фамилия ваша?

— Низовцев.

Таксист задумался.

— Что-то слышал вроде… Смутно правда.

Посёлок приближался. Вдоль дороги мелькали ровные ряды деревьев. Несколько лет назад, когда они с женой только начинали строительство дома, их ещё не было здесь, а во все края расходились зарастающие полынью поля. Многие, в том числе и он сам, поначалу не хотели скидываться на такую, как он полагал, блажь, но сейчас, проезжая мимо разросшихся и окрепших деревьев, Низовцев отмечал, что лесная посадка вокруг посёлка действительно облагородила местность.

— Не подарите что-нибудь из своих книг? — попросил таксист, когда они подъехали к дому.

Александр Львович достал из дипломата дежурную книгу — тот самый сборник рассказов, который продавался очень плохо (что его чрезвычайно удивляло — он считал эту книгу несомненной своей удачей, а некоторые рассказы и вовсе шедеврами) и которого на чердаке было навалено ещё штук двести. Единственное объяснение такой неудачи он находил в том, что его издателем в то время был ещё не Борис Чивин.

Расписавшись на книге и расплатившись с шофёром (который цену не сбросил, хотя показалось, что с подарком вроде как обязан) Александр Львович приблизился к воротам собственного дома и надавил на кнопку звонка. За забором послышалось движение. Раздались звуки торопливых шагов, донёсся и голос.

— Иду, иду! — кричала жена.

— Кто там? — спросила она, прежде чем открыть.

— Свои, — отозвался Александр Львович.

Заскрежетал засов, заскрипели петли, неторопливо отворилась калитка. В проёме её улыбалась и раскрывала руки для объятий любимая жена — Елена Васильевна. Лена. Любимая — совершенно без иронии и лукавства. Александр Львович был женат на ней двенадцать лет и ни минуты за все эти годы о своём выборе не жалел. Она была красивой, искренней и умной женщиной, приходилась дочерью знаменитому учёному Василию Андреевичу Потоцкому, заведовала кафедрой химии в Институте стали и сплавов, имела научное звание доцент и собиралась в самой ближайшей перспективе получить профессора.

У них обоих это был второй брак. Предыдущие оказались неудачными. Александр Львович ещё во времена нищего студенчества был женат на девушке по имени Аня — отношения с ней, ввиду полнейшего несоответствия характеров, а больше по причине бытовой неустроенности, не заладились с первого дня супружества. Сильно подкосило их и рождение мёртвого ребёнка. Они прожили вместе четыре года, но вынуждены были расстаться.

Лена же находилась замужем побольше — лет семь. Звали её первого мужа Максим и рассказывать что-либо о нём она категорически отказывалась. Как-то раз на одном приёме, куда Александр Львович пришёл вместе с Еленой, к ним подошёл какой-то лысеющий и страшно худой очкарик. Он поздоровался с ними, а Лена, смутившись вдруг и ответив скороговоркой на приветствие, быстро-быстро отвела Александра в противоположный угол. Александр Львович не поинтересовался, что это был за тип, но ему потом сообщили — это он и есть, первый муж Елены.

— Ну, здравствуй, развратница, — улыбался Александр Львович.

— Привет! Жив, здоров?

— Да вроде, — осматривался он.

Машина стояла у ворот гаража. Жена была в халате и влажной.

— Не успела поставить, — поймав его взгляд, сказала она. — Только что приехала. Вспотела, сразу в душ побежала.

Они зашагали к дому.

— Ну рассказывай, — взяла его за руку Елена Васильевна.

— Да нечего рассказывать. Всё как обычно. Стоял у павильона, автографы давал. Гельмут мне встречу с читателями организовал. От него тебе, кстати, большой привет.

— Много людей пришло?

— К моему удивлению, полный зал. Правда, вялые какие-то. Вопросов совсем не задавали. Пришлось монологом давить. У тебя-то как?

— Экзамены идут. Нервотрёпка. Потом аспирант один защищался.

— Защитился?

— Да. Умный парень, хорошая диссертация. Далеко пойдёт.


После душа Александр Львович присоединился к жене в столовой. Она накрывала на стол.

— Ничего не готовила, извини, — говорила Лена. — Беру то, что в холодильнике.

— Нормально, — кивнул Александр Львович.

— Борис звонил, — сообщила жена. — Сказал, на ночь приедет.

— Как он?

— Как обычно. Шутит, смеётся.

Елена Васильевна, будучи истинной вегетарианкой, съела лишь салат и булочку. Запивала яблочным соком. В последнее время она особенно тщательно относилась к еде, потому что доктор несколько месяцев назад сообщил ей, что у неё имеется подозрение на гастрит. Эта новость очень её всполошила — Елена была на удивление здоровой женщиной и за всю свою жизнь кроме невинных детских болезней ничем не болела. Она и сейчас, на сорок третьем году жизни, выглядела не больше, чем на тридцать с хвостиком. Гастрит был особенно несуразным заболеванием, потому что питалась она всю жизнь очень хорошо.

Александр Львович вегетарианцем не был, а потому с удовольствием разрывал зубами подогретый женой бифштекс.

— Я новый роман начал, — объявил он торжественно.

— Да?! Здорово!

— Несколько глав уже написал. Идёт неплохо. Ну и сюжет, как мне кажется, весьма нетривиальный. Тема, настроение: чувствую, моё.

— Когда успел начать?

— Во Франкфурте, в отеле. Я вообще-то не люблю в незнакомых местах писать, ты знаешь, но на этот раз прорвало. Вертелось, вертелось, прям жар какой-то по телу пошёл — не выдержал, сел за стол. Этот прилив эмоций меня порадовал — давно с таким желанием за работу не садился. Последние годы, честно говоря, побаиваться уже начал. И писания этого, и себя за ним, потому что практически ничего не чувствовал. И «Немезиду», и «Время» как-то механически написал. Хоть они и получились вроде, но для меня всегда был более важен сам процесс, чем результат. От этого кайф надо получать, сексуальное удовлетворение — а какое тут удовлетворение, если всё это превратилось в работу в самом худшем смысле слова. Встаёшь утром, садишься за стол, пишешь. Плохо ли, хорошо — но четыре часа обязательно. Потом переписываешь полученное, подстраиваешь, что да как — хоп, готово. Стандартный среднеталантливый продукт. Скучно это, уныло. Настоящая литература должна быть сырой, с кровью. Я себе такую цель поставил: написать роман с первого раза. Без всяких переписываний и повторных редакций. Помарки будут какие — предложение корявое, синоним неудачный — исправлю. А вот основную линию, сюжетные перипетии — ничего не буду менять. Куда выведет — тому и буду рад. Борис приедет сегодня — почитаю вам.

— О чём роман?

Александр Львович на секунду задумался.

— Он о восхождении человека, — подобрал он определение. — О преодолении трудностей, безвыходных обстоятельств, проклятия жизни даже. Он о том, как человек, от рождения лишённый всего, физически и психически нездоровый, вынужденный вести существование изгоя, шаг за шагом лепит из себя достойное человеческое существо.

Борис приехал в двенадцатом часу. Уже стемнело.

Глава первая

Ещё до того, как умер Костыль, мерзкий и вонючий старикашка, у которого Коля — тогда ещё ребёнок, забитый и бессловесный — жил в полуразвалившемся доме на берегу океана, уже тогда он чувствовал неприязнь к воде. Костыль, бывший матрос, смеялся над ним. Ему была непонятна эта боязнь. Не раз он пытался затащить его в море силком — с воплями и плачем Коля вырывался из его объятий и убегал в огород, чтобы спрятаться за баней. В первые секунды старика, который открывал рот лишь для еды, водки и ругательств, охватывало бешенство. Свирепо размахивая руками, он нервно передвигал свою подпорку и пытался ударить ею Колю. Тот торопливо увёртывался от ударов. Старик начинал смеяться.

— Дурень! — орал он Коле. — На всём Дальнем Востоке не сыщешь такого идиота как ты. Ты по кой хер припёрся на побережье? Как ты жить вообще собираешься, если воды боишься? Ведь из тебя только рыбак может выйти, больше никто.

Сам он окунался в море регулярно, так как баню, за которой любил прятаться Коля, никогда не топил. И не только потому, что не было денег на дрова, а просто по причине абсолютного и бесповоротного пофигизма. Смыть слой грязи можно было и в набежавшей волне, а о гигиене Костыль не заботился. Коля же в то время не мылся вовсе.

— Океан — это сущность жизни, — говорил пьяный старик, раздеваясь на берегу догола. — Он нападает на тебя, свирепствует, хочет уничтожить, стереть с лица земли, но это лишь видимость. Океан закаляет тебя, делает сильнее. Он накрывает тебя своими волнами, чтобы ты выстоял, чтобы упав, поднялся снова. Никто меня не научил тому, чему научил он.

Обнажившись, старик садился на гальку, откладывал костыль в сторону и в несколько коротких рывков перемещался в воду. Побарахтавшись у берега, он отталкивался от дна единственной ногой и, мощно работая сильными руками, заплывал далеко в море — так далеко, что иногда Коля терял его из вида. Выбравшись на берег, Костыль одевался. После купания он чувствовал себя лучше: мышцы обнаруживали в себе крепость и упругость, лицо становилось застывшим и восторженно-серьёзным, а ветер развевал седые волосы — он был даже красив в такие моменты, этот спивающийся инвалид.

Его убили двое подростков, которых беспечный старик пустил к себе на ночь. Ночь растянулась на неделю, а затем они его зарезали. Коле они казались тогда большими и взрослыми дяденьками. Помнится, он не очень испугался, глядя, как они планомерно всаживали в него ножи — почему-то не верилось, что они сделают подобное и с ним. Они и не сделали, а даже предложили Коле уйти вместе с ними. Он отрицательно мотал головой и мычал. Они посмеялись над ним, немного побили, а потом ушли. Дня через четыре Колю обнаружили какие-то люди и сдали в приют.

Именно там он научился говорить. Было ему лет восемь, и первое своё слово он запомнил очень хорошо. Это было слово «бля». Воспитательница дико обрадовалась, услышав его. Она решила поработать с Колей именно в этом направлении, и довольно быстро он освоил ещё дюжину матерных слов и пару трёхэтажных выражений. Версия, что он врождённый дебил, отпала — его стали пускать на занятия. Вскоре он научился произносить не только крепкие выражения.

Через год он уже умел читать, и чтение по-настоящему увлекло его. За то время, что он находился в детском доме, он перелопатил кучу книг. Читал не только художественную литературу, но и многотомные научные труды. В пятнадцать лет, за две недели до получения диплома о неполном среднем образовании, который ему собирались дать не за успехи в учёбе, а лишь для того, чтобы он имел возможность поступить в училище, Коля сбежал. Искали его не особо усердно, но через пару лет всё же поймали — он украл тогда поросёнка в одной из деревень. После этого происшествия его чуть не посадили в колонию и выдали паспорт. Хотели отправить в армию, но он сбежал опять. Дороги Приморского края снова позвали его. Очутившись на свободе, он первым делом хотел выкинуть паспорт, но сознание некоей его значимости успело проникнуть к тому времени в его голову, и паспорт он оставил.

Выбираться к морю в его планы не входило — он даже испугался, увидев однажды перед собой бескрайнюю водную гладь. Но у воды было легче прокормиться, и он остался промышлять в прибрежной зоне.


Оно шумело перед ним и сейчас — огромное, злое, беспощадное. Лишь крики птиц вторили биению волн. Небо с утра заволокло тучами, царил сумрак. Коля сидел на поваленном стволе дерева, гладком и скользком, и смотрел на воду.

— Тебе никогда не войти в неё, — раздался за спиной сдавленный старческий шёпот. — Ты даже приблизиться к ней боишься.

— Ну и что, — вяло отозвался он. — Мне незачем в неё входить. Я не рыба.

— Ты прекрасно знаешь зачем, — шептала старуха. — Ты — ничтожество, и море доказывает тебе это.

— Пусть. Я не хочу с ним бороться.

— Просто не можешь. Каким же убогим и жалким должно быть существо, которое не осмеливается шагнуть в море! Я всегда удивлялась: как те, кто ответственен за человеческие субстанции, допустил появление на свет такого урода?

Коля не ответил, лишь печально оглянулся. Старая Сука выковыривала грязь между пальцами ног. Заметив его взгляд, она омерзительно улыбнулась. Вновь возникла уже впереди, стоящей.

— Смотри! Смотри! — показывала она на море. Её дряблые груди тряслись, а отвисшая задница хлюпала о ляжки. — Ты видишь это?

Коля всмотрелся в горизонт.

— Вон там, под той тёмной тучей, видишь?!

Несколько секунд он вглядывался вдаль и, наконец, почти невидимая и постоянно пропадавшая не то от игры света, не то закрываемая волнами, среди водной ряби обозначилась тёмная точка.

— Катер! — крикнула старуха. — Рыбаки!

Коля привстал, чтобы убедиться в правоте её слов. Это действительно был рыболовецкий катер. Артельный причал располагался недалеко — примерно в километре. Там, на ветхом складе, представлявшем собой сарай с множеством дыр и лазов, рыбаки сгружали свой улов. Находиться он там мог по несколько дней и от того, была ли на складе рыба, зависело пропитание нескольких бездомных, промышлявших на берегу воровством. Одним из них был Коля.

— Едут, едут, — пританцовывала Старая Сука. — Будет нам еда!

— Я добуду её без тебя, — огрызнулся Коля.

— Чёрта с два! Ты беспомощный, как кусок мяса. Я вообще не понимаю, как ты ещё жив. Даже твой любимый Костыль был приспособлен к жизни больше, чем ты.

— Я не любил его.

— Но ведь тебе было жалко его?

— Нисколько.

— Ты врёшь. Ты врёшь постоянно. Всё время, что я тебя знаю.

Тёмная точка увеличивалась. В ней уже отчётливо можно было распознать судно.

— Причалит через десять минут… — бормотала старуха. — Час будут разгружать… Стемнеет к тому времени.

— Ну и к лучшему.

— А ты не сдохнешь от голода?

— Нет, у меня есть.

— Что у тебя есть?

— Хлеб есть.

— Ах ты заботливый! — дрябло засмеялась она. — Кусочек хлеба припас на чёрный день.

Коля достал из пакета, валявшегося у ног, ломоть хлеба. Он был покрыт несколькими ошмётками колбасной кожуры с тонкими прослойками мяса. Вцепившись в хлеб зубами и откусив от него изрядную часть, он принялся сосредоточенно жевать. Старая Сука скалилась, глядя на него. Стоптанные ботинки, на которых остановился его взгляд, совершенно пришли в негодность. Подошва на одном из них держалась лишь на трёх точках клея, готовая в любую секунду отвалиться. Подошва второго была покрепче, зато из ботинка выглядывали пальцы. Мечта о новой обуви была единственной, кроме традиционных фантазий о еде, которая посещала его в последние недели. Остальная одежда, особенно брюки и рубашка, были ещё ничего, вполне крепкие и совсем без дыр. Плох был свитер, дыр на нём значилось предостаточно, но свитер волновал его сейчас не так, как обувь — всё-таки было лето, и тёплая одежда требовалась лишь по ночам. Днём можно было обойтись без свитера.

Коля поднял с земли свёрнутый в трубку журнал «Наука и Жизнь» и погрузился в чтение. Читать, сидя на стволе, было неудобно. Он уселся на землю, вытянул ноги и положил голову на чурбан. Предложения складывались в абзацы, абзацы в страницы и когда статья приближалась к концу, он незаметно для себя задремал. Журнал опустился на грудь, руки съехали на землю, голова повернулась набок. Взор помутнел и какой-то блёклый, не проявленный сон с отсутствием героев и сюжета, посетил его сознание.


— Вставай! — трясла его Старая Сука. — Уже вечер.

Коля приподнялся на локте и осмотрелся. День погрузился в сумерки, ни одного судна в море не наблюдалось. Он спрятал журнал под камень, положил в карман заранее припасённый пакет, а в кулаке сжал нож.

У склада Старая Сука предупредительно шепнула ему на ухо:

— Один или двое ещё здесь. У катера.

Коля осторожно выглянул из-за угла. Чёрное, безжизненное судно покачивалось на прибрежных волнах. Рядом с ним действительно кто-то находился: огонёк сигареты выдавал присутствие человека. Человек был один. Возможно, это был сторож.

Вернувшись к лазу у противоположной стены, Коля около получаса выжидал. Окончательно стемнело.

— Давай! — подтолкнула его в бок Старая Сука. — Пора.

Коля просунул голову в проём. За головой переместилось туловище, затем и ноги. Он поднялся и на ощупь направился к ближайшему контейнеру. Всего на складе их стояло штук тридцать. Первые два оказались пустыми. Лишь в третьем, наполняя его лишь на четверть, обнаружилась рыба. Скользкие рыбины выскальзывали из рук, пакет шуршал, Коля нервничал.

Наполнив пакет, он перелез через борт контейнера, спрыгнул на землю и прокрался к лазу. Странное ощущение родилось где-то в позвоночнике, ощущение, что происходит что-то не то. Переварить его и сделать выводы времени не хватило. Чей-то массивный и тяжёлый сапог резко и яростно сблизился с головой. В глазах потемнело. Коля уткнулся лицом в землю и накрыл голову руками. За первым ударом последовали другие.

— Вот он, здесь! — крикнул человек.

— Ща я!.. — подбегая, отозвался второй.

Удары посыпались с двух сторон. Коля застонал. Он потянулся к карману, где лежал нож, но, едва убрав руку от лица, тут же получил удар в скулу. Удар на счастье оказался смазанным, сапог лишь чиркнул по щеке. Нож достать удалось. Коля выхватил его, наугад махнул рукой в сторону одного из бьющих и, перекатившись на бок, метнулся в сторону.

— У него пика! — зычно рыкнул один из рыбаков.

Нападавшие мужики на секунду стушевались и Коле удалось встать. Тёмные, сгорбленные силуэты рыбаков колыхались поблизости.

— Режь их, режь! — завизжала Старая Сука.

Коля сделал выпад.

— Убью на хер! — крикнул он.

Рыбаки отшатнулись. Он нащупал на земле пакет, схватил его и, распрямившись, рванул наутёк.

— Крови! — вопила старуха. — Хочу крови!

Какое-то время за ним бежали. Коля оглядывался на бегу, ноги заплетались, он спотыкался и едва не падал. Два тёмных силуэта постепенно отстали. У посёлка он остановился. Сердце бешено колотилось в груди, лёгким не хватало воздуха.

— Давно так не носилась, — хрипло дышала сбоку Старая Сука.

Коля лишь кивнул на её слова.

— А рыбы совсем мало осталось, — заметила она.

Он ощупал пакет — рыбы в нём тряслось не больше половины. Однако даже с этим количеством вылазку можно было считать удачной — добычи хватало на три-четыре дня.


— Да убери ты деревяшку эту! — энергично давала советы Старая Сука, когда он разводил костёр.

— Отстань! — отмахивался он от неё.

— Ох ты, ох ты! — злобно щурилась старуха. — Водки хлебнул что ли?

Коля молчал.

— Смотри у меня! Я тебе покажу, кто тут главный.

— Погоди… — шептал Коля. — Придёт день, я с тобой разделаюсь.

— Что ты бормочешь?! — повысила голос Старая Сука. — Разделаешься?..

Она недоумённо, со скорбной миной на лице трясла головой.

— Неблагодарный, — бормотала она. — Неблагодарный щенок. Ты — мой пасынок, я веду тебя по жизни. Без меня ты бы сдох сразу после рождения.

— Настанет! Этот день настанет! — тянулся Коля за бутылкой и делал очередной глоток. — Он будет прекрасен, он будет велик. День, когда ты сдохнешь, курва!

— Я буду вынуждена наказать тебя.

— Я тебя не боюсь.

Она погрузила его в припадок. Всё началось с головной боли — она была огромной и невыносимой. Потом пришли судороги. Тело передёргивалось, он катался по земле и рычал. Пена, вперемежку с кровью, текла по подбородку.

— Вот видишь, — успокоившись, гладила его по голове Старая Сука. — А всё от чего: всё от гордыни. Пренебрегаешь помощью той, кто тебя любит, возносишься выше, чем ты есть — вот и боль, вот и муки. Пообещай мне, что это не повторится.

— Обещаю, — покорно отвечал Коля.

— Обещаю что? — скалилась старуха.

— Обещаю, что этого не будет.

— А чего не будет? — не унималась Старая Сука.

— Больше не буду обижать тебя.

— Вот так-то, — улыбалась она. — Ты — ничтожество. Выблядок. Так ведь?

— Да, — кивал Коля. — Я ничтожество. Я выблядок.

Старуха облегчённо вздохнула.

— Урок вроде бы усвоен. Не заставляй меня применять такие меры.

Она подносила куски жареной рыбы к его рту. Смотрела, как он проглатывал их и радовалась, словно девочка.

— А сейчас потрахаемся, — шепнула ему на ухо.

Вторая глава

— Не знаю, не знаю, — говорил Борис Александру Львовичу на следующий день. Он восседал за рулём своего автомобиля, они направлялись в Москву. — Довольно резковатое начало. Такое ощущение, что ты хочешь дать читателю пощёчину.

С утра было жарко. Они ехали в расстёгнутых чуть ли не до ремня рубашках, с открытыми окнами. Свежести всё же не хватало. Оба потели.

— Что тебе показалось резким? — спросил Александр Львович. — Мат?

— Не только. Хотя в твоём возрасте от него уже пора отказываться. Общий настрой какой-то угрожающий.

Александр Львович хмыкнул.

— В моём возрасте! — воскликнул он. — Знаешь, почему писатели с возрастом становятся в своих текстах всё более гладкими и обтекаемыми?

— Почему?

— Потому что зажираются! Неплохие деньги в банке, загородный дом, яхта — против чего ещё негодовать?

— У тебя всё это тоже есть.

— Яхты нет.

— Так купи.

— Может и куплю, но я не хочу становиться таким вот сытым импотентским литератором, который благоухает позитивом, как дорогим одеколоном и поучает остальных как писать и жить. «Фу, ненависть!.. Фу, отчаяние!.. Как это не модно!» В сердцевине позитивной философии обыкновенный конформизм. Человек приобретает материальные блага, социальное положение и начинает просто-напросто стесняться писать о чём-то проблемном. А что обо мне подумает моя любовница, мой дантист, мои дети, если я напишу ругательство. Ведь я такой уважаемый хряк. Вот какие мысли бороздят по его заплывшему мозгу.

— Ты именно поэтому детей не заводишь?

— Самое сильное творческое чувство — это злость, — продолжал Александр Львович, оставив реплику Бориса без ответа. — Нет злости — пиши пропало. Ничего путного не создашь. Тебя всегда должно что-то подстёгивать. Некий нерв, некая неудовлетворённость.

— Неудовлетворённости в тебе хватает. У тебя как вообще с сексуальной жизнью? С женой когда последний раз любовью занимался?

— Секса мне хватает, но если есть неудовлетворённость — я только рад. Значит, я ещё могу творить. А недовольство твоё я вполне могу понять. Всё дело в том, что ты — тот самый зажравшийся тип, который я только что описал. Ты боишься, что о тебе в газете что-нибудь неприятное напишут, коллеги выскажутся. Вот, мол, издатель того самого извращенца! Тоже наверно с бзиками! Да к тому же ты нувориш. Разве может человек из простонародья оценить искусство!

— Разошёлся, разошёлся, — улыбнулся Борис. — Ты сам разве не из простонародья?

— Ничего подобного! Моя прабабушка была дворянкой! Просто семья обеднела и опустилась. Со всякими пролетариями начали скрещиваться… А так я — самый настоящий аристократ.

— Не знал про твою прабабушку. А чё ты не говорил? Можно было бы это как-нибудь использовать.

— Да на фиг надо!

Две помятые машины проплыли мимо них по левому борту. Гаишник составлял акт, рядом с ним переминался человек с перебинтованной головой. Чуть поодаль значился экипаж «Скорой помощи». На обочине, накрытое брезентом, лежало человеческое тело.

— Мне вполне понятен твой посыл, — продолжил Борис, — и неоднозначные книги, как ты сам знаешь, я никогда не боялся издавать. Но я вот о чём задумываюсь в последнее время. А та ли это литература, которую ждёт читатель?

— Вот они, — язвительно кивал Александр Львович, — вот они, слова конформиста! О читателях стал задумываться, причём, разумеется, знаешь, что им нужно…

— Скажи ты, если знаешь.

— Не знаю. Да и сам читатель не знает, что ему нужно. Потому что читатель — это не существо в единственном экземпляре, это масса. Она готова принять всё, что угодно, но ей не дают сделать выбор. Потому мелодрамы да детективы и расходятся лучше всего, что только они ещё и издаются. Большинство читателей и представить себе не может, что есть другая литература. Я тебе советов никогда не давал, но сейчас рискну: начнёшь вот так остервенело заботиться о читателях — вылетишь в трубу. Или перейдёшь на выпуск макарон — макароны же нужнее!

Две легко одетые девушки призывно дефилировали по обочине. Завидев машину, стали показывать многозначительные знаки.

— Тормознём? — спросил Борис.

Александр Львович пожал плечами.

Борис остановил автомобиль. Девушки не спеша, особой походкой, которая сразу выдавала их род деятельности, подошли к машине.

— Здравствуйте, молодые люди! — нагнулась одна из них к окну. — Развлечься не желаете?

— Какие расценки? — спросил Борис.

— Полторы.

— А в попу?

— О-ох, — как бы смутившись, отвела глаза девушка. — Ну, дороже будет.

— Сколько?

— Две с половиной.

— Две и по рукам.

Девушка переглянулась со своей напарницей. Та кивнула.

— Ладно, — согласилась переговорщица. — Обоим?

— Нет, — отозвался Александр Львович. — С меня минета достаточно. Сколько минет стоит?

— Восемьсот, — ответила девушка, подумав.

— Восемьсот дорого, — сказал Борис. — За отсос везде пятьсот берут.

Девушка скривила губы.

— Ладно, пятьсот, — согласилась и с этим. — В город повезёте?

— Не, больно надо! — мотнул головой Борис. — Здесь где-нибудь.

— Можно съехать, тут поляна хорошая. Ничего не видно.

— Пойдёт. Садитесь.


— С выбором героя я согласен, — говорил Борис. Москва уже красовалась на горизонте. — С антуражем в общем-то тоже. Агрессивный маргинал, асоциальный тип без семьи и друзей — в принципе, это интересно. Отчаяние, скорбь — я конечно в своих эстетических взглядах всё более ухожу от этих образов, мне они не кажутся сейчас привлекательными — но не могу не признать, что в них таится некая сила. Они производят впечатление. Но вот Старая Сука… Не знаю. Может быть, без неё было бы лучше?

— Нет, — категорически замотал головой Александр. — Она — один из неотъемлемых элементов. Убери её — и всё разрушится. Она — такой же главный персонаж, как и сам Коля. Она создаёт его. Наглядно демонстрирует, в какой реальности он существует.

— Но её ведь нет на самом деле?! Она — его фантазия, так я понял.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 18
печатная A5
от 519