электронная
180
печатная A5
412
16+
«В нем только времени напев...»

Бесплатный фрагмент - «В нем только времени напев...»

Биография Натана Альтермана. Серия «Серебряный век ивритской поэзии»


5
Объем:
96 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-4592-9
электронная
от 180
печатная A5
от 412

Детство и скитания

…Стерна Фрида, бабушка Натана Альтермана, немного знала иврит. Но с внуками она говорила только на идише. Она поясняла: а вдруг однажды придет бедняк, знающий только идиш, и попросит о помощи? Они же должны будут его понять.

В Варшаве, в просторной многокомнатной квартире, в 1910 году, в год рождения своего первенца Натана, супруги Ицхак и Белла Альтерман открыли еврейский детский сад. Ицхак был гебраистом, а его жена, которая его полностью поддерживала и несла на себе огромную часть забот по содержанию созданного им еврейского детского учреждения, любила русский язык и дома всю жизнь говорила на нем. Их дети, Натан и Лея, росли двуязычными. Белла, параллельно с работой в садике, закончила варшавский университет и стала зубным врачом.

Дети в садике воспитывались по новой популярной системе, предполагающей погружение в язык через стихи и песни. Директор сам сочинял для них часть текстов для песенок-игр. Именно Ицхак Альтерман является автором до сих пор популярного стихотворения про бородатого козлика («еш лану таиш, ла-таиш еш закан…»)

Через год в той же квартире Ицхак Альтерман открывает курсы воспитательниц еврейских детских садов, на которые принимаются девушки с 16 лет, знающие иврит. На курсах изучают педагогику, еврейскую историю, основы естественных наук и медицины, музыку и рисование. Вокруг еврейского учебного заведения собирается группа писателей, учителей и интеллектуалов. Варшавская квартира Альтерманов становится клубом. Туда приходит Бялик, приходят те, кто относится к кругу его учеников и почитателей. Завсегдатаями и посетителями становятся Ицхак Кацнельсон, братья Гнесины, Шмуэль Лейб Гордон, Яаков Фихман, Шимон Быховский, Гилель Цейтлин, Ицхак Лейбуш Перец. Особая связь у семьи Альтерманов установилась с писателей Ури Нисаном Гнесиным.

Натан растет в обществе писателей. Естественно, уже с шести лет гениальный мальчик начинает писать стихи на иврите. На протяжении всего его детства эти стихи — прямое подражание главному авторитету, Бялику.

Он был красивым ребенком, спокойным, молчаливым и дисциплинированным. Был очень привязан к отцу.

И отец, и мать Натана Альтермана воспитывались в хабадской традиции. Оба были первым поколением, вышедшим из мира традиции (но в основном традицию сохранившим), чтобы создать что-то новое. Ицхак действительно создал что-то совсем новое — курсы воспитательниц еврейских детских садов, а фактически первые (или одни из первых) высшие курсы для еврейских женщин.

В Польше, в отличие от остальной территории Российской империи, действовал закон, в соответствии с которым позволялось открывать детские сады, в которых преподавание велось на национальных языках, а не на русском. Но продлилось это недолго. В 1914 году всем, кто не имел польского гражданства, было приказано покинуть Варшаву. Альтерманы моментально принимают решение об отъезде, собирают вещи и отправляются в путь. Ицхак понимал, что, когда будет захвачена Варшава, сразу же прервется связь с чертой оседлости — Литвой, Украиной, Белоруссией — и он, человек, для которого еврейское образование было делом жизни, окажется оторванным от своей среды.

Они отправляются в Гомель — на его родину, — а затем, почти сразу же, продолжают путь — в Москву. Там, в квартире неподалеку от Курского вокзала, Ицхак Альтерман возобновляет свое дело, фактически копируя то, что он создал в Варшаве. В Москве появляется еврейский садик и курсы воспитательниц. На этот раз на курсы принимают и тех, кто изначально не знает иврита, — они учатся дополнительные два года. И в Варшаве, и в Москве одной из учениц этих курсов была будущая актриса Хана Ровина.

Московский садик в конце концов тоже закрылся — в 1917 году. Ицхак Альтерман опять поднимает семью с места. В Киеве, куда они перебрались, развернуться с садиком и курсами не удалось, город почти сразу захватили большевики. Впервые Ицхаку приходится зарабатывать на пропитание семьи непривычными для него способами, в частности, продажей мыла на рынке. Натан находится с отцом неотлучно. Именно в детских впечатлениях этого периода заложены корни некоторых его поэтических произведений — «Песен о казнях египетских», «Песни десяти братьев». В этот период счастливый, хоть и молчаливый варшавский ребенок превращается в замкнутого и печального мальчика. Через некоторое время его отцу все же удалось устроиться на работу учителем в государственный детский приют. Но именно поэтому он был лишен возможности уехать из города.

Кишиневская гимназия

В 1919 году Ицхак, понимая, к чему идет дело, принимает решение о бегстве. Они опять пускаются в путь. Их промежуточной целью является Кишинев.

Зимой 1919—1920 годов Украина уже была советской республикой. Границы были закрыты. Семья Альтерманов остановилась на юго-западной границе, проходящей по реке Днестр, которую необходимо было пересечь по льду. Множество семей беженцев со всех концов необъятной страны скопилось в этом регионе. Чтобы оказаться на другом берегу и в другой стране — в Румынии — нужно было заплатить тем, кто под огнем организовывал переправу. Пограничники с обеих сторон стреляли в беженцев. Семья Альтерманов состояла из пяти человек, среди которых было двое детей и бабушка Стерна Фрида. Предприятие было опасным и непредсказуемым, но глава семьи, взвесив альтернативы, все же решился на него. Все закончилось благополучно. Этой переправе, рассказа о которой не сохранилось, посвящено одно из детских стихотворений Натана под названием «Перед Днестром».

В 1920 году семья оказывается в Кишиневе, и десятилетний Натан поступает там в гимназию. Его отец, конечной целью которого является репатриация в Эрец Исраэль, решает сделать остановку на пути, и они задерживаются в Бессарабии на целых пять лет. Ицхак Альтерман опасается, что не сможет продолжить свое занятие — организацию учреждений начального еврейского образования — в разоренной войной Палестине. Конечно, там уже существовали еврейские детские садики, и под властью мандата они медленно восстанавливались. Об Альтермане, известном педагоге, там уже знали. Но он решил немного подождать.

На протяжении пяти лет учебы в Кишиневе Натан проявил себя очень способным, но замкнутым и одиноким учеником — сказались тяжелые годы в Киеве. Он пишет много стихов — записывает их в тетрадку и печатает в школьной газете. Он даже входит в состав ее редколлегии. В это время он все еще находится под влиянием непререкаемого авторитета Бялика. Знакомство с творчеством Шленского и Ури Цви Гринберга у него пока впереди.

Ицхак Альтерман возобновляет в Кишиневе свои курсы для воспитательниц и свой детский садик, он открывает даже два садика, одним из которых руководит Белла.

Уже в 1922 году над еврейским образованием в Румынии начали сгущаться тучи. Осенью 1924 года правительство потребовало, чтобы все образовательные учреждения перешли на румынский язык. Больше в Восточной Европе не было никаких перспектив.

Ицхак Альтерман принимает решение о репатриации.

В его последний день в кишиневской гимназии четверо друзей Натана подарили ему толстую тетрадку, на обложке которой красиво написали на иврите: «Натан Альтерман. Стихи». Так были подписаны им самим его прежние, уже заполненные тетради. Это был прекрасный символический дар. Чистые страницы для его будущих стихов, которые появятся уже в Эрец Исраэль, лежали перед ним.

Детство Натана было детством ребенка-беженца, всем существом своим ощутившего сущность дороги — в поездах, в телегах, пешком. Конечно же, он помнил много — места, имена, происшествия. Но он никогда не раскрывал ни в каких своих записях деталей этих воспоминаний. Это был секрет, наложивший печать на его стихи.

Тель-авивская гимназия «Герцлия»

В апреле 1925 года Натан с большим воодушевлением помогает отцу грузить вещи на повозку. Они отправляются на Кишиневский вокзал. Путь лежит в Констанцу, и оттуда морем — в Эрец Исраэль.

На корабле Натан открывает подаренную друзьями тетрадку со своим именем на обложке, предназначенную для его тель-авивского творчества. Он записывает в нее первое, пока еще дорожное стихотворение. Оно называется «Море».

Корабль причалил в Яффо накануне Песаха, они едва успели добраться до дома друзей, где и провели свой первый Седер на Святой Земле.

Ицхак Альтерман сразу получил место в педагогической администрации мэрии. Его знали и очень ценили его вклад в еврейское образование в Европе, но его тель-авивский дом уже не был таким, каким он смог сделать его в Варшаве, а затем в Москве и в Кишиневе. Это был просто один из многих открытых домов, где собирался кружок деятелей культуры. Сюда приходил и Бялик, который приехал и поселился в Тель-Авиве на год раньше Альтерманов.

Так называемая «Четвертая Алия», в основном из Польши и России, где начали закрываться еврейские учреждения, была в полном разгаре. Выбор у беженцев был небольшим — Америка как раз ограничила квоту на въезд.

Ицхак быстро нашел квартиру и записал сына и дочь в школу. Натан пошел в гимназию Герцлия, его сестра Лея на следующий год присоединилась к нему там.

У Натана был русский акцент и небольшое заикание, появившееся в тяжелый киевский период. Он замыкается в себе. Но одновременно он записывает много новых стихов в свою тетрадку и с воодушевлением участвует в экскурсиях по Эрец Исраэль, которые входят в обязательную школьную программу. В стихах он постепенно переходит с ашкеназского, «бяликовского» произношения на разговорное сефардское. Это способствует ослаблению влияния на него кумира детства. Он будет избавляться от этого влияния постепенно в течение всей юности, но никогда, на протяжении всей своей жизни, не перестанет уважать и почитать Хаима Нахмана Бялика.

Если в Кишиневе он показывал друзьям свои стихи и публиковал их в школьной газете, то в тель-авивской гимназии «Герцлия» никто и не подозревает о том, что он поэт. Он сидит на задней парте, говорит только тогда, когда к нему обращаются, но с готовностью отвечает на любые просьбы что-то объяснить или помочь с учебой. Барух Бен-Йегуда, его учитель и впоследствии директор гимназии, потом вспоминал: «Если бы мне сказали тогда, когда я был его учителем, что этот мальчик будет поэтом, создающим общественное мнение, что он станет общественной совестью — я бы не поверил».

Натан впервые пробует вкус новой поэзии. Он читает Ури Цви Гринберга в «Даваре» и Авраама Шленского в «Хедим» и в «Гаарец». Он пленен Шленским. Если Бялик — признанный и уважаемый авторитет, то Шленский — представитель нового направления в поэзии, которое близко и понятно сердцу Натана Альтермана.

Париж и Нанси

Осенью 1929 года, за два дня до Рош а-Шана, Натан Альтерман садится в Яффо на корабль до Марселя. Он отправляется учиться в Париж. На долгих семейных совещаниях так и не было решено окончательно, какую профессию он должен выбрать, но список был сокращен до двух пунктов — медицина или агрономия. Профессию агронома можно было получить за два года, и этот путь был очень популярным среди молодежи Эрец Исраэль. Эта профессия считалась «сионистской». На врача нужно было учиться гораздо дольше. Но окончательный выбор можно было отложить на год. Пока что он отправлялся в Сорбонну, где должен был взять предварительный годовой курс. В программу обучения включались такие предметы, которые в дальнейшем могли понадобиться и агроному, и врачу — физика, химия и естественные науки. Через год он примет решение и продолжит обучение в Нанси — на инженера-агронома.

На корабле по дороге в Марсель он знакомится с Хаимом Гамзо, который тоже едет учиться. Прибыв в Париж, они снимают комнату на двоих в студенческом отеле «Эрмитаж». Гамзо приходится работать по ночам, чтобы оплачивать учебу. Натан получает деньги из дома и материальными проблемами не обременен. Он пишет стихи — но записывает их в тетрадь только в те моменты, когда остается в комнате в одиночестве, так, что его друг до самого конца не подозревает, что он пишет стихи. Не подозревают об этом и другие однокурсники, среди которых много студентов из Эрец Исраэль.

Однажды Натан оставляет на столе деньги и записку для Хаима Гамзо. Записка на следующий день исчезает, но деньги остаются на месте. Через несколько дней Натан признался Хаиму, что тот его обидел, отказавшись от помощи, и что он сам не сможет ничего есть, зная, что у друга нет денег на еду. Только тогда Хаим согласился одалживать у него небольшие суммы.

Они останутся близкими друзьями на всю жизнь, несмотря на предстоящий им через несколько десятилетий короткий период размолвки, когда Гамзо, в качестве театрального критика, напишет плохую рецензию на постановку пьесы Альтермана — он раскритиковал тогда не его самого как автора, а его друзей-актеров, но именно поэтому Натан на него так сильно рассердился… Но как-то, обнаружив в портфеле редактора «Давара» чью-то статью, в которой критиковали Хаима Гамзо, Альтерман применил все свое влияние, чтобы эта статья не была опубликована. Помирятся они так: однажды, в сильный дождь, Гамзо увидит из окна такси мокнущего без зонта Натана, попросит таксиста остановится и буквально втащит друга внутрь. Альтерман крепко пожмет его руку. Гамзо произнесет: «Мы были как два сумасшедших», и Натан ответит: «Ты ошибаешься, тут был только один сумасшедший…»

Но все это впереди. А пока что, по истечение учебного года, они расстаются. Гамзо выбирает профессию врача. Натан в июне 1930 года, после экзаменов, возвращается домой. На будущий год он поедет продолжать учебу в Нанси.

Он будет там учиться хорошо, но без вдохновения. Летом 1932 года он получит первую академическую степень и предпримет попытку реализовать полученные знания. Он поступит работать на ферму в Микве Исраэль. Но обычные сельскохозяйственные рабочие нужны были еврейскому ишуву больше, чем агрономы. Разочарованный Натан, честно и без поблажек себе выполнявший в течение нескольких месяцев не требующую никаких знаний работу по окапыванию деревьев, уже весной 1933 года полностью порвет с полученной профессией и станет отныне зарабатывать деньги статьями и переводами в газетах и написанием куплетов для театров.

Во время учебы в Нанси он начнет печататься в тель-авивском журнале «Ктувим». Но никому из его однокурсников даже в голову не придет, что среди них находится поэт, у которого уже есть имя в Эрец Исраэль…

«Мэтр» и «ученик»

В январе 1933 года Авраам Шленский, издававший вместе с Элиэзером Штейнманом журнал «Ктувим» — орган молодежного отделения Союза писателей — уходит из редакции и уводит за собой нескольких друзей-литераторов, которых объединяет в группу под названием «Яхдав» — «Вместе». Затем эта группа открывает новый журнал под названием «Турим».

Для Натана Альтермана самым естественным действием было бы, в тот момент, когда он решил наконец опубликовать свои стихи, послать их в главный журнал Союза писателей под названием «Мознаим». Он должен был присоединиться к «бяликовской» компании, в которую входил его отец. Но он не мог этого сделать. Он уже давно читал «Ктувим» и знал стихи Шленского. Он выбрал свой путь.

Его обращение к Аврааму Шленскому, перешедшее в дружбу, началось с внутреннего ощущения, что без бунта, и особенно бунта против того, что воплощали собой его отец Ицхак Альтерман и почитаемый тем Хаим Нахман Бялик, у него ничего настоящего в жизни не получится. Без этого бунта он сам лишен будущего. Это было не так просто, ведь он относился к Бялику с не меньшим почтением, чем его отец.

В 1931 году Натан Альтерман, находившийся тогда в Нанси, отправил свое стихотворение под названием «В городском потоке» в журнал «Ктувим». В момент получения этого письма Авраам Шленский был в деловой поездке за границей, и конверт вскрыл Яаков Горовиц. Он сразу же решил поместить это стихотворение на первой полосе и по телефону получил на это согласие Шленского. Сам Шленский тут же написал Альтерману, чтобы тот присылал еще стихи, и очерки тоже. Он сделал все, чтобы приблизить Натана Альтермана к себе, так же, как он сделал это немного позже по отношению к Лее Гольдберг. Авраам Шленский умел видеть настоящие таланты и, открыв их, принимал все меры, чтобы удержать их возле себя. И Натан, и Лея были младше него на десять лет. Даже по возрасту он годился им в «мэтры».

«Если бы Шленский отказался тогда опубликовать мое первое стихотворение, я бы прекратил писать навсегда… Я испытываю огромную благодарность к нему за то, что он принял это мое стихотворение», — говорил Натан Альтерман в самом начале своего творческого пути. А позже он сказал одному из своих друзей: «Если бы не Шленский, я бы был сейчас агрономом».

Когда Авраам Шленский приехал в Нанси, чтобы выступить перед еврейскими студентами и набрать среди них подписчиков для «Ктувим», Натан Альтерман сидел в зале в последних рядах. Он не подошел и не представился. Не решился, или не посчитал нужным… Это произошло уже после того, как его первые публикации появились в «Ктувим».

Однажды, в то время, когда Натан все еще находился в Нанси, произошло событие, вызвавшее большой переполох и волну споров во всех изданиях. Шленский поместил в «Ктувим» свою статью, в которой раскритиковал только что опубликованное новое стихотворение Бялика «Я вновь увидел вас в бессилье»… Натан Альтерман, который в это время учился в Нанси и следил за происходящим по газетам и письмам, решает подать голос. Это был примиряющий голос. Голос того, кто видит этот спор сверху и пытается это свое видение объяснить. И при этом — голос того, кто уже принял свое собственное решение. Это решение состояло в том, что он принадлежит к группе молодых, к «лагерю» Шленского. И ни в коей мере не собирается выступать против него лично.

Его очерк называется «По кругу». Статья Авраама Шленского, с которой он спорил, была озаглавлена «От края до края». Видимо, Натан пытается уже в заголовке соединить эти «края». Начинает он с анекдота про еврея, который не верил в существование воздуха, потому что отрицал науку. Затем он выражает благодарность журналу «Ктувим» за то, что тот является «жерлом вулкана» в ивритской литературе. И дальше приступает к сути. А суть в том, что литературу, тот воздух, которым мы дышим, нельзя делить на разные «школы». «Искусство не делится на „лагеря“ и „системы“. На этом поле существуют только авторы, только люди, а не киббуцы. Писатель не пишет в стиле „школы“, он пишет в своем собственном стиле».

Шленский, который в это время еще не был лично знаком с Натаном, пишет одному из членов своей группы: «Вы переписываетесь с Альтерманом? Он хороший парень! Мне кажется, что мы не ошиблись в нем. Его последний очерк написан очень мудро».

Вернувшись из Нанси в Тель-Авив, Натан пришел в редакцию «Ктувим». Шленский указал ему место в стороне. Альтерман не обиделся. Сев, он вступил в общий разговор, в котором также участвовали Исраэль Змора, Ицхак Норман и Яаков Горовиц. Затем он встал, отдал принесенные им новые стихи и ушел.

Через несколько лет, в 1938 году, за неделю до выхода первого сборника Натана Альтермана «Звезды вовне», Шленский устроил вечер, на который пригласил Натана с семьей и всю группу «Яхдав». В глубине души он уже знал, что эта вечеринка — что-то вроде прощания. Авраам Шленский, обладавший великолепным художественным вкусом, понимал, что поэт, которого он выпестовал, уже выбрался из-под его крыла.

В 1939 году группа «Яхдав» распалась, и журнал «Турим» закрылся. Шленский основал новый печатный орган «Литературные страницы», а издатель Исраэль Змора создал параллельно свой собственный журнал «Литературные тетради», который должен был служить трибуной для тех членов группы, которые отказались остаться под властью их бывшего лидера. Многим из ушедших от Шленского мешало присоединение того к левому крылу Рабочего движения. В журнале Зморы начали печататься Натан Альтерман, Яаков Горовиц, Йохевед Бат-Мирьям и другие. Отмежевание от Шленского не было для Альтермана простым решением, он чувствовал себя обязанным ему, но знал, что это — необходимый шаг. Он даже встретился со Шленским, чтобы помириться и склонить его к сотрудничеству с изданием Зморы. Шленский сердился, очень ругал журнал конкурентов, и, конечно, отказался. Змора записал в дневнике, что Альтерман вернулся с этой встречи разбитый, почти не мог говорить. Он сообщил о полном разрыве.

Осенью 1946 года Натана Альтермана оповестили о том, что он удостоен премии имени Черниховского за переводы пьес для театра. Альтерман отказался получать эту премию. Даже письмо из мэрии, в котором говорилось о том, что церемония уже подготовлена и чек подписан, не помогло. Не помог и призыв уважить память Черниховского. Наконец, один из организаторов мероприятия догадался, в чем дело, и сообщил Натану по большому секрету, что «его близкий друг Шленский» тоже получает в этот день ту же самую премию — за перевод «Евгения Онегина». Шленский уже не был в этот момент «его близким другом». Но, как оказалось, камнем преткновения было именно это. Теперь, когда Натан знал, что мир и дальше остается в равновесии, он согласился явиться на процедуру вручения премии…

«Перечное дерево»

Иврия Шошани родилась в галилейском поселке Ган-Баит. Ее отец приехал со Второй Алией, а мать была саброй из Рош-Пины. Иврия училась в школе в Явниэле, потом семья переехала в Иерусалим. После школы она пошла в учительскую семинарию в Иерусалиме, где познакомилась с поэтессой Зельдой, и они стали не просто однокурсницами, а близкими подругами на всю жизнь. Иврия Шошани занималась живописью и писала стихи.

Летом 1933 года в Тель-Авиве, в кафе «Шелег Леванон», она встретилась с Натаном Альтерманом. Они были вместе несколько месяцев, и ей больше никто не был нужен. Она оставила ради него своего прежнего друга. Натану тоже никто больше не был нужен, кроме нее… пока он не увидел Хеню Зисла.

Хеня стала для него наваждением. Она была невестой его друга, но Натана это не остановило. Он забрасывал ее письмами с отчаянной просьбой встретиться с ним вечером, писал, что будет ждать, сколько нужно… «Я очень прошу тебя прийти завтра в полдевятого или в девять вечера на бульвар Ротшильда. Отнесись ко мне как к хорошему другу и приходи. Я видел, что тебе очень трудно, и я хочу (пожалуйста, не обижайся!) помочь тебе. Все мои лучшие мысли заняты сейчас только тобой. Ты можешь отказаться от меня, но не можешь (да и зачем тебе?) отменить их. Ведь человек может остаться в одиночестве, даже когда он встречает кого-то. Я не помешаю твоему одиночеству, даже если иногда буду возле тебя. Я протягиваю тебе руку — не оставляй ее повисшей в воздухе, ей будет больно, и это очень ее обидит».

Хеня была новой репатрианткой, и ей нужна была работа. По профессии она была воспитательницей, и Натан привел ее в мэрию, в кабинет своего отца, который исполнял в это время должность инспектора дошкольного образования. Он попросил его помочь Хене. Отец не был от всего этого в восторге, но частично помог — для нее нашлась временная работа. Хеня, однако, уехала в Иерусалим, и Натан писал ей туда отчаянные письма с обещанием помочь с постоянной работой в Тель-Авиве. В какой-то момент он даже ее добился, хоть и ненадолго. Он не очень был ей нужен, но у него уже было имя, и его ухаживания ей льстили. В конце концов Хеня вернулась к своему жениху, другу Натана Мордехаю Овадьягу.

Все это время он и не думал расставаться с Иврией Шошани. Он ее любил. И ее тоже. А что?.. А она ждала, когда же он сделает для нее то же, что она сама сделала для него сразу же, — то есть расстанется с Хеней и оставит в своей жизни только ее одну.

Закончив учительские курсы, Иврия Шошани уехала работать воспитательницей в Дганию Алеф. Она была очень красива и пользовалась вниманием со стороны своих новых друзей-киббуцников. Но она не очень понимала, что на самом деле в ее жизни происходит. У нее был возлюбленный, Натан Альтерман, хотя она уже ни в чем не была уверена…

В первые же выходные, когда он смог вырваться со своих многочисленных работ, Натан приехал в Дганию Алеф к Иврие. Они уходят гулять вдвоем, спускаются к берегу Иордана, потом он остается у нее ночевать, а через день возвращается в Тель-Авив на работу. И сразу получает от нее грустное и сердитое письмо с рассказом о том, что киббуцникам не понравилось, что у нее гостил посторонний мужчина. Натан предлагает ей вернуться в Тель-Авив, зовет приехать навсегда и быть с ним.

Что ее удерживает? Хени Зисла в его жизни уже нет. Но она ведь была…

Она пишет ему в письме: «Я вижу, как ты идешь, ты высокого роста, и ты держишь мою руку и идешь за мной. Мы выходим из рощи, из листопада, из шума кипарисов, ты слушаешь сверчков, ты останавливаешься, потому что ты видишь небо. И я поражаюсь тебе, стоящему под светом луны в тишине — любимый… И я, такая глупая, выхожу к людям в электрическом свете, красивая, какой никогда не была, и любящая, как не любила никогда… Натан, извини меня за то, чем я не была, и за то, чем я была. Было плохо, довольно часто, я знаю много причин этому, и одна из них в том, что мое сердце стучало иногда в более высоком ритме, чем твое».

А он отвечает: «Можно заполнить письма буквами, но невозможно заполнить письма тем, как я хочу, чтобы ты была со мной. Ты кажешься мне настолько светлой и молчаливой и доброй ко мне, что я не могу видеть тебя другой. Поэтому иногда я не вижу тебя совсем. Ты понимаешь?..»

Он приезжает в Дганию Алеф еще раз с редакционным заданием — написать о киббуцах Иорданской долины (идея серии очерков о разных прекрасных местах Эрец Исраэль принадлежала ему самому…) В статье, опубликованной в «Турим» по следам поездки на Кинерет, он описывает прогулку, которую совершили они вдвоем с Иврией, из Дгании в Квуцат Кинерет, — конечно же, не называя имени «той, что шла с ним рядом». Посылая ей номер газеты с этой статьей, он заранее опасается ее реакции, и не зря… К письму он прилагает их совместную фотографию, которую сделал его друг во время той поездки.

Вдобавок к этой статье и независимо от нее, 22 декабря 1933 года в «Турим» он публикует стихотворение под названием «Перечное дерево»:

Я умен — ты знаешь это превосходно.

Так узнай еще, насколько я сильней:

семь ночей несли луну над преисподней,

голову твою один я нес над ней.


И прохлада нас своей накрыла сенью,

и высокий час набросил свой настил,

и твое во мне исчезло отчужденье,

и уже я знал — его мне не спасти.


Если жажды я, как прежде, преисполнен,

если заглушаю памяти следы,

как мне горько знать, что ты отныне — полдень,

ну а я пока что — темной ночи дым.


Ты, увидя свет, уйти была готова,

ну а я опять не вижу ничего,

молот мой надменный разбивает снова

крепкие гранаты тела твоего.


Тут еще восстанет свет со всей вселенной,

множество ночей покой узнают здесь,

только мне нести твой образ незабвенный,

потому что я сильнее всех людей.


Дерево тебя пока что не забыло,

хоть оно не раз с тех пор уже цвело,

ароматом слезы лишь оно добыло,

от плодов же сердце плачем изошло.


Что же удивляться? Было — и пропало.

И быть может, верить мы с тобой должны:

если даже раз меж нами возникала

маленькая ложь — то в этом нет вины.


И еще пойми, что грешен я едва ли

в том, что рифмы грусть влечет из-под пера, —

если б все, как я, тебя бы воспевали,

то кого б тогда ты стала презирать?

…Иврия замолчала и перестала отвечать на его письма. Он понимал, что перешел границы, которые переходить не следовало. Ему ясно, что она сердится и на статью, и особенно на стихотворение. «Такие вещи нельзя произносить в полный голос. Нужно научиться говорить шепотом», — пишет он ей покаянно в очередном письме. Он пытается назначить еще одну встречу, в Тверии. Эта встреча, видимо, не состоялась.

Все это — поездка в Иорданскую долину, совместная прогулка, переписка, приглашение в Тверию — происходило в то время, когда он уже был знаком со своей будущей женой Рахелью Маркус.

Иврия не прижилась в Дгании Алеф. Вскоре ей предложили работу воспитательницы в Квуцат Кинерет. Там она встретила Йосефа Упина и переехала с ним в киббуц Афиким. Они были вместе до начала 40-х годов. В 1943 году она вышла замуж за другого киббуцника, Цви Офера, с которым они покинули Афиким. Она взяла фамилию мужа и под именем Иврия Офер выпустила впоследствии книгу рассказов, два стихотворных сборника и книгу детских стихов.

После смерти Натана Альтермана его друг и биограф Менахем Дорман обратился к обеим женщинам — Иврие Офер (Шошани) и Хене Овадьягу (Зисла) с просьбой предоставить ему письма, полученные ими от поэта-классика. Хеня без единого слова возражения отдала ему переписку. Иврия в просьбе отказала. Тогда он попросил ее хотя бы переписать из писем Альтермана куски, которые не касались ее лично. Эту просьбу она выполнила и передала ему несколько отрывков из писем Натана к ней.

Моше Лахав, зять Натана Альтермана, утверждал: у него имеется ясное ощущение того, что центральный персонаж первого стихотворного сборника Натана «Звезды вовне» — это Иврия Шошани.

Одно из главных стихотворений этого сборника — «Бесконечная встреча». Если обратить внимание на детали, то мы получим подтверждение этой версии. Например, «младенцы», для которых герой несет «изюм и миндаль» («изюм и миндаль» — это тема-образ из одной известной колыбельной на идише). Кто эти младенцы? Откуда пришла ассоциация? «Младенцы» были только у воспитательницы-Иврии. А еще — снопы. Где снопы? Снопы — в Иорданской долине… Возможно, эти ассоциации натянуты. Но все-таки «шторма» в первом четверостишии — это Иврия Шошани. О ком еще мог так писать Натан Альтерман, у которого все в жизни неплохо складывалось, в середине тридцатых годов в богемном и дружественном к нему Тель-Авиве? О ком может быть последнее четверостишие? Только о той, кто была любовью всей его жизни, потерянной им по его собственной вине.

За твои шторма — тебя я охраняю,

не поставить стены, не закрыть мне двери,

страсть моя — тебе, а мне сады сияют,

мне — одни шатанья, мне — одни потери.


Все мои стихи — ты грех им и судья ты,

и глаза мои смятение хранят,

в час, когда горят на улицах закаты,

собери в свои снопы меня.


Не проси у тех, кто ничего не дарит,

буду одиноким я в твоей стране,

и моя мольба не просьба — благодарность,

о тебе мольба, не обо мне.


До границ печали, до границ Вселенной,

по пустыне улиц, уходящих вдаль,

для твоих младенцев Бог мой повелел мне

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 412