электронная
270
печатная A5
655
16+
Ученик Афериста: Змеиное Гнездо

Бесплатный фрагмент - Ученик Афериста: Змеиное Гнездо

Объем:
512 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-2436-9
электронная
от 270
печатная A5
от 655

ПРОЛОГ

Тогда

Вопреки распространенному мнению о том, что чем меньше город, тем больше его жители сопереживают друг другу в различных тяжелых ситуациях, я лично очень сомневался, что половина города набежала на берег реки, чтоб разделить горе семьи Моро, члены которой жались друг другу под прицелом камер операторов. Возможно, я не очень верю в такой наплыв человеческих сантиментов, но готов поклясться, что некоторые пришли на берег реки, потому что прошелся слух о появлении в городе репортеров из столицы (а это для города с населением в три тысячи человек действительно событие). А другие просто повиновались принципу толпы и набежали в место скопления людей, следуя за соседями.

Что до меня… Мне вроде как положено быть на месте, семье Моро я прихожусь одним из многочисленных племянников. В кадр, конечно, меня не пустили, что не удивительно — учитывая количество моих родственников, понадобилось бы десять камер, чтоб панорамно заснять картину «Горе в огромной семье».

Журналистка, одетая в легкое пальто, подрагивала от холодного ветра, утопала каблуками в размокшей от недавнего дождя земле, но мужественно держалась, сжимая микрофон, и изредка бросала гневные взгляды на гудящую толпу позади оператора, которая перекрикивала ее слова и мешала записи. Я стоял достаточно далеко от кричавших что-то людей, но при этом довольно близко к семье Моро, чтоб даже сквозь стекла своих прямоугольных очков разглядеть выражения на их лицах.

Ближе всех ко мне стояла Элис Моро — родная сестра моей матери. За последние пару недель тетя Элис очень похудела, и сейчас ее лицо казалось словно высохшим, скуластым и нездорового сероватого цвета. Она перестала следить за собой, и была одета в безразмерный вытянутый свитер, а медового цвета волосы стянула в неряшливый узел на затылке.

Муж тети, Андре Моро, выглядел значительно лучше, чем в первые дни после исчезновения сына, но я знал, что в последний раз он спал в лучшем случае четыре дня назад. Темные синяки недосыпа под его глазами можно было спутать со следами драки, но вряд ли в городе найдется кто-то, с кем бы дядя Андре хоть когда-либо конфликтовал.

На заднем плане кудахчут городские сплетники, то ли возмущаясь, что им не уделили крупицу репортажа, то ли наперебой рассказывая о своих версиях произошедшего.

— Я напомню, что четырнадцатилетний Ник Моро пропал двенадцатого октября этого года и вот уже вторую неделю родные и близкие не получали от него никаких вестей, — после нескольких минут тарахтения чего-то, чего я не расслышал, подытожила журналистка. — В последний раз Ник был замечен случайным свидетелем за чертой города в компании незнакомой женщины, в автомобиль которой он садился. Мы просим каждого, кто обладает любой информацией касательно нынешнего местонахождения Ника Моро, немедленно связаться с полицией Оукберна…

Я перевел взгляд на инспектора Смоллетта, который о чем-то тихо переговаривался с сержантами полиции. Отец тоже устал. Город маленький, уровень преступности практически отсутствующий, и вдруг такое потрясение — пропал подросток!

Не мне судить уж конечно, на тот момент мне было четырнадцать, как и пропавшему Нику, но по сей день мне кажется, что полиция Оукберна, убаюканная вечным спокойствием и размеренной жизнью города, даже не знала, что делать и за что хвататься в такой ситуации. Записали сбивчивые показания семьи, обыскали комнату, из которой ничего не пропало, опросили нас, одноклассников… ну и все. Дальше дело не продвинулось, даже когда водитель грузовика, везший в город газировку, припомнил, как видел Ника в компании незнакомой женщины. А может и не видел, просто додумал — всем невольно хочется поучаствовать в расследовании.

А вот родителей только жаль.

— Я хочу попросить у тех людей, которые забрали моего сына, — говорил Андре Моро медленно, с легким акцентом, но голос его не дрожал. Почему-то сомнений не было в том, что текст ему написали — каким бы вечно спокойным дядя Андре не был, мне кажется, сложно сдерживать эмоции в подобной ситуации. — Пожалуйста, верните его домой. У нас хорошая крепкая семья, мы любим друг друга и любим нашего сына. Если вы смотрите это обращение, пожалуйста, помогите нам…

Люди постепенно расходятся, а я, в ожидании отца, перевожу на него взгляд снова.

Мне кажется, он все понимает. Понимает, что вряд ли действительно была какая-то женщина, что скорей всего водитель грузовика приврал или в темноте спутал Ника с кем-то. Понимает, что вряд ли Ник вернется в семью. Какая там статистика касательно поиска людей? Девяносто часов на поиски? Больше? Меньше?

Я помню этот эпизод отрывками, как-никак три года прошло с тех пор, поэтому не могу досконально вспомнить, чем закончилось обращение семьи Моро. Пошли ли мы с мамой к ним домой, поддержать и помочь с ужином, или отправились к себе, в дом на другом конце города, не помню, как долго еще соседки-сплетницы смаковали каждую деталь исчезновения подростка в тот вечер. Но вот уж что надолго осталось вытесанным в моей памяти, так это момент, когда Майкл Мэйфорд, занимающий в городе первое место сразу в двух номинациях: самый богатый житель Оукберна и самый неприятный человек графства Девон, сгрудил вокруг себя журналистов.

— Трагедия семьи Моро это трагедия не только лишь одной семьи, — произнес он с горьким пониманием. — Это беда не оставила равнодушным никого. Со своей стороны, я обещаю оказать семье Моро необходимую поддержку, а так же…

Не знай я и все те, собравшиеся на берегу, кто такой Майкл Мэйфорд, мы бы приняли его за порядочного неравнодушного мистера, который искренне жаждет оказать посильную помощь в поисках Ника Моро, и, как он после заверил, выделить крупное денежное вознаграждение за любую информацию о местонахождении пропавшего. Но мы знали Майкла Мэйфорда. Его знали все.

Магната-судостроителя, носившего в заднем кармане брюк денег больше, чем в казне Оукберна, есть за что недолюбливать — все дело в черной зависти и недоумении, зачем шесть лет назад Мэйфорды променяли мегаполис на населенный пункт, которого и на карте-то не видно. Гнильца же магната была в другом: уж очень он любил сверкать своим нимбом перед камерами.

Майкл Мэйфорд вряд ли когда-нибудь разговаривал с семьей Моро, вряд ли хоть раз видел Ника, уж точно не догадывался, что он учился с его сыном в одном классе. Ход расследования интересовал его не больше, чем колыхавшаяся от ветра трава, он не прочесывал в первые сутки город и лес с фонарём, как половина жителей. Но, удивительно, как только на горизонте замаячил объектив камеры крупного телевещателя, то Мэйфорд тут же примчался на всех парусах и начал свою тираду. И пускай в итоге из тех семи минут, что он распинался в своих речах, гладковыбритая физиономия мистера Мэйфорда мелькнула на экранах лишь минуту, магнат был доволен, сделав то, что сделал — повесил очередной ярлык «молодец» на тело своей репутации.

Мы знали, кто такой Майкл Мэйфорд. Надо ли говорить, что обещанное вознаграждение не получил никто: вопрос об этом замялся как-то сам собой.

Я помню, как мельком наблюдал за этим театром одного актера перед камерами, и мне было довольно неловко. Почему-то говорил он, а стыдно было мне.

Нет, не только мне. Спенсер Мэйфорд, наблюдавший за интервью отца из окна автомобиля, закрыл лицо рукой.


Двенадцать часов назад


Генри Смоллетт, запахнув пальто, поспешно накинутое поверх мятой рубашки, захлопнул дверь автомобиля и тут же едва не споткнулся об присыпанный листвой корень дерева.

Светало в осени поздно, тем более что плотные кроны деревьев неохотно пропускали редкие лучи солнца, а потому без фонаря в лесу делать нечего.

Смоллетт, как раз ругая себя за то, что не додумался спросонья зайти на кухню и вытащить из ящика с бытовыми безделушками карманный фонарик, сунул руки в карманы и поспешно направился в сторону реки, откуда доносился басистый собачий лай. Ускорив шаг, и тут же почувствовав, как ботинки увязли в размокшей от дождя земле на спуске к берегу, инспектор резким жестом отвел ветку, которая несильно оцарапала ему щеку.

На хруст ветки тут же обернулся сутулый человек в безразмерной теплой куртке, и, разглядев знакомую фигуру инспектора, махнул рукой.

— Кто еще знает? — проговорил инспектор Смоллетт, на которого тут же залаяла дюжина немецких догов. Лай их, казалось, сейчас разбудит весь город.

— Пока никто, — ответил хозяин собак, быстро пожав руку Смоллетту.

Хозяин собак — Сэм Спаркс, которому стараниями городских сплетниц была отведена роль местного сумасшедшего. Проживающий в громадном, слишком громадном для одного, доме на окраине леса, человек, который обществу людей всегда предпочитал собак, был обречен стать объектом слухов и снисходительных насмешек. Худощавый и хромой — удивительно, как Сэм справлялся с таким количеством догов, которые были ему едва ли не по грудь, в одиночку.

— Спасибо что позвонил, Сэм, — кивнул инспектор, настроенный куда как более добродушно, удостоверившись, что отшельник сообщил о происшествии пока только ему, а не стал трезвонить во все колокола, как это сделал бы любой из жителей Оукберна. — Где он?

Сэм, шикнув на собак, которые на мгновение перестали громко лаять, указал своей тростью влево.

— Точно никто не знает? — шепнул Смоллетт, двинувшись вместе с Сэмом через высокую траву.

Собаки тут же поспешили за хозяином, словно привязанные к нему длинной невидимой веревкой.

Идти было довольно непросто — ноги то и дело вязли в размокшей земле, а к ботинкам на слой грязи налепились травинки и листья. Оставив безуспешные попытки через каждые пару шагов останавливаться и отряхивать ноги, Смоллетт искренне позавидовал предусмотрительности Сэма Спаркса, обутого в старые резиновые сапоги. А представив, какой вопль поднимет супруга, когда увидит на начищенном полу грязные следы обуви, Смоллетт подумал, что нужно бы напомнить себе почистить где-нибудь ботинки, прежде чем входить в дом, и лишить жену всякой возможности наорать на него.

— Успокойся, — выждав паузу, заверил Сэм, который хоть и хромал, но передвигался быстро. — Ты же говорил сразу звонить тебе, если в лесу найдется кто-то.

Смоллетт на секунду замер и тут же поймал короткий взгляд отшельника.

— Это Ник?

Сэм сплюнул на землю и пожал плечами.

— Да черт его знает. Вон там вот, видишь…

Не заметить находку было действительно сложно. Тело, небрежно накрытое куском грязной ткани, похожей больше всего на разрезанный мешок, всем своим видом показывало — оставивший его здесь, мало того, что не заботился о том, чтоб его спрятать, так еще и оставил в таком месте, будто только и ждал, что какой-нибудь зевака его обнаружит.

— Собаки вынюхали, — коротко ответил Сэм.

Чуть склонившись над телом, Смоллетт тут же брезгливо отпрянул и прикрыл рот тыльной стороной ладони.

— Кожу содрали, — прокомментировал отшельник так, словно этот факт было сложно обнаружить.

Инспектор Смоллетт, поежившись, прошелся вокруг трупа и потыкал носком ботинка.

— Как нашел?

— Каждое утро, в четыре сорок пять, я выхожу выгуливать собак по маршруту вдоль берега. Ну и вот.

— Вчера здесь ходил?

— Да ходил, конечно, под вечер. Не было ничего.

— Точно?

— Думаешь, не заметил бы? — буркнул Сэм.

Смоллетт кивнул, подумав о том же, не отрывая взгляда от густых зарослей колючих кустов, шелестящих на ветру. Моргнув и поправив грязную ткань, так, чтоб та закрывала хотя бы голову трупа, инспектор Смоллетт выпрямился и задал себя логичный, вопрос:

«Ник или не Ник?»

С одной стороны, лучше бы там, под мешковиной оказался Ник Моро. Пусть Смоллетт и не рассуждает как хороший дядюшка, раз думает о таком, но, по крайней мере, громкое дело о загадочном исчезновении паренька будет закрыто, а родители со временем все поймут и примут.

С другой же стороны, вопрос о том, что случилось Ником Моро, не закрыт. А в масштабах крохотного города и таинственное исчезновения подростка, и маньяк, снимающий с людей кожу это уж слишком — мозг привыкших к размеренному спокойствию горожан просто-напросто взорвется, а туристический сезон для рыбаков и любителей тихого кемпинга будет закрыт. Оукберн накроет паника, а журналисты снова понаедут в это Богом забытое место и начнут перебирать все подводные камни.

— Так, я пойду? — напомнил о себе Сэм.

Как раз вовремя, потому как его немецкие доги снова подняли лай, который уж точно услышат жители ближайших к лесу домов. Еще не хватало, чтоб Андре Моро, дом которого не так далеко, прибежал и увидел эту картину.

— Ага, — рассеянно кивнул Смоллетт, достав из кармана мобильный телефон. — Спасибо, Сэм.

— А… — протянул Сэм, кивком указав на труп.

— Я разберусь.

Говорить отшельнику очевидные вещи о том, чтоб помалкивал, не приходилось. Сэм Спаркс, в отличие от многих, не испытывал потребности распространять слухи.

Сэм сунул два пальца в рот и звонко свистнул, призывая собак, и, опираясь на трость, захромал по тропе вперед.

Смоллетт прижал мобильный к уху и повернулся к реке.


***

— Это безумие, Генри, — проговорила сержант Лейн, с остервенением начищая обувь влажной тряпкой. Около ее стула образовалась целая небольшая горстка из засохшей грязи. — Мы не сможем навсегда скрыть это от города.

— Почему же навсегда, — прижав к щеке теплый стакан с кофе, протянул Смоллетт, наблюдая за тем, как бежит секундная стрелка на часах. — Если экспертиза выяснит, что это Ник Моро, мы расскажем.

— А если нет?

Полицейские навострили уши, впрочем, Генри Смоллетт не намеревался говорить тихо. Напротив.

— А если нет, то мы будем искать Ника Моро. Как и прежде.

Сержант Лейн хмыкнула и снова принялась чистить обувь.

— Вы не понимаете о чем я, да? — устало сказал Смоллетт, оглядев всех, кто оказался в участке этим ранним утром. — Нельзя поднимать панику. Поэтому мы будем работать тихо.

— Слухи все равно поползут, — заверил полицейский, разбиравший завал бумаг. — Город маленький.

Смоллетт выпрямился и повернулся к нему.

— Значит то, что происходит на работе — остается на работе. И по возвращению домой, не стоит пересказывать жене во всех подробностях как прошел день, — непривычно жестко сказал он. — Касается всех.

Глава 1

Не знаю, почему я вдруг вспомнил о Нике Моро. Наверное, потому что из актового зала, наконец, убрали его большую фотографию, к которой то и дело подносили цветы и свечи, как если бы Ник трагически погиб.

Думаю, школа настолько пыталась создать хоть какие-нибудь традиции, что уцепилась за исчезновение подростка как за спасительную соломинку для школьного духа или что-то в этом роде. Цель неплохая — классы нельзя было назвать дружными, бывшие выпускники по школьным временам не ностальгировали, в немногочисленные кружки и секции мало кто записывался добровольно, но превращать актовый зал в мавзолей памяти Ника Моро, смерть которого так и не была доказана — верх маразма.

Можно было бы списать мое негодование на то, что я горем убитый кузен пропавшего, но я не чувствовал себя так, будто задеты мои какие-то родственные чувства, скорее просто было стыдно за тех, кто носил к портрету цветы и свечи.

Толика иронии все же присутствовала в самой ситуации. Свечи решено было убрать, когда от огня вспыхнули старые пыльные шторы у сцены, а уже на второй год после исчезновения цветы никто не носил, вот и фотографию вскоре решено было спрятать подальше.

Долгое время сцена, как и сам актовый зал, пустовала — театральный кружок закрыли из-за отсутствия добровольцев участвовать в культурной жизни школы. Однако сегодня нас хоть и было человек тридцать, не больше, в зале, казалось, яблоку упасть негде.

Сейчас на сцене стоял директор Мюррей — пухлый, коротконогий, в нелепых брюках на подтяжках, болтавшихся на плечах, и покачивался из стороны в сторону, сложив руки за спиной.

— А я напоминаю, что школьная библиотека открыта для каждого, кто готов развиваться и быть верным традиции читать бумажные книги вместо того, чтоб портить зрение и смотреть в экран. — Голос у директора высокий, скрипучий, поэтому те, кто сидели в первом ряду, поежились от громкого возгласа. — Наш библиотекарь, известная вам мисс Дейли будет рада помочь каждому подобрать необходимую литературу, особенно в преддверии экзаменов, поэтому если кто хочет начать усиленную подготовку, то можно зайти в библиотеку со списком книг уже сегодня и… никто не хочет? Ну что ж, это дело каждого, но, помните, экзамены ближе, чем кажется!

Немного разочарованный отсутствием желания со стороны старшеклассников торчать лишние часы в удушливой библиотеке — помещении без окон, заставленном стеллажами, на которых пылились старые книги, которые, кажется, кроме мисс Дейли никто и не открывал, директор Мюррей поджал тонкие губы и, оглядев зал, приступил к оглашению второй новости.

— Уверен, что следующее объявление вы встретите куда более радостно, — воодушевленно жестикулируя планшетом, произнес он. — Как известно, наша школа всегда рада следовать традициям, а так же внедрять собственные в учебный процесс.

Я съехал вниз по стулу, уже понимая, к чему ведет директор Мюррей. Те ученики, чьи старшие братья и сестры окончили школу не так давно, тоже догадались, и обещанной радости на их лице не появилось.

— Я рад, что в последние годы наша школа не только дает ученикам необходимые знания, но и прививает необходимые социально-важные навыки, поэтому я рад сообщить, что следующие пять дней объявляются традиционными «Днями социальной ответственности»!

Мюррей произнес это таким задорным тоном, что Спенсер Мэйфорд, сидевший рядом со мной и не знавший, что такое «Дни социальной ответственности», вскочил на ноги и зааплодировал, явно подумав, что это что-то вроде так любимых и постоянно организовываемых им мероприятий.

Директор просиял, а я с постным выражением лица дернул Спенсера за руку и усадил обратно. Явно не понимающий моего траурного выражения лица, он одарил меня вопросительным взглядом своих светло-голубых глаз и чуть нахмурил брови.

— Потом, — шепнул я одними губами, потому как директор Мюррей как раз смотрел в нашу сторону. Уверен, он рассчитывал, что Спенсер как-то раззадорит одноклассников и те хотя бы улыбнутся, но лишь немногие последовали его примеру и вяло хлопнули пару раз в ладоши.

А Спенсер снова настроился слушать Мюррея с лучезарной улыбкой предвкушения всяких веселых интересностей, явно ожидая услышать подробности. Спорю на что угодно, Спенсер даже после того, как услышал бы правду о «Днях социальной ответственности», все равно бы перевел это в русло праздника.

В этом весь Спенсер Мэйфорд. Беспечная несокрушимая крепость жизнелюбия и позитива, чья широкая счастливая улыбка была бельмом на фоне непроницаемых лиц суровых жителей Оукберна. Уж кто знает, существует ли в этом мире хоть что-нибудь, что способно стереть эту улыбку с бледных губ Спенсера, есть ли хоть что-то, что может заставить его волноваться и беспокоиться… наверное, это его лучшая черта. А может и худшая, тут не разобрать четко.

Мы с ним из разных миров, это точно. Я довольно унылый заучка с весьма посредственными интересами, Спенсер же — буря, иначе и не сказать. Конечно, ему скучно здесь, в холодном Оукберне, он стремится разукрасить нашу размеренную серую жизнь бесконечным руслом праздника, как в фильмах. Или как в его родном городе, если он его помнит.

Школьные ярмарки домашнего печенья, фестиваль Средневековья, конкурсы талантов, благотворительные распродажи хлама с чердаков и еще десятки мероприятий, которые бесконечно организовывал Спенсер Мэйфорд и которыми грузил всю школу.

Как же тебе, Спенсер, не понять, что всем в этой школе плевать, даже мне, хоть я и участвовал во всем, чтоб тебя не расстраивать!

Ни у кого нет желания провести выходные за выпечкой печенья для ярмарки, никто не хочет тратить время на создание кольчуги из скрепок и проволоки для фестиваля — все просто хотят доучиться, получить аттестат и уехать их города в университет без перспективы дальнейшего общения с одноклассниками.

Спенсер отказывался это понимать и часто говорил, что все у нас получается, главное дать толчок и первому принести в школу то же печенье или кольчугу из скрепок. Самое интересное, что он был почти прав: многочисленные мероприятия все же проходили, но их участники вдохновлялись не примером Спенсера, а скорее желанием сдаться и поучаствовать, лишь бы он отстал.

Вот и в этот раз.

Он первым вскочил хлопать в ладоши, даже не вникая в суть объявления, но какой-то частью мозга понимая, что это мероприятие хоть как-то разнообразит стандартное «пришли в школу в девять — ушли в три». А значит, что если Спенсер решил устраивать веселье, то он достанет этим всех.


***


— Я не понимаю, — протянул Спенсер, грызя яблоко в столовой и щурясь от лучей солнца, выбившегося из-за туч и раздражающе светившего прямо в окно. — В чем проблема? Мюррей так ничего толком и не объяснил, а у всех такие кислые лица, как тогда, когда я предложил устроить четверг китайской культуры в прошлом году.

— Ты новенький, вот и не знаешь, — пожал плечами я.

— Эван, я учусь здесь с младшей школы.

— По меркам Оукберна, ты останешься новеньким вплоть до встречи выпускников.

— Которую устраивать буду тоже я, — уже с маниакальным предвкушением произнес Спенсер, мечтательно уставившись в окно. — Это будет в стиле «проверь интуицию», и в рамках главного конкурса вечера каждый будет угадывать кто кем стал в будущем, а тот, кто угадает больше всего получит приз. Да, думаю, это будет круто, надеюсь, большинство разъедется после школы, как планирует, иначе будет не интересно — все будут знать про всех все, Оукберн же маленький…

— Спенсер, — терпеливо позвал я, щелкнув пальцами у его носа. — Остановись.

Спенсер послушно мотнул головой, словно отгоняя мысли о вечеринке, которую он организует через двадцать лет, и, застегнув верхнюю пуговицу на своей рубашке, поинтересовался:

— Так что это за дни, про которые говорил Мюррей?

Я сделал глоток сока и тяжело вздохнул.

— «Дни принудительной социальной ответственности» — это квест, который вот уже десять лет, или около того, устраивают старшеклассникам. В течение пяти дней они выполняют задание, которое случайно выбирает Мюррей. Ну или то, где городу требуются лишние руки.

— Ну и что? — спросил Спенсер, снова зажмурившись от солнца. На солнце его невозможно светлые волосы блестели так, что прямо смотреть было немного сложно.

— А то, что задания бывают разные, — заверил я. — Брат, например, с семи утра и до вечера убирал мусор вдоль берега реки.

— Ой, тоже мне, трагедия, — закатил глаза Спенсер. — У нас чистая река.

— Я тоже так думал, — пожал плечами я. — Но, как оказалось, туристы оставляют после себя много дряни, вдобавок Джеймс рассказал, что они нашли у берега одежду, которую в тот же день конфисковала полиция. Конечно, он приврал, но то, что за пять дней намучился там, это я тебе точно говорю. А за год до него, моя кузина Виктория сортировала со своим классом мусор, в итоге подцепила что-то вроде лишая.

Спенсер явно не проникся всем ужасом возможно грозящей нам уборки территории или сортировки мусора, хоть я и не могу представить его с граблями и мусорными мешками.

— По мне так это лучше, чем сидеть в классе, — заявил он. — Если сравнивать физику и эти «дни принудительной социальной ответственности», то я лучше погребусь в мусоре, тем более что прям уж свалок у нас нет. Почему все склонны все драматизировать?

Я мог привести еще десяток вариантов того, что может ожидать нас со следующей недели, так как количество моих родственников, которые на себе прочувствовали новую традицию школы, составляло что-то около восьми человек, но если Спенсер вбил себе в голову предвкушение праздника, то никакие там мусор-лишай-грабли-мешки его не испугают.

— А когда нам скажут, куда нас направят? — спросил он.

— Думаю, к концу недели, — сказал я.

Впрочем, со сроками я несколько ошибся и радостный невесть почему директор Мюррей огласил новость сразу же после того, как перерыв на обед закончился.


***


— Помощь одиноким старикам? Вообще не проблема, — отозвался Спенсер, толкнув дверь и первым покинув здание школы.

Я поправил рюкзак на плече и безучастно пожал плечами.

— Ну, да, это более гуманно, чем ожидалось.

Мою точку зрения разделяли те, чьи братья и сестры делились впечатлениями о «днях принудительной социальной ответственности», приукрашивая такими кровожадно-жестокими подробностями, что невольно ожидаешь, будто тебя отправят на скотобойню или мыть в морге полы.

Спенсер же, не обремененный рассказами и пониманием того, что собой представляют эти дни, совершенно не удивился, и даже остался доволен, в отличие от одноклассников, которые все равно, из принципа, начинали ныть.

— Конечно, это правильно, тут Мюррей не прогадал. В Оукберне много одиноких стариков, и кто знает, возможно, нет, даже наверняка, мы однажды окажемся на их месте, — отозвался Спенсер. — Через шестьдесят лет мы с тобой будем такими же ворчливыми и грустными любителями обсуждать новости и свои больные суставы. Ты будешь сидеть днями у телевизора и ругать своих пятерых детей за то, что они звонят тебе только по праздникам раз в полгода, а я буду редко выходить из дома, потому что буду разбит смертью своей жены Дженет, с которой мы прожили вместе пятьдесят лет.

Видимо, представив себе эту картину, Спенсер судорожно вздохнул и опустился на скамейку. Надумать себе что-то, а потом впасть в депрессию по этому поводу — его любимое хобби, особенно когда разряжался телефон.

— Кто такая Дженет?

— Она работала стоматологом в Эдинбурге и мы познакомились, когда я сломал зуб, решив на спор перекусить арматуру, — произнес Спенсер, но, поймав мой взгляд, добавил. — Да, я только что ее придумал.

— Пошли уже, — фыркнул я, потянув его за руку. — Знаешь, у тебя крайне мрачная фантазия.

Спенсер прикрыл глаза.

— Это суровое ожидание неизбежного будущего. Я хотел сказать, что помогать старикам это естественно и правильно, только и всего.

— Наконец-то здравая мысль от тебя. Хотя, если уж говорить о нашей неизбежной старости, меня скорее будет раздражать участливый малолетка, который будет крутиться у меня за спиной и смотреть таким взглядом, будто ожидая, что я в любую секунду откинусь.

— Эван, ты чудовище, — серьезно сказал Спенсер.

Я усмехнулся и вышел за покрытые слоем плохо прокрашенной ржавчины школьные ворота, как услышал за спиной протяжный сигнал автомобиля. Спенсер, вытянув шею, взглянул на ожидавший его «Мерседес», на заднем сидении которого, глядя через опущенное стекло куда-то в сторону здания школы, удобно расположилась молодая брюнетка.

— Эбигейл-Орлиная Бровь, — сухо констатировал Спенсер. Его лучистые глаза тут же похолодели так, словно брюнетка была его личным кровным врагом.

Я не сдержал смешок. Новая пассия мистера Мэйфорда получила свое прозвище за широкие изогнутые брови, которые Спенсер часто сравнивал с взмахом крыльев орла. Прозвище прицепилось настолько, что я всякий раз издавал глупый смешок, часто неуместный, когда слушал очередную историю препираний друга с его мачехой, в которой непременно присутствовало упоминание «орлиных бровей».

— До завтра, — кивнул я, когда Спенсер нехотя поплелся к автомобилю.

Спенсер повернул голову и, улыбнувшись, махнул рукой, прежде чем сесть на заднее сидение.

Не очень понимая смысла гонять водителя туда и обратно, когда путь из школы к дому Мэйфордам, который находится пусть и на задворках, у реки, составляет пешком не так уж много, чтоб нельзя было пройтись по хорошей погоде, я проводил взглядом блестящий «Мерседес» и повернулся в сторону Флит-стрит.

Старожилы города, которых в Оукберне большинство, частенько говорили, что обойти весь город пешком можно минут за сорок, это если неторопливым шагом. Доля правды в этом была — путь от школы до дома номер девять на Флит-стрит проходил по дороге вдоль вереницы одинаковых двухэтажных домов, которая начиналась сразу же, стоило повернуть у бакалеи налево, и занимал от силы минут пятнадцать.

Если же на пути встречались многочисленные родственники и знакомые — минут тридцать.

«Родственники, нигде от них не спрятаться», — подумал я как раз, вежливо поздоровавшись с двоюродной теткой, которая как раз грузила пакеты из бакалеи в свой небольшой «Форд».

А иногда прятаться хотелось — семья большая, шумная, а город маленький.

Даже дома свой мини-бедлам. Толкнув входную дверь дома номер девять, я опустил рюкзак на тумбу и тут же поморщился от громкого крика мамы.

— Давай, давай, звони ей, а лучше сразу езжай к ней, как же это, год не вспоминали!

Мама кричала в гостиной, а значит прошмыгнуть в свою комнату, минуя ее, не выйдет. Поэтому, заглянув в сверкающую чистотой кухню, в которой странно смешались запахи моющих средств и чего-то жаренного, я вопросительно вскинул брови.

— Что опять? — спросил он шепотом у сестры, которая вяло ковыряла в тарелке с несолёной киноа и тертым сельдереем.

Джеки вынула из уха наушник и закатила глаза. Достав с полки тарелку, я осторожно снял с начищенной сковороды крышку. Тут же запах свиных отбивных и грибов ударил в нос, заглушив резкую вонь чистящих порошков и гелей, а Джеки издала судорожный то ли вздох, то ли хрип за моей спиной.

Я скосил глаза в ее сторону, и выглянул в коридор.

— Генри, клянусь, это была последняя капля! — Мама все еще бушевала, и, судя по звуку, что-то швырнул на пол, а значит конфликт и не думал подходить к логическому завершению.

— Давай тарелку, — шепнул я, и Джеки молниеносно протянула мне свою порцию с киноа и сельдереем.

Быстро опустив на тарелку сестры отбивную, я сунул тарелку обратно, и Джеки, опасливо косясь на дверь, принялась судорожно пилить отбивную вилкой.

— Суп будешь?

— Слишком долго есть.

— Диета полным ходом? — усмехнулся я, зачерпнув полный половник томатного супа.

— Да заткнись ты уже, — набив рот мясом, проворчала Джеки, подняв на меня шуточно-злобный взгляд.

Джеки всего тринадцать, но я уверен, что она вполне способна написать трехтомник советов вечно худеющим.

Я аккуратно опустил тарелку на стол, стараясь не расплескать ее содержимое, что с моей-то координацией было весьма вероятно, а Джеки, до неприличия быстро жуя, поежилась, когда наверху донесся особо пронзительный выкрик ругани.

— Даже не вникай, — посоветовала она, опередив мой вопрос. — Разберутся.

— Ты не умничай, а жуй быстрее, — посоветовал в ответ я. — А то скоро у мамы закончатся аргументы и она придет сюда.

Джеки снова отпилила вилкой кусок от мяса.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 270
печатная A5
от 655