электронная
8
печатная A5
242
18+
В лёгком огне

В лёгком огне

Стихи

Объем:
112 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-6381-2
электронная
от 8
печатная A5
от 242

О книге

Стихи, вошедшие в новую книгу Татьяны Вольтской «В лёгком огне», написаны в 2014—2016 годах, это сборник лирики, любовной и гражданской. Все происходящее с лирическим героем происходит в основном в декорациях Петербурга.

Отзывы

Татьяна Вольтская

https://etazhi-lit.ru/.../literar.../655-strochkoy-reki.html 27.10.2017113 14 Автор: Владимир Гандельсман Категория: Литературная кухня «Строчкой реки» (о книге Татьяны Вольтской «В лёгком огне», по лицензии Ridero, 2017) Бабочка, влетевшая в эту книгу на первой странице (всё, что осталось от небесного конферансье), моментально объявляет о том, что перед нами выступит автор, преданный традиции. «О, жизнь, о, бабочка, влетевшая в окно...» Бабочка — неизменная и желанная гостья поэзии всех времён, здесь же прежде всего вспоминается «О бабочка, о мусульманка...» И далее — подтверждение: да, да, вы не ошиблись — «Стихи растут не из крапивы...», и поэт посвящает нас в тайны ремесла. Конечно, они сёстры ахматовским: «...подслушать у музыки что-то / и выдать шутя за своё» (Анна Ахматова) и «И ветку / в окне, войну, и гул комет / услышит не свидетель века — свидетель музыки, поэт» (Татьяна Вольтская). Они сёстры, эти тайны, «та-та, та-та-та-та, та-та» (Владимир Набоков), но — со своими неповторимыми чертами. С третьего стихотворения мы выходим — вплываем — в пространство Ленинграда-Петербурга. Нева, Петропавловка, Новодевичье кладбище. Любимый человек, который умирает. Ничего странного нет в том, что книга начинается прощанием: «Умираешь, значит?..», ведь за смертью следует воскрешение, то есть особенно интенсивное воссоздание всего, что не нуждалось в воссоздании, потому что длилось (если мгновение живой жизни способно длиться). Смерть, обрывая время того, кто умер, преображает земное время любящего, остающегося здесь, наделяя его удвоенным... чем? Зрением? Как если бы зеркало, отныне не затуманенное дыханием ушедшего, способно было с большей силой и ясностью его вернуть. Как если бы всё предстало в обратной перспективе: чем дальше от тебя, смотрящего, тем крупнее. Подожди, подожди, подожди, пожалуйста, — видишь, там, на мосту, За тобой, спотыкаясь и падая, плача, бежит душа. И ещё: Август — небо воскресенья: Высота и синева... По счастливому случаю «синева» содержит в себе «Неву». И наоборот: в неводе Невы — неба синева. Книга Татьяны Вольтской пронизана светом Петербурга, в ней есть необычайное соответствие городу, который так точно определил когда-то Константин Батюшков: «Какое единство, как все части отвечают целому, какая красота зданий, какой вкус и в целом какое разнообразие, происходящее от смешения воды со зданиями!» Эти стихи сделаны по образу и подобию города и его имени, стоящему на гранитном фундаменте двух «р». Человек, который дышит рядом, Дан тебе до утренней поры: Он растает в воздухе, разъятом На пролеты лестницы, дворы, Мокрый снег над вывеской погасшей, Он исчезнет в шорохе шагов У метро, во тьме, в перловой каше Сонных лиц, беретов и платков, Растворится, потеряв приметы, Сохраняя в ледяной крупе, Как в окошке, слабый сгусток света, Видный только Богу и тебе. Прекрасная архитектура: каждую строку держит тот же гранит «р», двойной в первой строфе, убывающий во второй, а в двух последних строках — исчезающий, потому что и безымянный герой стихотворения — человек — исчезает, растворяется. Смысл и звук слились воедино, и это лучшее, что может произойти в поэзии. Петербург — город зимний, а уж потом остальной. Возможно, потому, что стихи любят снег и лучше сохраняются в холоде. «Люблю зимы твоей жестокой / Недвижный воздух и мороз», «Ежедневно газетная проза / Обличает проделки мороза», «Петербургские сумерки снежные», «Узнавай же скорее декабрьский денек, / Где к зловещему дегтю подмешан желток», «Помню, была зима. Я катался на санках, меня продуло», «Как долго ветер дул, так длинно снег лежит». Татьяна Вольтская: «... Кожа моя Петроградская, / Сторона невозможная, снежная». Если вы родом из тех же мест, вы непременно вздрогнете на этих строках. И поблагодарите автора, как и предписано в его стихах: «...так жаждет сад / Причастья снега, как будто смерть / Сделала шаг назад, / В лишенную очертаний тьму / (Мы знаем, мы были внутри). / Зима. Не спрашивай, почему. / Просто благодари». Тому, кто хочет стать поэтом, надлежит родиться в Петербурге — больше шансов, что предприятие удастся. Речь, конечно, о втором рождении, не биологическом. «Город» — одно из самых частых слов в книге. Глаз так причитывается к нему, что оно видится даже в «Богородице». И не зря видится, потому что есть не только город, но и Град Небесный, и не случайно он возникнет в последнем стихотворении книги. Слева направо — «город», а справа налево — «до́рог», и это тоже не случайно. И обратная перспектива, упомянутая ранее, вот она: «Град с обратной перспективой / За стеною водяной. / То-то люди в Петербурге / Ходят задом наперед, / То-то сбоку ветер юркий / Черным хвостиком метет. / То Столярный, то Фонарный, / То Кирпичный, то Свечной, / То Дегтярный, то кошмарный...» Взгляните, «как все части отвечают целому» в стихотворении «Метель на Университетской...»: ...Намокшим мелом Дворец прочерчен. Ты со мной? Ты здесь? Безжизненное тело Реки накрыто простыней. В глазах у города мерцанье, Ладонь, прижатая ко лбу — Как будто санки с мертвецами Проскальзывают сквозь толпу, Как будто произносишь: «Город» — И тень ложится под стеной, А эхо отвечает: «Голод», И снова тихо. Ты со мной? И город, и его страшная блокадная судьба, и продолжение диалога с любимым человеком, которого нет и о котором сказано, речено — рекой: «Ты здесь? Безжизненное тело / реки накрыто простыней». Нева, с которой началось течение этой книги, впадает не только в Финский залив. Она впадает в культуру и историю разных времён. Тут, в этом Бытии (цикл «Бытие»), мелькают и античные битвы при Саламине и Фарсале, и Бородино, и Аушвиц, и Косово поле, и Гефсиманский сад, и как мастерски и ёмко создаётся стихотворная ткань, как удачно цепляется слово за слово, с какой умной изобретательностью! Спит Гефсиманский сад в косточках от маслин, А в лепестках цветов — крепдешин, муслин, В полутемном клубе вьющийся под вальсок — От барака, теплушки, окопа на волосок. Стихи Татьяны Вольтской обладают ясной силой, у них открытое лицо, прямой и чистый взгляд, они заряжены чувственной энергией с первой строки — песенной ли («Двор-колодец, дай глоточек, неба капельку плесни...»), живописно-портретной («Я вымыла окна — и город на шаг отступил...» или «Запах дегтярного мыла от чистых волос...»), гражданской... С первой строки читатель словно бы знает, что удача неминуема, потому что в ней проглядывает целиком стихотворение. А с последней строки начинается обратная перспектива, и стихотворение, окончательно проявленное и сбывшееся, видится чётче чёткого. Всё в фокусе. В легком огне Твоем крепче меня держи, В легком огне твоем, Господи, не отпускай. Пробегает озноб летучий по спелой ржи, В стылой воде, как монетка, блестит пескарь. Лес Твой померк под вечер, с гнилого пня Свесился мох тяжелою бахромой. С красной строки заката пиши меня, Господи, посылай меня, как письмо, Строчкой реки, бегущей из-под моста, За поля, за небрежно скомканные кусты — С вестью о том, что любая земля свята, От Иерусалима до Воркуты. Николай Анциферов в книге «Душа Петербурга» писал, что Петрополь не раз превращался в некрополь, но всякий раз возрождался. Петербург переживёт и сегодняшний день, не лучший в его истории. Потому что душа Петербурга — в стихах, в частности, в замечательных стихах Татьяны Вольтской, а это неуничтожимо. Владимир Гандельсман родился в 1948 г. в Ленинграде, закончил электротехнический вуз, работал кочегаром, сторожем, гидом, грузчиком и т. д. С 1991 года живет в Нью-Йорке и Санкт-Петербурге. Поэт и переводчик, автор полутора десятков стихотворных сборников; многочисленных публикаций в русскоязычных журналах; переводов из Шекспира (сонеты и «Макбет»), Льюиса Кэрролла, Уоллеса Стивенса, Джеймса Меррилла, Ричарда Уилбера, Имона Греннана, Энтони Хекта, Томаса Венцловы.

27 октября 2017 г., в 20:04
Татьяна Вольтская

http://www.nlr.ru/prof/reader/deyatelnost/proekty/tekushchie-proekty/chitaem-vmeste-knizhnaya-polka-nikity-eliseeva?id=20480 Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 55. Новая книга стихов петербургской поэтессы Татьяны Вольтской «В лёгком огне». Между прочим, вот любопытный момент для любителей искать интертекстуальных связей. Называя так свою книгу, вспомнила ли Татьяна Вольтская стихи Бориса Слуцкого, посвящённые умершей жене, Татьяне Дашковской? Мне ЛЕГЧЕ представить тебя в ОГНЕ, чем в земле. Мне ЛЕГЧЕ взвалить на твои некрепкие плечи летучий и ЛЁГКИЙ, вскипающий груз ОГНЯ, как ты бы сделала для меня. (Курсив мой, понятное дело – Н. Е.) Если не вспомнила, то это очень интересный факт, потому что книга стихов Татьяны Вольтской посвящена, в общем-то, тому же, что и последний цикл Бориса Слуцкого – вечному расставанию с любимым человеком. Значит, какие-то, простите за ещё одно шибко учёное слово, архетипы в душах поэтов срабатывают. Значит, что-то поэтам подсказывает единственные слова и их сочетания для схожих случаев. Кстати, что до версификации, то стихи Татьяны Вольтской в техническом, версификационном отношении безупречны. Горе горем, печаль печалью, а строй ломать не след. Пуговицы должны быть начищены и на печальном параде. Шаг должен быть твёрд. И это тоже срабатывает. Потому что даже обычная бытовуха, нормальное такое бытовое переживание: красивая женщина неизбежно стареет и это ей больно, поднимается этим соблюдением строя и чётким шагом поэтического метра из быта до бытия: Женщина умирает дважды. Сначала зеркало покрывается порами, и по капельке, словно пот, Красота испаряется, и от жажды Вернуть её блестят глаза, пересыхает рот. И мужские взгляды, несущие женщину, будто птицу, Редеют, гаснут, разбиваются, как стекло. Она останавливается у кондитерской, вдыхает запах корицы И вдруг понимает, как тяжело Её тело. Она ещё борется, но уже на полку, Вздохнув, ссылает любимое платье. «Какого тебе рожна?» – Негодует подруга обрюзгшая. Агония длится долго. Это первая смерть. А вторая не так уже и важна. Впрочем, это побочная тема, побочный сюжет, встроенные в главные тему и сюжет книги стихов. С сюжетом – интересная история. Вообще, сюжеты некоторых книг пересказывать нельзя. Известна история про Немировича-Данченко и молодого драматурга. Молодой драматург принёс уже маститому режиссёру свою пьесу и (чтобы не отрывать время у занятого человека), начал вкратце пересказывать сюжет своей драмы. Немирович-Данченко его остановил и предложил послушать сюжет другого произведения. Довольно быстро его пересказал и услышал от драматурга: «Фу, пошлость какая!» Немирович-Данченко кивнул: «Это – «Анна Каренина»». «Анна Каренина» помянута мной не зря. Потому что если уж говорить о сюжете и теме книги стихов Вольтской, то ближе всего к ней … как раз таки «Анна Каренина». Только такая своеобразная «Анна Каренина». Можно сказать, современная «Анна Каренина». Анна остаётся жива. Умирает Вронский. Да, впрочем, он на Вронского и не тянет. Скорее, Левин. Скорее, но не Левин. Другой. В принципе, характер в русской поэзии, до книги Татьяны Вольтской не появлявшийся. Та женщина, которую с тобой Мы обманули, с этих фотографий Так счастливо глядит. Иди домой, Пусть под твоей ногой не хрустнет гравий. Не скрипнет пол. Храни её, лелей, Хвали её одежду и помаду И стой, как стражник, у её дверей, Чтоб ненароком ветерок из ада Не дунул ей в лицо. Протри стекло Очков и восхитись – как пахнет щами! Как в облако, войди в её тепло И поцелуй покрепче на прощанье – Когда несёшь ко мне весь этот пыл, Весь этот жар, украденный из дома, И припадаешь, будто век не пил Из горьких вод, в чужую даль влекомых. Надо признать, что по степени откровенности «В лёгком огне» на грани фола, если не вовсе за гранью. Такой откровенности русская поэзия ещё не знала. Причём откровенность эта безжалостна по отношению к самому автору, к самой лирической героине этого … романа, романа в стихах. Даже Бродский, даже Некрасов, люди, достаточно строго относившиеся к самим себе, так к себе не обращались, так СЕБЯ не трактовали: Так иди, иди за морозной своей звездой Сквозь машинный храп, сквозь подлую дрожь коленей, По дороге, знакомой до запятой, Да привычной ямы на перекрёстке, до notabene, Посиневших от холода на полях Текста, вызубренного до рвоты. Иди, иди, не задерживайся. Этот шлях Не тобою вытоптан. Никого ты Не удивишь, не разжалобишь. На хрена Тебе эта жалость? Поделом вору и мука. Ты всегда берёшь чужое, какова б ни была цена, Так что вслед тебе всё равно понесётся – сука! Помимо зашкаливающей откровенности есть ещё одна новация в этой книге стихов. Обычно герой или героиня (лирические) таких книг один или одна. О них можно сказать очень многое. Их стихи – это их дневник (ритмически организованный, оснащённый рифмами), их письма к ближним и дальним. Если стихи или книга стихов, посвящены любимому или любимой, то об этих людях или – применим литературоведческий термин – персонажах, мало что можно сказать, кроме того, что вот его или её любил поэт или поэтесса. Эта облачность того, кому посвящены любовные стихи, приводит к тому, что часто историки литературы теряются: а кто адресат-то. Особенно, если у поэта или поэтессы было много любимых. Так до сих пор непонятно, кому Пушкин посвятил «Полтаву». На самом деле, лучшее своё любовное стихотворение. Тебе, но голос Музы тёмной Коснётся ль уха твоего? Поймёшь ли ты душою скромной Стремленья сердца моего? Иль посвящение поэта, Как некогда его любовь, Перед тобою без ответа Пройдёт не узнанное вновь? Услышь по крайней мере звуки Когда-то милые тебе, И думай, что во дни разлуки, Твоя печальная пустыня, Последний звук твоих речей, Одно сокровище, святыня, Одна звезда в душе моей. Щёголев (и я вслед за ним) считаем, что это стихотворение посвящено, декабристке Марии Волконской, поехавшей за мужем в Сибирь. Нам возражает (с пеной у рта) всё советское и пост-советское официальное пушкиноведение. Спор неразрешим. Образ адресатки туманен. Не то в книге Вольтской. Адресат вычерчен чётко. Вплоть до внешних примет: очки. Потому что (вот это и есть новация) он – такой же лирический герой, такой же главный герой сборника «В лёгком огне», как и автор сборника, поэтесса. Это не просто стихи, ему посвящённые, это о нём стихи. Умираешь, значит? Закрываешь лавочку? Сворачиваешь проект, На который пошло немеряно водки, чернил и обесцененных слёз, И отборных острот, и продукции сивого мерина. – Неужели последний аккорд пропет: Высокий, он не тает в воздухе, словно радуга. Ты всерьёз? Да, конечно, не поле боя, не дорога и не отель, – Правда, чужбина за бессмысленной рябью миль – Но зато в кругу семьи, в своей постели, как ты хотел. Мир оседает медленно, как после взрыва – пыль. В воздухе проплывает кресло, обнажая потёртый бок, Проплывают два стула из кухни, на которых сидели мы, – Жареная картошка, твоя любимая, водка, томатный сок, Суп из фасоли. Чтобы остались разделены Красное с белым, водку ты наливал, подставляя нож, К стенке стакана – помнишь тот хитрый трюк? Хороша была «кровавая Мэри». Что ж, И диван проплывает, расшатанный в хлам, и даже утюг, Гладивший блузку перед твоим приходом, и тот паром, Первый раз увозивший нас за границу – почитай, на тот свет, И капитан, поди, до сих пор не знает, что он Харон, Медленно проплывая в воздухе, руку подняв – привет! Рядом с ним проплывает причал и чугунные фонари У Петропавловки, с позолоченною стрелой, Полосатая будка – только будочника внутри Расстреляли, когда ещё не было нас с тобой. Проплывает кладбище Новодевичьего монастыря С могилой Тютчева, куда ты меня водил Тайными тропами, и, вообще говоря, Это место, в виду снесённого купола и заросших могил, Выглядело живей, чем сегодня – с золотом и толпой К поясу Богородицы, к Бог знает каким мощам. Помнишь, в цеху грохочущем – в бывшей церковке мы с тобой Полустёртых ангелов встретили? Отощал Каждый – кто крыльев лишился, кто головы своей, И всё равно светились, в грязи и скрежете: вопреки. Я вот думаю – срам, поругание – страшно сказать – честней Фарисейской краски-побелки… Проплывают ржавые катерки По Неве, над которой мы до сих пор сидим С бутылкой красного, свесив ноги, на крепостной стене – На краю тюрьмы, естественно, и цветные дворцы, как дым, Клубятся на том берегу. (…) Что ты наделал? Мир без тебя, как брошенная на стул Одежда, не может ни двигаться, ни дышать. Подожди, подожди, подожди, пожалуйста, – видишь, там, на мосту, За тобой, спотыкаясь и падая, плача, бежит душа. Вообще-то, в русском фольклоре для такого жанра есть обозначение: заплачка. Иное дело, что это особая заплачка. Интеллигентная или реалистическая. Заплачка с психологией и едва ли не политикой. Герой этой заплачки вписан в конкретный узнаваемый пейзаж со столь же узнаваемой природой и погодой. Надо сказать, что это одна из несомненных удач «В лёгком огне» – пейзаж, природа и погода. Питерский пейзаж, его природа-погода узнаваемы сходу. Это особый Питер. Некрасовско-достоевский. «Помнишь ли труб заунывные звуки? Звуки дождя, полусвет, полумглу?» В Москве такого не напишешь. И погода под стать этому … саунд-треку. Как правило, зима, или осень, когда она переламывается в зиму. Или трескучий мороз, или зябкость, озноб. Дождь или снег. Или дождь со снегом. Топография сборника – точна. В основном, это Петроградская сторона, Васильевский остров и пригороды Петербурга в сторону Гатчины. Болота, болота, болота, болота, Романовка, Верево, Мозино, Зайцево, Гатчина. Забота, забота, забота, забота, забота. Небрежно земля заштрихована, вскользь обозначена. Как лица в вагоне – в осенних тенях-паутинках На серых щеках, в перекатах усталого голоса. Кто спит у окна в камуфляже, в солдатских ботинках, Кто вяжет, кто обнял рюкзак и букет гладиолусов. (…) И правда, куда громыхает-бренчит электричка, Зачем продавец приволок эту сумку с мороженым? Куда-то неслась уже, помнится, бодрая бричка – Вперёд, меж дубравами и протокольными рожами, И снова летит – Карташёвка, Татьянино, Гатчина – Заросшими сором пустыми полями недужными, Меж серых заборов и речки, намеченной начерно, – За мёртвыми душами, видно, за мёртвыми душами. (…) Плотное единство героя, героини и окружающей их природы-погоды, городского или сельского пейзажа тоже удача новой книги стихов Татьяны Вольтской, потому что, если сюжет этой психологической, реалистической заплачки, этого романа в стихах невозможно, да и не нужно, то тема на простом, социологическом уровне пересказу поддаётся. Он и она, два интеллигента, вжатые в очередную социальную катастрофу и помнящие о той недавней социальной катастрофе, вмятые в плотскую любовь и в житейские, весьма запутанные обстоятельства. Он – умер. Она осталась. В общем, поражение, проигрыш, разгром по всем фронтам, но «есть победы, которых стоит стыдиться» (Марина Цветаева) и есть поражения, которые, грех сказать, плодотворнее или благороднее побед… Вольтская Т. В лёгком огне: Стихи. – (б.м.), Издательские решения, 2017. – 112 с.

14 октября 2017 г., в 17:27

Автор

Татьяна Вольтская
Татьяна Вольтская родилась и живет в Петербурге. Поэт, эссеист, автор девяти сборников стихов: «Стрела», «Тень», «Цикада», «Cicada», «Trostdroppar», «Письмо Татьяны», «Из варяг в греки», «Угол Невского и Крещатика», «Избранное». Стихи переводились на шведский, голландский, финский, итальянский, английский, литовский языки. Лауреат Пушкинской стипендии (Германия), премии журнала «Звезда» и журнала «Интерпоэзия» (2016). Работает корреспондентом радио «Свобода/Свободная Европа».