18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Сергей Павлов

Газонокосильщик

Тимоша не находит места. Пройдётся, посидит, бормочет про себя и замолкает, прислушивается, словно бы чего-то ждёт, и, не дождавшись, вновь бормочет:

— Слова. Цветы. Акации. Пионы. Бутоны слов.

Слова бутонов…

Тимоша — поэт. Тимоша пробует сочинить новое стихотворение.

Валерьян подходит к бензиновой газонокосилке, плавно вытаскивает шнур стартера на максимальную длину, и резким движением дёргает его на себя. Трава растёт два раза в день, и всю её вовек не перекосишь. А небо как-то мрачновато. К дождю? Ингода Валерьяну кажется, что он различает в небе точки, похожие на умершие звёзды.

Не то на буквы… Не то на луковки волос, растущих дальше в космос. К тому же — небо говорит, точней, пытается сказать:

— Бутоны слов. Слова бутонов…

Валерьян давно привык к такому нерешительному небу. Он вытягивает из ложбинки первый попавший хрупкий грибок. Прожевав, закуривает, и, двинувшись уже с косилкою вдоль борозды, провозглашает:

— Глаголы пагубных акаций истязают…

Небо оживлённо подхватывает, и вторит:

— Глаголы пагубных…

Тимоше кажется, что он нащупал нить, пусть смысл пока не ясен, но надо записать. Он бросается к планшету. «Для разблокировки проведите пальцем по экрану».

— Как им не стыдно! Пальцем! А если у меня персты?

Записывает: «… акаций истязают».

На пути у Валерьяна дерево с дуплом.

Оставив на время косилку, он выпускает дым в дупло, и громко шепчет:

— И слух, и небо, что в открытое окно…

Тимоша подошёл к трюмо и осторожно смотрит в отражение. Зрачки расширены, всклокоченные волосы, как ветви шелестят, а из ушей, как будто, валит дым.

— Ну, ничего. Всё это ничего.

Валерьянов участок — покатый холм со рвом посередине. Ну, точно тебе — ядро грецкого орешка.

Землица плодородная, но кочковата, испещрена бороздами, иначе сказать — извилинами. Трава стрижётся поверху борозд, ложбинки остаются уж как есть.

Зато в ложбинах этих — самые грибочки. И ягоды: морошка, чернослив, клюковка в сахаре. К большому счастью нету облепихи. Облепиху Валерьян ненавидит хуже всего. Пробовать не пробовал, но в книжечках читал — мерзота редкая.

Вот, кажется — поймай самую грязную собаку, выверни наизнанку — получится облепиха.

Валерьян бросает сигаретку под ноги.

В голове у Тимоши — вдруг, словно кто прижёг.

Валерьяна веселит, конечно, близость огонька с бачком бензокосилки. Но он наслышан о пылающих торфяниках в соседних-то районах. Притаптывает свой хабарик, да ещё приплюнул.

Тут и Тимошина головушка проходит.

— Полегчало.

А Валерьян сыскал в траве грибочек поосанистей, побольше, и декламирует в него, как в микрофон:

— Вливается, шумя и застревая глаголами, торчащими из туч. Беленький зайчишка, словно не веря своим ушам, с любопытством выглядывает из ложбинки.

Валерьян откусывает шляпку «микрофона», и валится в траву, и жмёт траву в горстях, счастливый и хмельной, как молодой Есенин, плачет, и целует землю, и кричит туда:

— Акаций ворох и певуч, и пагубен одновременно.

Всё равно!

Зайчишка, поджав уши, мчится наутёк, а небо, голосом Тимоши, повторяет вслед:

— Одновременно. Всё равно.

Ночь

Ночь. Полвторого. Все спят, и только сверху доносится тихая музыка и пение. Это сосед-гитарист этажом выше исполняет красивые романсы, вероятно, своего сочинения. Дождь и ветер шумят за окном, но совсем не мешают наслаждаться прекрасной мелодией. Затем ещё одной, и ещё…

Вдруг просыпается жена и просит меня постучать по батарее, чтобы «этот гад заткнулся». Я знаю, мне сейчас не получится ей объяснить, как хороша и своевременна эта музыка, поэтому я молча приношу с кухни столовую ложку, и начинаю стучать по вертикальному стояку. У меня отличное чувство ритма, поэтому я без труда попадаю в такт. Наш ансамбль звучит сыгранно, и мне кажется, что от этого сразу всем становится хорошо. Жене нужно, чтобы я стучал по батарее, и я стучу. Соседу важно поддерживать ритм, и ритм безупречен. А мне просто нужно, чтобы все были счастливы. Через некоторое время музыка наверху отчего-то замолкает. Видимо соседу удалось достичь высшей степени блаженства, и он отправился спать.

Тем временем дождь поутих. Теперь по подоконнику стучат лишь отдельные капли: тук-тук, тук-тук. Точно сердце. Как будто это бьётся сердце ночи. Или это уже моё сердце. А порывы ветра подобны её прерывистому дыханию. Или моему. А сама ночь так же темна, неопределённа и пьяна, словно моя душа. Не зря говорят: душа — потёмки. А Луна очень похожа на мою жену.

Как и у моей жены, у Луны есть передняя сторона и задняя. Таинственная. Но, присмотревшись получше, я делаю неожиданное открытие. Оно звучит, как научная сенсация, но, помимо двух сторон, я обнаруживаю у Луны — верх.

А затем, несколько позже, — ещё и низ! Какое поразительное сходство! Кроме того, известно, что Луна холодна.

Как и моя жена. Хотя я знаю, если мне не пить несколько дней подряд, то она немного теплеет. А может, Луна от того и холодная, что на Земле постоянно кто-то пьян?

Ночь. Она так глубока, что её границ, как и границ жизни, совсем не видно, словно их вовсе нет. Она тянется ввысь и плавно переходит в небо, даже кажется, что ночь и небо — одно целое. Это не так. Ночи сменяют друг друга. Они, как и люди, приходят и уходят, а небо остаётся.

Порывы ночного ветра не утихают.

Ветер подхватывает уличные фонари, отрывая их от корней, и плавно уносит в ввысь, туда, где они превращаются в звёзды. Редкие машины по ночной бесконечной дороге заезжают на небо сами, и их фары светят уже оттуда.

Кошки с горящими глазами тоже становятся звёздами.

Но прежде им приходится вскарабкаться на крышу, а там уже до неба один шаг.

Всё это прекрасно видно из окна. Мне нравится эта ночь. Она так интересна, как и сама моя жизнь.

Мне хочется, чтобы дыхание ветра подольше не утихало, чтобы ритмичный стук дождя по подоконнику не замолкал. Тук-тук, тук-тук. Чтобы она ещё продолжалась.

Ведь до рассвета ещё далеко?

Воздух

Один человек весь день пил водку.

Затем наступил следующий день. Этот человек выполз на балкон проветриться. Он полежал немного на животе и перевернулся на спину. Когда он открыл глаза, то встретился взглядом с соседкой. Она делала вид, что развешивает бельё на прилегающем балконе справа, но сама внимательно наблюдала за ним. Человеку сделалось неловко, он встал на четвереньки и быстро, как ящерица, уполз с балкона.

Он не хотел привлекать внимание, но ему нужно было освежиться. В то же время просто стоять на ногах, как это делают многие люди, из-за невероятного головокружения было тяжело и даже опасно, — того и гляди рухнешь с балкона вниз.

Через некоторое время человек осторожно положил шею на порог балкона, свесив голову наружу. Он жадно вдыхал воздух, чуть приоткрыв рот и слегка высунув язык.

Голова его была немного повёрнута в сторону, а взгляд, сначала направленный перед собой, затем медленно и с опаской заскользил правее, по бетонному полу, пока не упёрся в решётчатое перекрытие между балконами.

Скосив глаза ещё чуть выше, человек обнаружил, что соседка уже вместе со своим мужем молча глядят на него, не скрывая любопытства. Неохотно он переместил голову обратно в комнату.

Проблема оставалась нерешённой, и человек задумал действовать нестандартно. Он достал из кармана ножик и отрезал себе голову. Когда кровь немного поутихла, он обнаружил, что голова больше почти не кружится, а значит, можно легко стоять на ногах. Он взял голову, вынес её на балкон и положил в дальний угол, за старыми коробками. Туда уже не проникали чужие взгляды, зато свежего воздуха было предостаточно.

Человек торжественно покинул балкон.

Войдя в комнату, он почувствовал, что очень устал (действительно, выглядел он неважно) и решил, что пришла пора отдохнуть. Он прислонился к стене, медленно опустился и сел возле открытой двери балкона. На лице его была улыбка.

От автора. Многие возмущённые читатели гневно спрашивают меня: мол, как это возможно, чтобы при отрезанной голове на лице была улыбка. Я весело отвечаю: очень просто. Его улыбка на его лице, его лицо на его голове, его голова на его балконе, а сам он рядом.

Голова, пусть даже и отрезанная, всё равно остаётся собственностью своего хозяина, если только её кто-нибудь не украдёт. Это закон.

Это только его лицо, и ничьё больше, что подтверждается паспортом, который менять надо будет ещё только через год в связи с достижением сорокапятилетнего возраста. Кстати, украсть голову некому, так как человек живёт один, а квартира его предусмотрительно изнутри заперта на замок. Это раз.

Кроме того, акт отрезания головы  лишь ловкий приём конспирации, при котором обе части тела преследуют общую цель. Эта цель свобода во всех смыслах, а также дерзкий вызов всему консервативному обществу. Когда цель достигнута, отчего же не улыбнуться?

Евгения Авсянникова

Ради всего цветного

— В чёрном-чёрном городе, среди чёрных машин, деревьев и людей жил фиолетовый человечек.

— Он был умный?

— Нет.

— Он был глупый?

— Нет.

— Тогда какой он был?

— Он надевал красный цилиндр, синие шаровары и оранжевую рубашку.

Брал кладоискатель в руки и ходил по городу в поисках разноцветных крышечек от пива «Туборг».

Он заклеил ими весь свой чёрный дом, внутри и снаружи. Чёрные люди не могли простить фиолетовому человечку то, что он нарушал гармонию чёрного города. Ночью, когда человечек ложился спать, они приходили к его дому и закрашивали стены чёрной краской. Человечек просыпался, сдирал со стен испорченные крышечки, брал в руки кладоискатель и целый день бродил в поисках. Пока его дом пустовал, чёрные люди пробирались внутрь с чёрной краской и закрашивали стены.

— Откуда в чёрном городе столько разноцветных крышек?

— Всё просто. В центре города стоял чёрный завод по производству пива «Туборг». Люди пили пиво, а ненавистные разноцветные крышки зарывали глубоко в землю, чтобы гармония чёрного города не была нарушена.

— А друзья у фиолетового человечка были?

— Нет. Всякому, кто посмеет с ним хоть о чём-то заговорить, на лбу набивали ярко-красное пятно.

Это была обычная хна, которая со временем смывалась, но то время, пока она держалась на коже, чёрный человек не выходил из дома, чтобы никто не узнал, что он посмел заговорить с фиолетовым человечком. Однажды в чёрный город приехал белый фургон. Припарковался в парке напротив завода. И семь дней из фургона никто не выходил. На восьмой день, когда мимо фургона с большим мешком разноцветных крышечек проходил фиолетовый человечек, дверь отворилась, и оттуда вышел белый старик, с длиной белой бородой до колен и в белоснежном балахоне до самых пят: «Я приехал за тобой, фиолетовый человечек.

Иди со мной, и я увезу тебя подальше от этого чёрного города. Ты будешь жить в моем белом замке, в белом городе, среди белых машин, белых деревьев и белых людей.

Мы заберём все твои крышечки и обклеим ими мой замок».

На это фиолетовый человечек лишь усмехнулся: «Белые люди закрасят белой краской все стены в твоём замке.

И когда ты станешь крохотным фиолетовым человечком, они заклеймят красной хной всякого, кто посмел с тобой заговорить».

Старик долго смотрел, как фиолетовый человечек уходит всё дальше от фургона. Потом завёл мотор и уехал прочь.

— Что стало с этим человечком?

— Никто не знает, но говорят, есть те, кто видел его на улицах нашего и других городов.

С кладоискателем в руках и красным цилиндром на голове.

Анастасия Кадина

Симфония для пылесоса

Дни, когда в доме заканчивается печенье — самые что ни на есть противные и тянутся в три раза дольше.

Или в четыре, не знаю. Обычно они начинаются с того, кто-то из нянек насильно поднимает меня с постели и умывает холодной водой из тазика. Настолько холодной, что, подозреваю, няньки бросают в неё лёд, пока мама не видит.

Затем няньки одевают меня в чистое платье и гольфы под цвет. Толстая Нелли при этом поёт песенку про весёлые ножки, как будто я совсем маленькая, а конопатая Рита морщится и иногда высовывает кончик языка. Потом няньки приносят завтрак — это непонятная смесь, похожая и на суп, и на кашу, кроме того одновременно и сладкая, и солёная. Не верите? Приходите ко мне в гости ровно к девяти утра и сами попробуете.

А потом приходит Скука. Скука похожа на худенькую старушку в очках. В руках у неё длиннющая палка.

Стоит мне залюбоваться сидящими на дереве птицами, как она протягивает эту свою палку прямо в окно и гонит их прочь. Мультики по телевизору она мигом переключает на новости или просто их укорачивает: вот только-только мультик начался — и сразу же конец.

А если начнёшь думать о чём-нибудь интересном, Скука садится у ног и начинает слегка пружинить на железной сетке кровати.

И все мысли сразу же разбегаются по комнате, прячутся то в шкафу, то под комодом, то с разбегу запрыгивают на люстру и сидят там тихо-тихо, лишь иногда чихая от пыли.

Но это когда в доме совсем нет печенья.

А вот если оно есть — хоть пару штучек, пусть даже раскрошенных — тогда вместо Скуки приходит Сквайки.

На потолке открывается белая дверца и из неё падает верёвочная лестница, а по ней ловко спускается маленький толстенький человечек. На нём надеты серые брюки и пиджачок, еле-еле застёгивающийся на животе.

Человечек прыгает на кровать, снимает шляпу и кланяется.

— Бонжур, прынцесса. Как поживает ваше величество? Найдётся ли в доме небольшой кусочек печенья для вашего покорного слуги? — говорит он голосом, мягким, как у кота.

— Конечно! — отвечаю я и начинаю смеяться.

— Почему вы улыбаетесь? Разве я спросил что-то смешное? Что может быть грустнее человека, которому уже сто лет не перепадало и крошки печенья?

С самым печальным на свете видом он выходит из комнаты, но тотчас же возвращается, двумя руками прижимая долгожданные сладости к животу.

— Восхитительно, — говорит он с набитым ртом. — Райский нектар, пища богов. Но чего-то мне не хватает.

Ах, чаю! Как я мог забыть про чай!

Сквайки аккуратно снимает с себя шляпу-цилиндр, переворачивает, дует внутрь и с шумом начинает прихлёбывать прямо из неё. Конечно, он настолько вежлив, что обязательно предложит и мне сделать пару глотков.

В моих руках шляпа выглядит не больше чашки, но внутри плещется настоящий горячий чай с лимоном и сахаром, очень вкусный, и я по примеру друга тоже пью его громко и смешно.

— Хочешь повеселиться, прынцесса? — спрашивает он, вернув шляпу на голову.

— Конечно, — киваю я.

Сквайки трижды хлопает в ладоши — двери сами закрываются на ключ, чтобы не вошла мама, или няня, или усатый доктор Иван.

Окно раскрывается нараспашку и по шторам, как по горкам, в комнату съезжают пушистые солнечные зайчики. Вслед за ними спускаются лохматые белые овечки из облаков. На подоконник садятся дрозды и начинают рассказывать мне новости. Знаете, они гораздо интереснее тех, что показывают по телевизору. Например, о том, что в квартире над нами у полосатой кошки родились котята.

Сразу трое. А из квартиры справа сорока украла с кухни серебряную ложечку. А маленький мальчик, живущий под нами, сам сделал рогатку и стрелял из окна зелёными сливами до тех пор, пока не попал в дворника.

Дворник, конечно, очень разозлился, пришёл в гости к мальчику и отобрал рогатку, напугав его метлой. У соседей постоянно происходит что-то интересное. В это время зайцы прыгают по комнате, как заводные, а овечки прижимаются мягкими спинками к моим ногам.

А когда мне и это надоест, Сквайки выходит на середину комнаты и объявляет голосом из телевизора: «Симфония для пылесоса с оркестром». Сначала начинает дрожать люстра, её маленькие стеклянные палочки звенят как колокольчики. Потом стулья не выдерживают и начинают притопывать в такт передними ножками.

Дверь чёрного шкафа, который я не очень-то и люблю, приоткрывается и скрипит как скрипка. А сам Сквайки носится по комнате верхом на пылесосе, а из пылесоса льётся музыка. И я смеюсь, и хлопаю, и топаю ногами, пока не заболит живот, и глаза не станут мокрыми.

И всё равно мне весело и хорошо, хоть я и знаю, что мой друг вот-вот убежит по качающейся верёвочной лестнице обратно на потолок. И дверь откроется, и зайдёт мама, грустная, как и всегда, или кто-то из нянек перевернёт меня на бок, хорошо, если лицом к окну, или доктор Иван будет спрашивать, что мне сегодня снилось, так и не выслушав, что я ему отвечаю.

«Пусть в доме всегда будет печенье», — каждый раз говорю я им. Но доктор Иван отвечает невпопад:

«Конечно, ты молодец. Ты очень старательная девочка».

А няньки открывают окно, укрывают ноги одеялом или включают телевизор. А мама сразу же убегает из комнаты.

И я очень хочу попросить Сквайки, чтобы в следующий раз он рассмешил и её. Интересно, он согласится или нет?

Екатерина Редькина

Вангоговы страсти

Ночь с Шекспиром плавно перетекала в утро. Полулежа в старом пёстрой расцветки кресле, художник дочитывал «Бурю». Остановившись перед эпилогом, заложил страницу конвертом последнего письма от брата, выпрямив спину, опустил книгу на стоящий рядом столик и стал набивать табаком трубку. Третья бессонная ночь давала о себе знать: глаза закрывались, уставшие члены просили отдыха. Но упрямое сознание как будто спорило с телом: оно бодрствовало, воображение неутомимо рисовало то шекспировских героев, то образы из написанных им картин, то увиденное недавно, что обязательно просилось на полотно. С наслаждением вдыхая горьковатый дым, он поднялся с кресла, запахнул халат, прошёлся по так и не ставшей родной комнате с серо-зелеными обоями, которая одновременно служила мастерской, остановился у мольберта с незаконченным пшеничным полем, улыбнулся: «Сегодня непременно доделаю!»

Неожиданно стукнули в окно, потом ещё раз и ещё. Звучащую в голове «Марсельезу» оборвал страх.

Кому нужно, тот мог войти в дверь: комнаты для душевнобольных в Сен-Реми не запирались. Так врачи быстрее могли прийти на помощь в случае необходимости. Художник осторожно отодвинул аквамариновую занавеску с бледными розами и вскрикнул: «Опять он!»

Сердце заколотилось, он закашлялся от дыма, попавшего не в то горло.

В окно яростно бился головой крупный подсолнух. Часть семечек осыпалась, и отчётливо стали видны узкие глаза, нос треугольником и орущий рот.

«Это японский подсолнух-самурай, — догадался стоящий у окна, — он сейчас влезет сюда и прикончит меня.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 327