электронная
280
печатная A5
441
18+
В середине жизни

Бесплатный фрагмент - В середине жизни

Русские в Германии

Объем:
120 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-5507-2
электронная
от 280
печатная A5
от 441

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

В середине жизни

Эта история началась 12 мая, в День матерей.

— Ты обрекла нас на нищету! — бросила моя дочь и выскочила из комнаты.

Это на самом деле не фраза, а пощечина была. Больно. Я не заслужила. Всю жизнь приходилось слышать, я неудачница, из меня ничего не вышло… А теперь еще и это!

Мы собирались немного отпраздновать с Аней. Не помню теперь, с чего завязался этот разговор, но закончился он фразой, что я обрекла нас на нищету. И теперь у меня достаточно времени, чтобы вспомнить, как я это сделала, потому что моя дочь права.

Времени у меня достаточно. Я слышала, как она хлопала дверцами шкафа, собирая вещи в сумку, как хлопнула входная дверь. И вот я осталась одна в квартире. Стол был накрыт.

Я стояла некоторое время у окна, пока на улице не стемнело, и незаметно устала: усталость чаще подкрадывается незаметно. Ночью мне не спалось, все время я провела на диване. Я обрекла нас на нищету, дочь была права, но если б я была другой, ее бы не было на свете. Одно цеплялось за другое. И, если б я раскрыла рот и попыталась себя защитить, разве ей были интересны мои доводы, когда вся моя прежняя жизнь говорила против меня?

И кто в восемнадцать лет интересуется жизнью родителей? Когда так трудно представить, что и они были молоды, у них были мечты, надежды и планы.

Как молоды мы были, как искренно любили, как верили в себя…

12 Мая — это был День одиноких матерей и обманутых женщин. Время начало откручиваться в прошлое.

Как молоды мы были

Мне было восемнадцать лет, я подавала большие надежды. Молодая талантливая поэтесса. Я принимала похвалу и восхищение легко. Мне очень легко жилось, я парила. Тяжелые и мрачные события нашего времени проходили мимо меня, не оставляя отпечатков ни в памяти, ни в характере. У меня были поэзия, природа и друзья. Любимые книги, любимые занятия. Каждый день был праздничным.

Я вставала поздно, мне никто не мешал спать с тех пор, как я закончила школу, мне не нужно было работать или чем-то заниматься «полезным». Мне нравилось ходить по книжным магазинам и сидеть в парке. В каждой книге у меня оставались гербарии. На письменном столе — вечный беспорядок. — Не дотрагивайтесь до моего письменного стола! — произносила неизменное, когда домработница входила с тряпкой.

Я не очень хорошо понимала, для какой именно жизни меня готовили родители. У мамы в семье не было права голоса. Она могла управлять лишь домработницей, но не мной или папой. Папа возвращался с работы поздно, в детстве я в это время уже спала, а в юности я делала вид, что сплю. Наши характеры с папой были слишком похожи, чтобы уживаться в доме без конфронтации, поэтому я его избегала, как и его прямых вопросов, которые задавались нечасто.

Когда я училась в четвертом классе, осмелилась сама задать ему вопрос. Я подошла к нему, когда он отдыхал в кресле после плотного ужина и спросила: «Почему ты никогда не спрашиваешь, как у меня дела в школе?..» На что он тут же ответил, на секунду отвернув взгляд от газеты: «Ты учишься для себя, а не для меня…» После этого я уже не рассказывала родителям о делах в школе. Они привыкли, что у меня очень хорошие оценки, и это не имело никакой ценности.

Для меня же имела ценность наша дружба с подругами, потому что дома моя жизнь никого не интересовала. Если бы я была мальчиком, может быть, мой отец обратил бы на меня внимание, но как я потом поняла, он просто «сдал» мое воспитание маме, думая, что она что-то из меня воспитает. Я не помню точно, чем занималась мама. Время ее жизни уходило на парикмахера, косметические салоны, разговоры с подругами по телефону и разные чаепития. Она была довольна своей жизнью, и мне непонятно было, как я могла родиться в такой семье.

Одно время мне казалось, родители меня удочерили, ведь кроме меня других детей у них не было. Но с годами я поняла, что это не так: все больше внешне я становилась похожей на маму (здесь невозможно было ошибиться), а характером все больше похожей на отца. Я стала приглядываться к маме. Мне казалось, если я пойму, что у нее творится в голове, то смогу с ней подружиться. Мы будем с ней подругами. Мне хотелось ее узнать, что она за человек, а главное, меня съедало любопытство: неужели она и вправду довольна такой жизнью.

Внутри нее, как и у меня, должен был быть глубокий интересный мир, и я хотела, чтоб меня в этот мир впустили. Что она думала? Что она чувствовала? Были ли у нее мечты и затаенные надежды? Я стала к ней постепенно «подбираться». Однажды, во время разговора, я несколько раз подряд сказала ей «ты», мне кажется, я рассказывала что-то смешное… Она замолчала. Я увидела, как на мгновение застыло лицо мамы и она произнесла: «Я не подружка тебе, чтобы ты могла мне «тыкать».

Я замолчала, мне было шестнадцать лет, и я чувствовала себя взрослой и равной ей. Конечно, у меня не было жизненного опыта, как у людей ее возраста. В отличие от многих людей, у меня было достаточно «жизненных» наблюдений, и я считала, необязательно переживать все эти драмы самой, а достаточно наблюдать и делать выводы, чтобы что-то понимать в жизни.

Мне не удалось сделать маму своей подругой, и я больше не делала попыток, в конце концов, у меня были свои подруги, а у нее — свою жизнь, которая казалось мне каким-то бледным пятном, и я долгое время не могла поверить, что она довольна своей жизнью, что за этим бледным пятном нет двойного дна, которое есть пропуск в содержательный мир…

У меня было предположение, что мама не любила меня, потому что не видела себя во мне, но лишь мой ум, которого не было у нее, который делал меня похожей на отца. А мама боялась отца и к своей матери она обращалась только на «вы».

Я была предоставлена самой себе и не очень от этого страдала. Никто не интересовался моей внутренней жизнью. Тогда мне было это странно, но с годами я поняла, как нелюбопытны на самом деле люди, как поверхностны их собственная жизнь и их взгляды, и было бы наивным ожидать, что они будут чувствовать и жить так же, как ты.

Мои родители не читали моих стихов, а когда вышел первый сборник, мне дома некому было его показать. В любом случае, я не хотела нарваться на раздражение и необходимость защищать то, чему посвятила свою жизнь и в чем чувствовала свое призвание.

Как верили в себя

Меня считали лентяйкой в нашей благополучной родне. Я не умела варить, шить, вязать, ухаживать за больными и за квартирой. Мысль, которая жила в моей голове тогда: «Я пришла в этот мир не для того, чтобы мыть посуду и стоять у плиты». Такие мысли я не произносила вслух, чтоб не раздражать окружающих.

С детства я чувствовала, что во мне внутри живет нечто огромное и значительное. Вечное, неистребимое. Возможно, под этим подразумевалась душа или мое бессмертное Я, или божественная искра во мне. Во всяком случае, мне было понятно, чем Данко освещал путь людям. Для меня его пример был не легендой, а былью.

И я писала не о чувствах и страстях, потому что они были мне еще неведомы, но о дремлющих силах в человеке, о его божественных чертах, о его связи с неземным. Меня интересовали не конкретные люди, но идеи. Или люди — носители идей, на которые отзывалась моя душа.

Моя внутренняя жизнь была глубокой и интенсивной, я понимала, что мне не хватает мастерства вытащить ее наружу и словесно оформить. Но даже и то, что удавалось сформулировать и записать, и это хвалили, эти бледные отражения. Я была на самом деле намного глубже.

Я заявляла, что бессмертна, потому что чувствовала, есть во мне бессмертное зерно, которое все знает, на все способно и ему все в жизни по плечу. Мне также было известно, что все люди, абсолютно все, обладают этим зерном. К моим мыслям относились как к поэзии, а не как к идеям, оформленным с помощью поэтического языка. Если бы я владела терминологией, то вероятно писала бы философские трактаты, как это делали французские энциклопедисты. Их я прочитала в пятнадцать лет и была очарована их верой в общество и человека.

Я тоже верила очень искренне и пылко. А человеческие страсти меня не интересовали, я знала о них из книг. Не то чтобы скучная тема, но разве мы не пришли в этот мир, чтоб совершить нечто огромное, полезное, может быть, великое? Страсти не давали простора, они обещали только рабство.

Среди родственников про меня говорили, что я с приветом. Это правда, они чувствовали, что я нечто чужеродное. Как ни прикидывайся своей, все равно выплывает наружу «инаковость». При этом я не пыталась говорить о себе, что-либо заявлять или к чему-то призывать. Внешне я вела себя адекватно и лояльно. Я чувствовала мысли людей по отношению к себе и лавировала, обходя острые углы. Дипломатия — это то, чем я начала заниматься еще в детстве.

Взрослые не догадываются, насколько умны и проницательны дети.

Мой папа сказал, что женщинам не нужно высшее образование. Он делал карьеру, у него было слишком мало времени и интереса, чтобы понять, кто я. Он знал, что у него есть дочь и когда придет время, она выйдет замуж за человека, похожего на него, родит детей и будет домохозяйкой. Такова была судьба моей матери.

Моему отцу было неизвестно мое увлечение философией, идеями гуманного обустройства жизни, равенства и свободы. Он думал, что я нормальный человек, просто слишком поздно встаю, слишком много времени провожу за чтением, слишком много времени бесцельно болтаюсь по городу и паркам, слишком долго просиживаю вечерами в библиотеке… В то время как мои бывшие одноклассники учились в университетах, я занималась самообразованием. Я не могла не учиться.

Я чувствовала в себе силы немерянные и талант. Каждое утро, проснувшись к десяти, первым делом садилась к письменному столу. Мне казалось, за ночь во мне созревает нечто, а утром просится наружу. У меня внутри был «инструмент», который все это создавал, что я по утрам записывала. Это было невозможно — остановиться и перестать писать, как невозможно перестать думать. Вот уже и первый сборник был готов.

До сих пор не понимаю, когда и отчего сломался мой чудесный «инструмент».

Я встречала в жизни достаточно «поломанных» людей. У меня был наметанный глаз. Что их выдавало? Походка? Да, она. Люди передвигали свои ноги, словно тащили по жизни тяжелые гири. Когда гири становились невыносимо тяжелыми, человек умирал. И осанка их выдавала: они уже не могли нести высоко голову и держать свои плечи. На плечах их уставших висел невидимый рюкзак и оттягивал плечи. И в глазах их уже не было жизни, в них теплились остатки былого тепла, слабое мерцание, далекий свет, как тот, что исходит от дальних звед. Звезды больше не существует, но только волна света, которая дошла до нас через миллионы лет.

Стихи — дети праздности и свободы, они не родятся у тех, кто влачит жалкое существование с гирями на ногах, поникший от тяжести жизни, излучающий остатки когда-то былой жизненной силы. И я стала такой. Когда же это произошло? Я не сразу поняла, что инструмент внутри меня сломался.

Допрос

На следующий день Аня вернулась.

Если бы моя дочь знала обо мне больше, возможно, и относилась бы ко мне иначе. Но у нее не было желания узнать. У нее не было желания со мной подружиться. Ее мать была теперь скучной невзрачной женщиной без особых интересов. Она не умела ухаживать за собой, одеваться, дрожала над каждым центом, одевалась за одно евро и работала на конфетной фабрике. В последний год два пальца на правой руке у нее отказали — безымянный и мизинец, но она не оставила работу, потому что техничкой было еще тяжелее.

Дочь ненавидела нашу нищенскую жизнь, и мне было понятно: она чувствует себя словно в мышеловке, потому что и я себя так чувствовала.

Если бы она спросила меня, я бы ей рассказала. Хотя отчетливо осознавала, что мои прошлые интересы и достоинства не имели никакой ценности в глазах ее поколения. И в глазах большинства людей. И что с того, что мой сборник был такой удачный и так много положительных рецензий, она не знала ни о том, ни о другом…

Конечно, ей некуда было пойти. Можно переночевать у подруги ночь или две…

— Почему ты ушла от отца? — спросила она.

Я сидела на диване, она — на стуле у стола. Вчерашние салаты были доставлены из холодильника на стол, фаршированная паприка разогрета… Я знала, что когда-нибудь мне зададут этот вопрос, но почему в тот день…

— Мы не сошлись характерами, — наконец ответила я и придвинулась поближе к столу. Если разговаривать во время еды на такие темы, то неизменно заболевает желудок. Уж лучше просто пить воду.

— Что за ерунда! — воскликнула дочь, — ты что, не можешь просто сказать причину!

— Аня, я не помню, — отозвалась я. Салаты снова придется нести в холодильник. — Это было восемнадцать лет назад!

— Такие вещи не забываются! — парировала дочь.

— Это что, допрос? — спросила я.

— Ты отвечаешь вопросом на вопрос! — воскликнула дочь. — Хватит извиваться… Согласись, я не человек с улицы, я имею права знать… правду!

Сколько правды может вынести человек? Я подумала и промолчала. Иногда эту самую правду лучше не знать…

— Я нашла его в интернете! Видела его фотку. Это он, я на него похожа! Он занимается бизнесом и у него большое предприятие… Представь, что бы было, если бы ты от него не ушла!

Я представила. И почувствовала, как мое лицо… Не то чтобы медленно сползает вниз, но как будто застывает. Есть такие воспоминания, которые погребены очень глубоко и их лучше не вытаскивать на свет. А если вытаскивать, то с помощью специалиста, психоаналитика.

Так вот откуда эта фраза: «Ты обрекла нас на нищету!» Я продолжала молчать. Мое молчание длилось восемнадцать лет, а Аня была не тем человеком, перед кем стоило открывать рот и выливать всю эту больную жижу… Нет, не на голову ребенка…

Да, он и тогда уже был перспективным, уже тогда у него была своя фирма.

— Аня, эта правда тебе не понравится, — я открыла, наконец, рот.

— Это мне решать, что мне нравится, а что нет… — отозвалась дочь.

Паприка остыла. Есть уже не хотелось.

— Я знаю его адрес, — проговорила дочь, — и собираюсь его найти… Мне нужно его увидеть.

Это катастрофа.

Я молчала половину жизни. Неужели мой карточный домик развалится именно теперь?

Я снова услышала, как скрипит дверца шкафа. Надтреснутый голос старого шкафа, найденного на свалке. Аня собирала вещи, теперь уже никуда не торопясь. Я стояла в дверях ее комнаты.

— Неужели это так важно теперь? — спросила я.

— Если это для тебя неважно, это не значит, что неважно и для меня! — бросила она, не оглядываясь.

— Ты думаешь, что-то от этого изменится? — спросила я.

— Конечно! Когда действуешь, всегда что-то меняется, — ответила она.

Единственная мысль в голове, которую ничем не выбить, если только алкоголем… Нет, не при Ане… Вот эта мысль: мне не хочется возвращаться в прошлое.

Как искренно любили

— Ты поедешь по немецкому паспорту или по русскому? — спросила я Аню. — Если по немецкому, то тебе понадобится виза…

Нет, ее не испугают никакие препятствия, тем более, если подумать, то препятствий нет. Если начну возражать, еще быстрее соберется и уедет, и не будет давать о себе знать.

— Да, конечно, по русскому.

— А деньги на билет? — спросила я.

— Я заняла, — ответила она.

— У кого? — спросила снова.

— Какая тебе разница? — услышала в ее голосе раздражение. Слишком много задаю вопросов.

— Я могу отдать твои долги, но постепенно… Мне нужно только знать, кому, — объяснила я.

Мысль: рассказала своим подругам душераздирающую историю, они сразу деньги собрали на поездку. Какой ужас. Люди так любят драмы и на них откликаются.

— Ты можешь остановиться у Маши… Она будет рада.

Маша — это моя троюродная сестра в Рязани. Она тоже живет одна, только у нее сын.

Все не так страшно… Она съездит, посмотрит и вернется. А Маша — она тоже одинокая мать. Про таких, как мы, говорят, что нас обманули. На самом деле женщин никто не обманывает, они обманываются сами. Хотя моя родственница как-то сказала, что у меня такое лицо… Меня обязательно кто-нибудь да обманет…

Хорошо, эта была банальная история, такие истории начинаются обычно словами: «Он был загадочный и непохожий на всех. Меня притянуло к нему, как к магниту. Это была мечта моего сердца…»

А сейчас?… Нет, в моем сердце больше не водятся мечты. Я поняла, что осталась одна. Тринадцать лет тянула на себе нас обеих и наше существование на грани бедности в нашем еврораю. Теперь непонятно, кто кого тянет… Но зияющая пустота, дыра внутри возникла, а мы еще не расстались с дочкой… Неужели все лишения были напрасны? Представляю, как запомнилась Ане я — ее мать, которая тряслась над каждым центом и каждый вечер пересчитывала монеты в кошельке. Ей надоела такая жизнь… И сама я себе — вот такая — противна. Не только Ане.

— Аня, ты можешь остановиться у Маши, я завтра найду тебе ее телефон и адрес… Нужно собрать ей подарок, — проговорила я вслух.

Аня была согласна. Значит, я смогу звонить Маше и узнавать, как у дочери дела. А что мне остается? Устраивать истерики? А потом она встретится со своим отцом… Нет, это катастрофа. А если она не вернется?

— Я бы хотела, чтоб ты знала… Независимо от того, что тебе скажут… Чтоб ты знала, что я очень любила твоего отца. Это была моя первая и единственная любовь. Больше никакой другой не было… До сих пор. Все эти годы я думала…

— Ну и зачем тогда ты от него ушла? — перебила меня дочь. Ее глаза были расширенными от удивления, а небрежный жест рукой выдавал раздражение. — Правильно дедушка сказал, ты всегда была с приветом! Ты думала только о себе! Ты не думала об мне, о том, как я буду расти, о том, что ты не способна мне ничего дать! Почему у всех людей нормальные родители! А у меня одна и та — чокнутая…

Я почувствовала, что-то застывает у меня внутри, как медленно холодеет тело, легкий укол в сердце… И вот уже трудно вздохнуть. Я медленно поднялась с дивана и пошла из комнаты.

— Завтра найду телефон Маши, — произнесла по дороге и пошла к себе.

В моей комнате не было письменного стола, да он мне и не был нужен. Я прилегла на кровать, было холодно, меня трясло, через несколько минут забралась под одеяло. Хотелось горячего чаю, одновременно хотелось спать, на меня наползала тяжелая дрема, одновременно хотелось плакать, но не плакалось. Постепенно тело расслабилось, обмякло, согрелось и я уснула.

Раба любви

На следующий день после нашей свадьбы мой муж уехал в командировку. Его не было четыре недели. Так как он сам был себе шеф, то сам решал, когда и в какие командировки он ездит. Он дал мне сразу понять, что на первом месте у него бизнес, и я поверила ему, хотя это была полуправда.

Сейчас, по прошествии стольких лет, мне очень трудно понять, почему мое тонкое восприятие людей, чувствование характеров, их мыслей и эмоций, моя врожденная проницательность словно отключились, и я перестала понимать, что на самом деле происходит со мной и с моей жизнью.

Это была жизнь во сне, в каком-то тяжелом оцепенении. У меня не было ни сил, ни воли. Я жила неделями в ожидании, что вот, наконец, приедет мой муж. Мне было не очень понятно, что он делает в командировках и почему так надолго уезжает, ведь бизнес его находился в нашем городе. Я старалась не задавать много вопросов, чтобы не быть назойливой и не раздражать его.

Родственники смотрели на меня с недоумением: построение семьи лежало на плечах женщины. Если мужчина не хочет находиться в семье, значит, виновата жена. При нормальной жене муж не будет проводить все время в поездках…

Я ничего не требовала от него, но я ждала… Я очень любила его. Это была единственная любовь моей жизни, и она отняла у меня столько сил, что на другого уже не хватило.

Сначала я задавала вопросы себе: что не так? Что не так во мне? Я могу измениться. Я могу подстроиться. Приноровиться. Любовь долготерпит, любовь излечивает, любовь побеждает. У меня была искреняя и нерушимая вера в силу исцеляющей любви. Я больше ни о чем не писала, лишь размышляла. Если б он сказал, откажись от поэзии, так отказалась бы не задумываясь. Если бы он сказал, откажись от себя! — отказалась бы сразу. Если бы сказал, прыгай за мной в огонь! — прыгнула бы, чтобы быть с ним рядом.

И я отказалась от себя без всяких его просьб. Мне кажется, я растворилась тогда в его жизни и превратилась в тень, которую больше не замечают, потому что привыкли к ее присутствию.

Я сломала себе голову, убиваясь над вопросом, что во мне не так? Я была слишком непривлекательна или слишком умна, что меня нужно было избегать? Когда-то в четырнадцать лет мне мечталось, что я уйду в монастырь. Мои мечты воплотились: выйдя замуж, я оказалась в монастыре. Я не знала, что мое замужество будет фиктивным.

Почему я была замужем и одна? — «Ищи причину в себе», — он сказал мне.

Нет, я сломала голову, не найдя причины. Мои самокопания довели меня до язвы желудка. Я прокопала в желудке дырку.

Я стала жить замкнуто, почти ни с кем не общаясь. Мои подруги сразу не понравились мужу, ему не понравилось бы, если б я у кого-то из них осталась ночевать… Общаться мне было больше не с кем, занятия не было… Однажды он рассказал мне о своей знакомой, которая заработала миллион… Эта история звучала коротко и назидательно, я поняла: мне не заработать миллион и не заслужить его любви, но я решила служить по-другому.

Я научилась стирать-варить-убирать. Это было тяжело, потому что мы жили бедно, все деньги уходили в бизнес. Я стала очень экономной, но это не помогало — моя экономность, потому что экономили на мне.

Я жила замкнуто и мало знала о его жизни. Однажды ко мне на остановке подошла женщина и спросила, это я — его жена?

— Да, подтвердила я. Она стояла и рассматривала меня словно некий реликт, но тут ее автобус подошел и она уехала, а я опешила от пристального рассматривания и ее вопроса.

В конце концов я спросила его, что не так? Для него это стало поводом еще реже появляться дома. Все, что я делала, каким-то больным образом поворачивалось против меня. Мне казалось, я знаю этого человека, но чем дольше была я замужем, тем более странным было мое замужество… Хотя. Если бы я оглянулась по сторонам и присмотрелась, как живут люди в других семьях, могла б обнаружить, что должна быть счастлива…

Мой муж не курил, не пил, был здоров, меня не били… Пока что. Его раздражение еще не перешло допустимые границы, но я чувствовала, сколько агрессии в нем сидит. Мы слишком редко виделись для этого.

Я не получила ответов на свои вопросы, просто он еще дальше отдалился от меня. Его не было, но мне позвонила женщина и сказала, что самолет, на котором он летел, попал в пургу и они сели где-то в Сибири на запасной аэродром… Откуда она это знала? Ее мать летела в том самолете и сообщила ей, просила позвонить мне… Потом были две долгие недели без звонков. Куда мне звонить, я тоже не знала.

Потом был период, когда он вернулся и никуда не ездил. Для меня это было счастливое время, которое закончилось его фразой: «Я не люблю тебя, и мне не нужны твои жертвы…»

Да, вспомнила!.. Теперь мне ясно. Именно в тот момент сломался навсегда мой чудесный инструмент… Если раньше он просто молчал, то теперь… Просто по нему ударили молотком, он издал звук и умер.

«Мне не нужны твои жертвы», — это все о служении. А я старалась быть хорошей женой. Видно, из девочек, читающих в юности французских энциклопедистов, не выходит хороших жен. Чужеродность их и на этом поприще ничего кроме неприятия и раздражения не вызывает. Вот такой вывод я сделала.

Я тогда еще не знала, что на первом месте у моего мужа был не бизнес, не фирма и не карьера. Тем более не я. Для окружающих наш брак был вполне приличным, может быть, даже удачным, а если что-то и было достойно улучшения, то это было мое дело и моя обязанность.

Аня

Аня — это подарок, это напоминание о том периоде, который закончился его словами: «Я не люблю тебя…» Да… И спасибо за правду. Этой правды у меня не было сил вынести тогда. Я заболела. Все было напрасно и никакая любовь не победила! Я чувствовала себя обманутой!

Обманутой браком, когда были такие надежды, обманутой мужем, его мимолетным увлечением, как будто он проверял, сможет ли он привязаться ко мне и терпеть меня… О любви речи не шло.

И мои идеи меня обманули, вера в любовь, ее силу, не знающую поражений.

Нет, ему было невыносимо. Одно раздражение. Меня не покидало чувство стыда за себя, но я не могла понять, что постыдного я совершила и почему он злится! Да, позднее мне стало понятно: я соблазнила его и ему стало противно. Кроме того, он терпеть не мог беременных женщин. Кажется, беременным стал он: был все время раздраженным.

Эта проблема легко решалась: командировка. Я осталась одна. Больше я не ломала голову, мне стало ясно, что мы разведемся, а у меня родится ребенок, я буду жить ради него… Как? — Этого я не представляла. У меня не было больше знакомых, не было денег, не было работы, не было профессии. У меня не было мужества думать о будущем.

Иногда лучше не думать о будущем и не заглядывать в него, чтоб не ужасаться, иначе не захочется жить. Нужно идти маленькими шагами вперед, как бы на ощупь, стараться не делать лишних движений, чтобы сберечь силы.

Такими мелкими шагами я передвигалась с Аней первые годы. Она родилась через пять месяцев после нашего развода. Меня винили в том, что я не сохранила брак, не подстроилась к мужу, бесилась с жиру и поступила вообще глупо…

Я поступила на работу нянечкой в детский сад, Аня была все время у меня на виду. По выходным мы ездили в обеспеченную семью, я сидела с детьми, а Аня снова была у меня на виду. Мои бывшие подруги собрали два мешка детской одежды и привезли для Ани. Времени у них на меня не было, а родственники отнеслись к нам прохладно. Я старалась не думать о будущем.

Мать моего мужа сказала, если я не живу с ним, то и не имею права просить у него деньги. У нее были свои соображения на этот счет. Мы не смогли с ней подружиться, да и она не знала всей правды. И ребенок родился вне брака. У него был только один родитель.

Речь шла о физическом выживании, больше ни о чем. И, когда подвернулась возможность, мы сразу выехали из страны. Мы эмигрировали. Как будто в чужой стране легче одинокой матери, не имеющей профессии и необходимых пробивных качеств в характере. Когда мы приземлились в аэропорту в Ганновере, у меня на руках была пятилетняя Аня и две сумки с нашей одеждой. О будущем я старалась как всегда не думать.

Аня — это чудо моей жизни, это она меня спасла. Мы снова передвигались мелкими перебежками по жизни. Вот первый класс. Красивая одежда. А себе — в Красном Кресте. Вот пошла в гимназию. Дорогой портфель… Она не задумывалась, откуда у нее способности к гуманитарным наукам, почему ей так дается легко эта школа и язык, и многое другое, когда другие корпят…

Я тоже корпела. Сначала в столовой. Моя гордость была сломлена. В ее возрасте я заявляла, что пришла в мир не для того, чтоб мыть тарелки, но теперь была рада, что есть и такая работа. Я больше ничего не читала, не писала, не интересовалась. Выживание продолжалось, но с физической плоскости оно перешло в эмоциональную.

Я стала чувствовать, что внутри меня что-то засыхает и сгибается. Мне было непонятно, что это такое, наверное душа. В моей жизни не было ничего, что бы питало душу, не было любви, не было дружбы, не было участия. Только Аня — мое спасение. И мне было понятно, что наступит день, когда она выйдет в открытое плавание под названием «взрослая жизнь», а я останусь одна. Этим днем стало 12 Мая.

Сама того не зная, в тот день она потребовала, чтоб я прервала свое молчание, которое длилось восемнадцать лет. Время пришло?

Доктор Менникен

«Менникен» — это немецкая фамилия или голландская? Я была записана на прием к психотерапевту. Если бы медсестра в регистратуре не подхватила меня ласково за локоть, я бы уже стояла на улице. Видимо, она научилась по глазам считывать желания пациентов, особенно тех, кто хочет сбежать, и вовремя их подхватывать…

Через пять минут я уже сидела перед доктором, держа свои руки на коленях, чтобы они не бросились ему в глаза.

«У него слишком молодое лицо, значит, не так много опыта…» Это я уже поставила ему диагноз. «Ночь нежна», — продолжала в том же духе, опустив голову. С какого-то времени, не помню, когда это началось, я стала ходить с опущенной головой, это была моя новая привычка.

— Рассказывайте! — проговорил доктор и, не то чтобы улыбнулся, а скорее засмеялся.

Что тут смешного? И как можно быть веселым, когда каждый день приходится выслушивать такие истории? — это не укладывалось у меня в голове.

— Не знаю, с чего начать, — проговорила я, наконец, — честно сказать, мне было бы легче, если бы вы задавали вопросы.

— Начните с конца! — отозвался доктор Менникен.

— Если с конца… — Дала себе время подумать… — Меня уволили с работы, у меня началась депрессия.

Потом было долгое молчание. Дело вообще не в работе, мне было понятно, что меня уволят, ведь я уже изработалась. На фабрике не держались люди дольше пяти лет. Я пустила доктора по фальшивому следу. Я сидела перед доктором с опущенной головой и рассматривала свои руки.

До меня очень медленно доходило, что в последние годы я почти ни с кем не говорила, тем более никому ничего не рассказывала. Я сидела перед доктором словно запечатанная со всех сторон.

— У меня депрессия, — наконец проговорила я.

Вот уже и сама себе поставила диагноз.

— А что было перед увольнением? — спросил доктор.

Ага, ты решил не сдаваться! — поразилась я.

— Моя дочь уехала из дому… На поиски отца, — вяло отозвалась я.

— Ага, у вас есть дочь! — поразился Менникен, — и вы воспитывали ее одна?

— Да, конечно! — подтвердила я, — как же женщине и без ребенка?

По его виду было понятно, если женщина воспитывает ребенка одна, у нее не может не быть депрессий. Сейчас он пропишет мне таблетки. Таблетки мне не подойдут, потому что они подавляют психику. А я уже как нельзя подавлена. Мне не хочется жить, мне не хочется шевелиться.

Я целыми днями лежала в постели и мне стоило больших усилий прийти к нему на прием. Мне было непонятно, для чего и для кого я должна теперь жить? Все причины для продолжения жизни исчезли.

У меня внутри была тяжесть. Да, Аня уехала. Она уехала в конце мая, я слышала от Маши, что она хорошо добралась, встретилась с отцом и возвращаться не собирается. Она не вернется, если ей предоставили комфортную, безбедную жизнь, а правду знать необязательно. Я осталась одна. Неужели все усилия были напрасны?

— Мы пропишем вам таблетки, — услышала я голос доктора, словно он исходил из тумана.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 280
печатная A5
от 441