электронная
180
печатная A5
381
18+
Тысяча тихих городов

Бесплатный фрагмент - Тысяча тихих городов

Milles villes tranquilles. Книга первая


5
Объем:
152 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-7793-6
электронная
от 180
печатная A5
от 381

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Значит, нету разлук.

Существует громадная встреча.

Значит, кто-то нас вдруг

в темноте обнимает за плечи,

и полны темноты,

и полны темноты и покоя,

мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.

От окраины к центру

Бродский

Лимонные акулы в ожидании

Как и когда всё началось? Каждая история в нашей жизни имеет свою предысторию и она, в свою очередь, имеет свою пре-предысторию — и так до бесконечности. Сюжетные нити историй закручиваются раковиной улитки, и мне особенно приятно разматывать этот бесконечный (длиною в несколько лет!) клубок. Вспоминать себя прошлую, сравнивать с настоящей, анализировать, улыбаться, грустить, греметь ящиком комода, где лежат те самые памятные вещи, которые, в свою очередь, хранят память о месте, человеке или событии. И, ещё, конечно, удивляться — до чего же наша жизнь интересна и непредсказуема

***

Для меня эта история началась в тот момент, когда я четко осознала себя оторванный от всего близкого и знакомого, выйдя на безлюдной станции под названием Эссерен в накрапывающий дождь, и меня никто не встречал. Разбухшие от влаги серые клочья облаков занимали все видимое пространство неба, а взгляд упирался в бетонный забор, за которым высились аккуратно сложенные бревна. Им не было числа. Это было совсем не похоже на ту Бельгию, о которой я начиталась в интернете. Дворцы и парки больших городов. Магритт. Шоколадная фабрика «Рошен». Маленькие сказочные города, где Рождество круглый год — Брюгге и Гент.

Я зябко куталась в пальто и соображала, что мне делать. Мы договорились, что меня встретят на этой станции. Пару минут я разглядывала бревна в разрезе — один к одному и вдыхала свежий запах мокрой коры. И вдруг мне очень сильно захотелось зайти обратно в вагон и выйти на Новых Черемушках. Пусть все будет как раньше. Ну её, эту Бельгию. Одни бревна. Хочу обратно. Или надо было ехать к лимонным акулам. Они хотя бы ждут моей любви и защиты, а тут, похоже, меня никто не ждет.

Акулий проект нашла Аля в интернете, когда придумывала, куда бы меня отправить. «Лимонные акулы ждут вашей любви и защиты» — так трогательно он назывался. «Гос-с-спади! Кто тебя там ждет? Ни бабушки рядом, никого». — Причитала моя бабушка, когда я заявила, что хочу уехать из России «на проект». Вот бы ей ответить: «Лимонные акулы! Я еду любить и защищать акул». Как бы красиво звучало, а?

Но акулы остались в прошлом (они ожидали моей любви и защиты на острове Фиджи, и это показалось мне слишком экзотичным, поэтому я не подала заявку на тот проект) и принялась ждать человека, которого никогда не видела, даже на фото. Это была девушка-координатор с громоздким двойным именем, от которого я помнила только первую часть — Мари или Мэгги.

Итак. Я здесь. Это была моя первая поездка в Европу. До этого я побывала в Абхазии, в Киеве у родных бабушки и в Турции. И вот я сижу в Бельгии, на станции, смотрю на бревна, и я приехала — страшно произносить вслух — на год. Мысли перескакивали с темы на тему, выхватывая из памяти ненужные лица и обрывки фраз, как всегда со мной бывало от полноты ощущений и эмоций. Итак, акулы и Бельгия. Бревна и дождь. Акул нашла Аля, а Бельгию и мой арт-проект — Люси. Спасибо вам, дорогие мои девочки — Люси и Аля. Но первой все-таки была Аля.

С этого имени мой мысленный клубок покатился, взяв направление на Алю. Начну, пожалуй, с неё.

Есть такие люди в нашей жизни — проводники или маяки. Они в шторм и непогоду простирают свой свет на много километров, показывают путь и вселяют надежду. Первым таким человеком-маяком в моей жизни оказалась Аля из университета благородного Савватия. Но по порядку. Аля была дочкой нашей школьной библиотекарши, на год меня младше. А в школе я проводила много времени именно в библиотеке — во время большой перемены, часто после уроков и когда была освобождена от физкультуры. В детстве я частенько врала бабушкам, что у меня насморк, кашель или болит горло, лишь бы только заполучить заветную записку с просьбой освободить меня от физических нагрузок. Я была готова глотать приторный ненавистный «Бронхолитин» от кашля, полоскать горло йодным раствором и капать капли в нос — лишь бы не посещать этот урок. С физкультурой у меня не сложилось. На самом деле, у меня не сложилось много с чем… но физкультура — этот предмет был для меня особой пыткой. В спортзале обитало нечто под названием Козел, через которого надо было прыгать. Я боялась его до онемения. Колени дрожали, во рту пересыхало, а мышцы наливались неподъемной тяжестью, когда приближался неминуемый момент прыжка. И, поэтому, когда на весь спортивный зал гремело, отдаваясь от окон: «Р-р-ыско готовится!» и мне надо было выйти из шеренги навстречу позору и ужасу, я вздрагивала и с трудом передвигала неподатливые ноги. Гомон моментально замолкал, и все взгляды одноклассников были устремлены на меня: начиналось шоу «Рыско и Козел». И никакие окрики физрука: «А ну-ка рты все закрыли!» не могли остановить хлопки, смех и свист, которым сопровождался мой прыжок, если это можно было назвать прыжком. После одноклассники бурно обсуждали увиденное шоу, вовлекая, по возможности, и меня в обсуждение — «Рыско, смотри, смотри, как ты прыгала», и добавляли красочные описания вроде «растопырила ноги/зад отклячила/а лицо её видели?» Но абсолютный фурор был, когда я однажды приземлилась на козла вместо того, чтобы его перепрыгнуть. Все смеялись до икоты. Даже физрук отвернулся и прыснул в кулак. То ли дело библиотека! Там было безопасно, тихо и спокойно — сиди и клей бумажные кармашки, а вокруг запах старых, пыльных страниц от которого щекотало в носу или свежей типографической краски. Библиотекарша любила меня и называла «Анюточка». Иногда на переменах к ней заглядывала дочка Аля — она была громкая и веселая с короткой стрижкой и использовала фразы типа «Я попёрлась туда, мам, ты прикинь?», что было очень модно в моем детстве. «Алевтина, ну что за выражения!» — качала головой её мама.

Она училась на класс младше меня, но мне она казалась намного старше. Часто я даже не видела Алю, скрытая от людей стеллажами и стопками книг, но всегда узнавала по голосу. Иногда я различала голоса одноклассников и даже однажды отомстила, как умела, одному из обидчиков, Пашке. Он спрашивал книгу под названием «Каменные дети», которую нам дали в качестве домашнего задания. Автора он не помнил. Библиотекарь не знала такого произведения. Я смекнула, что оригинальное название книги — «Дети подземелья», посмотрела в дневнике фамилию писателя и быстро оказалась у стеллажа с буквой «К». Все дети подземелья в количестве пяти штук оказались в моём портфеле, и Пашка ушел не солоно хлебавши. В моих счастливых мечтах, на следующий день на уроке чтения его вызывала к доске учительница и ставила ему даже не двойку, а единицу, с подписью «ед» в скобочках, чтобы было невозможно исправить на четверку.

А однажды Аля появилась среди моих стеллажей, и деловито спросила:

— Ты Аня? А что ты клеишь? Это про что книга? — и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Меня Аля зовут. Она облокотилась на стол и задела локтем высоченную башню из книг, которые я отложила, чтобы подклеить. Грохот был оглушительный; я испугалась, а вот реакция Али меня удивила. Она обвела взглядом руины башни и начала заразительно и громко хохотать.

— Нет, а что смешного? Что смешного, я спрашиваю, Алевтина? — строго качала головой библиотекарша, но Аля продолжала хохотать. Вдвоем мы разобрали книжные руины и, можно сказать, подружились.

После школы я пошла учиться в колледж, связанный напрямую с моим верным убежищем, а Аля уехала учиться в Москву. С тех пор мы с ней не виделись. И вот как-то бабушка, придя из магазина, рассказала мне следующее:

— Встретила Лидию Максимовну в молочном, помнишь, библиотекаршу-то. Располнела так, операцию на венах сделали, варикоз. А Аля-то в Москве, уже там отучилась, вышла замуж и развелась, но там осталась. Лидия Максимовна сказала — приедет на днях, хочешь — повидайся с ней, она про тебя спрашивала. Вот и номер она мне тут на бумажечке дала.

…Через пару дней мы с Алей встретились в сквере, недалеко от школы, куда часто ходили гулять, когда были детьми. Я бы ни за что узнала её — Аля превратилась в хипповатую девушку с дредами и с татуировкой на запястье, в длинной юбке и с рюкзаком. Я сказала ей об этом.

— А ты, Ань, совсем не изменилась. Даже стрижка та же, — протянула Аля, растягиваясь на скамейке, и было непонятно — комплимент это или нет. — Как жизнь-то? Где училась?

— Наш гуманитарный колледж информационно-библиотечных технологий, библиотековедение. — отчеканила я полное название, потому что так звучало весомее.

— И где ты работаешь?

— В городской библиотеке.

— Зашибись, как интересно.

— Ну… у нас разные мероприятия проходят… — мне стало обидно за свою библиотеку. — Поэтические и музыкальные вечера. Местные поэты выступают. Вот сейчас мы готовимся ко Дню победы. Ветераны приходили, мы их поздравляли, пели военные песни, много песен из тех, что мы в школе учили. «На безымянной высоте» «Эх, дороги», «Москвичи». Так душевно было.

— Да я не спорю. Ты не обижайся, — поспешно добавила Аля, внимательно разглядывая мое лицо. — День победы, значит. «Москвичи» — это Алешка с Малой Бронной и Митька с Моховой?

— Ну да.

— Помню эту песню. Я ещё плакала тайком, так их было жалко. А я как раз работаю на Малой Бронной… Каждый день прохожу по центру Москвы.

— Здорово. Повезло тебе.

— Ну как сказать. Если ты хочешь — тебе тоже повезет. Все от тебя зависит.

Мы болтали и болтали, переместились в кафе, потому что начался дождь. Аля была такая же громкая и яркая, сидела расслабленно, раскачивалась на стуле, ворошила свои длинные дреды, грызла ногти и ничуть не беспокоилась о том, что майка непонятной формы сползла так, что стал заметен бюстгальтер. А я аккуратно стряхивала невидимые крошки с сарафана, постоянно поправляла бретельки и старалась не ставить локти на стол — вроде как это было некрасиво, так с детства учила меня бабушка. Помню, как уныло расхаживали голуби вокруг луж, вечер застывал, задерживался в окнах и витринах, свет перемещался с улиц в дома, жался к теплу и людям. Окна загорались маленькими маяками, показывая новый путь.

Аля убеждала меня ехать в Москву, ужасалась моему образу жизни и пыталась перелить этот ужас в меня.

— Сколько лет ты работаешь в библиотеке?

— Ну пять…

— Офигеть. Пять лет. Пять лет петь с ветеранами военные песни… Нет, это супер, но если б тебе было хотя бы за пятьдесят. А учиться дальше ты не хочешь?

— В университете? Хочу, но это трудно, наверное… все эти сессии… экзамены…

— Что за бред. Не сложнее, чем в колледже. Все учатся, а ты чем хуже?

— У меня же мигрень, мне нельзя перенапрягаться и нервничать.

— Это слова твоей бабушки? — догадалась Аля.

— Но, действительно, во время экзаменов у меня было сразу два приступа, на нервной почве, — доложила я.

— Знаешь, у всех есть свои болячки. Ты каждый день так или иначе напрягаешься. Жить — вообще дело напряжное.

Мы помолчали.

— Слушай… и ты все так же живешь с бабушками?

— Да.

— Вот в чем корень всех зол! — Аля так громко хлопнула в ладони, что на нас посмотрели. — Я шучу! — она засмеялась. Бабушки — наше все. Но ты должна жить одна. Ты никогда не пробовала жить одна?

— Нет. Вот посуди сама — зачем мне жить одной? У бабушек трехкомнатная квартира. Всё готовое.

— Что и требовалось доказать. А ты с кем-то встречаешься?

— Пока нет, — я покраснела. Ну мне 25, все впереди.

Аля снова замолчала. Было видно, что она сомневается, что «все впереди» — прежде всего потому, что я сама в этом сильно сомневалась. Мужчины казались мне жителями другого измерения и говорили на непонятном мне языке. Дедушка не считался — он был ручным и одомашненным бабушками. (А бабушек у меня было трое — собственно бабушка, её бездетная сестра, часто приезжавшая к нам погостить и прабабушка). «Ну этих мужиков, они все пьянчужки» — часто говорила моя бабушка и укоризненно качала головой, поджимая губы. Поэтому иногда при слове «мужчина» мне рефлекторно хотелось покачать головой и скептически поджать губы.

Я видела, как сильно мы отличаемся с Алей — буквально во всем; я чувствовала себя неловко, и как это часто бывало, тут же попыталась найти объяснение моему образу жизни, оправдаться. На помощь всегда приходили разрозненные знания, нахватанные из самых разных библиотечных книг.

— Знаешь, я как-то читала одну книгу по психологии, там были описаны разные типы поведения, мышления… и там было написано про синдром Аспергера, что это на самом деле очень частое явление, и люди с таким синдромом плохо социализируются, уходят от контакта, любые изменения привычного ритма жизни для них болезненны. Я подумала — может, у меня этот синдром?

— О Майн Готт. — Аня придвинулась ко мне поближе и посмотрела в глаза. — Тебе надо бежать из библиотеки. Честно. Бежать от бабушек. Бежать из этого города. К нормальным людям. Поехали со мной. Я о тебе позабочусь, ты не будешь сильно напрягаться, не волнуйся. То есть, я научу тебя заботиться о самой себе, идет?

И после полился рассказ, который я слушала, забыв все, как дудку Крысолова (только в отличие от Крысолова Аля меня не обманывала). В её рассказе не было заливных лугов и сырных жерновов, обещанных в Гаммельне, но там фигурировал огромный мегаполис, уютная квартира недалеко от метро, где жила Аля и её подруга-квартирантка Люси. А Люси была настоящей британкой из настоящей Великобритании. Раньше я никогда не видела иностранцев, им незачем было приезжать в наш маленький захолустный городок. Пожалуй, любопытство увидеть живую британку взяло верх, и я согласилась.

И тут позвонила бабушка:

— Я блинов напекла. Зови подружку-то.

Блины не помогли. Зерно было посеяно — ни дать ни взять, как в истории о декабристах — «из искры разгорится пламя».

Пламя полыхнуло с треском, надо сказать.

В бунте всегда самое сложное — начало. И середина, когда надо выстоять. Ну и завершение — чтобы не сойти с начатого пути. Когда я затевала бунт, я не была уверена, что мне удастся выстоять до конца, но к своему удивлению я обнаружила, что я, оказывается, могу быть очень упрямой. Это открытие окрылило меня и придало силы.

— Бабушка, — сказала я спустя неделю (Аля поддерживала меня разговорами по Скайпу, иногда включая видео, чтобы продемонстрировать живую британку на заднем фоне). — Я еду в Москву учиться.

— Вот ещё чего выдумала, бестолковая Арина. А больше ты никуда не едешь? На Луну не хочешь, нет?

— А что. Все так делают, — твердо отозвалась я.

— Кто — «все»?

— Все, — я держалась за это безликое слово. — Все нормальные люди.

— Нормальные люди заканчивают училище и спокойно работают! У тебя хорошая работа, спокойная, теплая, не вагоны разгружать. И не за прилавком попу морозить, как Юлька, вон из пятого, на базаре. У тебя хорошая работа. Интеллигентная, с книжечками, люди приятные. А с твоей головой напрягаться нельзя.

— Но я решила дальше учиться.

— Куда дальше? Хватит пока учиться. Голова давно не болела от учебы?

— Она не от учебы болит! — восклицала я уже со знанием дела. Я каждый день так или иначе напрягаюсь. Я решила, я еду в Москву!

— И кто ж тебя там в этой Москве ждет, а? Скажи на милость? Ты знаешь жизнь-то в Москве какая? Ты телевизор смотришь? Того убили, там взорвали.

— Бабушка! Я же не на войну еду! Я буду жить у Али, у неё есть свободна комната!

— Сумасшедшая ты. И Аля твоя такая же. Непутевая. С мужем разошлась. Никуда я тебя не пущу. Что в этой Москве делать? Ни бабушки рядом, никого.

«Ни бабушки рядом, никого». Это стало рефреном, который ежедневно повторялся в нашей семье до тех самых пор, пока я не уехала в Москву. В новую жизнь. В университет Благородного Савватия.

Университет Благородного Савватия

На самом деле никакого университета не существовало, а так мы называли между собой Алину квартиру. То есть, не Алину, а Саввину. Савва был бывшим мужем Али, я видела его только на фото. В коридоре, напротив входной двери, висело несуразное панно: такие обычно продаются в приморских городках для туристов — в окружении ракушек и островков застывшего клея целовались два деревянных голубка, а под ними была накалякана надпись «Савватий и Алевтина». Это был свадебный сувенир от крымской бабушки Саввы; а бабушку он очень любил, как объяснила мне Аля, вот и прибил сюда эту штуковину. Так она и осталась висеть после развода. Савватий и Алевтина. Нарочно не придумаешь. Оказалось, они давно дружили семьями, и Аля часто ездила гостить в Москву. У них были общие фото с раннего детства. Они доверяли друг другу во всем и были лучшими друзьями. И главной ошибкой, по мнению Али, было то, что они поженились.

— С одной стороны, это было как бы логическим завершением нашей дружбы и все этого ждали, настолько сильно ждали, что мы с Саввой запутались, чего хотим мы, а чего — наши родные. Так что мы стали заложниками обстоятельств, так сказать. Но хорошо, что мы честно попробовали, — рассказывала Аля.

Итак, они тихо и мирно, подшучивая друг над другом, развелись, оставаясь лучшими друзьями. Савва был каким-то химиком и фармакологом и уехал работать в Австрию, оставив право бывшей жене жить в его трехкомнатной квартире с кем угодно.

Аля по специальности была переводчиком, интересовалась Индией, учила санскрит и хинди, и работала в студии йоги — проводила занятия. В Саввиной квартире на постоянной основе жила Люси, та самая британка, я, и ещё, время от времени — какие-то знакомые Али (или знакомые знакомых), которым она хотела помочь. Помню девушку из Краснодара, которая приехала на обследование в Москву, у неё подозревали какую-то редкую опухоль. Аля первое время сопровождала её в онкоцентр, потому что девушка не знала Москвы и «вообще для неё и так достаточно стрессов». Жил парень, выпускник детдома, у которого обманным путем забрали квартиру, и теперь он судился с обидчиками. Аля постила во всех социальных сетях просьбы о помощи, писала во всевозможные инстанции и билась, как она выражалась «с многоголовой гидрой под названием „бюрократия“». Жила даже какая-то бабушка с внуком, которая приехала на поиски дочери в Москву. Дочь уехала на заработки и домой возвращаться раздумала. Ещё у нас жила индюшка Душка, которую Аля подобрала Бог весть где, потрепанную и хромающую и бездомный котенок Шуша, которого принесла уже Люси. Сначала он был худющий с гноящимися глазами, а превратился в красавца-кота с лоснящейся шерстью.

Аля помогала всем. Помимо йоги она преподавала французский. В четверг на занятие к нам в квартиру могли прийти все желающие любого уровня; обычно их набиралось человек пять-шесть. Все они рассаживались около стола и начинались занятия — часа три разговорной практики и чтения с перерывами на чай, смех, перекур, медитацию (это касалось Али), просмотр роликов на ютюбе. Все это было бесплатно и носило красивое название exchange — ученицы Али и Люси взамен учили нас медитации, игре на пианино, рисованию маслом, лепке из полимерной глины и всему прочему интересному и креативному. На двери у нас висело расписание, которое обновлялось каждую неделю — это был альбомный лист, разрисованный Люси с аккуратной надписью вверху «Университет Благородного Савватия» и дни недели с указанием времени и изучаемого предмета. Люси в такой же манере преподавала английский раз в неделю и ещё занималась со мной отдельно, тоже бесплатно, это была её инициатива. И все люди, встречавшиеся мне в нашем квартирном университете, были исключительно светлыми, добрыми и благородными. Как-то я спросила Алю, почему он не просто Савватий, а Савватий Благородный.

— Потому что он благородный, — безапелляционно отрезала Аля. — Придется поверить мне на слово.

Позже я поняла, что так оно, видимо и было — когда окончательно осознала цену жизни в Москве. Я приехала на все готовое — в комнату, которую мне отписала Аля, я платила только за коммунальные услуги (мы делили их на троих) и покупала еду, вернее, докупала продукты по мелочам, т.к. в основном нас кормила Люси. «Девочки, у меня же хорошая зарплата и я хочу вас угостить!» — Постоянно отмахивалась она от наших попыток вернуть ей хоть какие-то деньги. За комнату Люси тоже ничего не платила. Как-то я прикинула, сколько бы денег получал Савватий, если бы сдавал трехкомнатную, хорошо обставленную квартиру с ремонтом в пяти минутах ходьбы от метро «Йзмайловский парк» и решила — да, однозначно благородный. Или не от мира сего. Так или иначе, это в нас проскальзывало — мы все были немножко «другие», иначе бы и не встретились в этой жизни. Сам благородный Савватий так за три года и не появился в своей квартире, хотя в Россию приезжал, но исключительно к своей крымской бабушке и родителям, жившим там же. Нам он периодически присылал подарки из разных европейских стран — в основном сладости и чай. Помню чудесную коробку английского чая в виде адвентовского календаря — каждый пакетик чая был упакован в маленькую коробочку с рождественским рисунком и числом. В декабре мы пили его каждый день, согласно дате. Мы собирались на кухне втроем поздним вечером, вдыхали аромат старой Англии и Люси обязательно что-нибудь рассказывала про английские традиции. На католическое Рождество она улетела домой, и мы не стали пить чай — без неё это выглядело бы как-то странно. В январе, когда она вернулась, Аля гордо высыпала на стол оставшиеся коробочки и объявила «Будем пить сразу за 23, 24 и 25!». Люси засмеялась, высказалась на русском в стиле Али «Капец! А я привезла кэррот кэйк!» (она хорошо говорила на русском и быстро переняла все сленговые Алины словечки). И это был прекрасный январский вечер, который вместил в себя сразу три декабрьских дня, три дня из прошлого года. Люси вдохновленно рассказывала про свою семью (у неё было три сестры и два брата) и Скарборо — свой родной город на берегу Северного моря. И тогда я впервые осознала, что хочу путешествовать: увидеть Скарборо своими глазами, почувствовать под рукой камни йоркширской изгороди и колючий дрок, пройти по вересковым пустошам, которыми изобиловали романы сестер Бронте, увидеть Лондон, Париж, Грац и Вену (откуда Савватий присылал нам красочные открытки), увидеть много-много разных городов. Я и не представляла в тот момент, каким образом может осуществиться моя мечта при отсутствии денег (в Москве я главным образом работала в кафешках — начала в «Макдоналдсе», а закончила официанткой в более престижном «Старбаксе»). Был ещё период, когда я работала няней и помощником воспитателя в частной школе, где трудилась Люси (она меня туда и пристроила) но об этом в другой раз.

Я прожила в Москве 3 года и ни разу не пожалела, что приехала сюда. Первые полгода я адаптировалась к мегаполису и работала. Я вдруг поняла, что мне интересно очень многое — медицина, языки, психология, педагогика, музыкальное образование. Но начать я решила с медицины, потому что рядом с Алиным домом был медицинский колледж. Я решила попробовать подать туда документы и поступила. И во время учебы в этом колледже мне казалось, что вот о чем я всегда мечтала на самом деле — о медицине, а библиотека — это так, для прикрытия. Она была моим убежищем в школе, а я по ошибке решила сделать её убежищем всей моей жизни. А медицина — вот это настоящее моё. Я же в детстве лечила кукол, это была моя любимая игра. Аля меня во всем поддерживала. Так же за три года мой английский с нуля стал довольно неплохим разговорным — в этом была заслуга Люси. И ещё я очень любила, как Аля преподает французский — она учила вкусно, наслаждаясь, это было заметно и невозможно было не заразиться.

Однажды я зашла на кухню, где проходил «французский клуб» согласно расписанию Саввиного университета.

— Ещё одно исключение… — диктовала Аля. — Mille villes tranquilles.

Эта фраза меня настолько очаровала, что я застыла на месте с чайником в руке. «Когда-нибудь я заговорю на этом ажурном, воздушном, как мыльные пузыри, языке!» — эта мысль быстро промелькнула в моей голове, но я, естественно, в неё не поверила. Но все-таки спросила Алю:

— Это как переводится?

— Тысяча тихих городов. Спокойных, если быть точнее.

После вечерней порции английского чая, я робко спросила Алю и Люси:

— А французский очень сложный? Сложнее, чем английский?

— Сложный, — с готовностью кивнула Аля. — Но сначала все сложно. Абсолютно все. Когда-то нам всем было сложно держать ложку, а уж суп ей зачерпнуть и не пролить на себя — это вообще высший пилотаж.

— Ну да… дотяну хоть до какого-то приличного уровня английский и возьмусь за французский, — пошла я на попятную.

— До какого уровня? Не надо откладывать ничего на завтра. Что тебе мешает начать учить его сегодня? Хотя бы несколько слов в день! Аня. У тебя есть я и Люси — да тебе сам Бог велел пользоваться такой возможностью! Каждый раз Аля не уставала удивляться моим страхам и неуверенности — она была уверенная и смелая во всем.

…На стене, на листе бумаги у меня появилась эта первая фраза — «миль виль тганкиль» и потом прибавилось ещё несколько любимых — «алле о ли» — идти спать, мюрмюр — шепот. Либелюль — стрекоза. Коксинэль — божья коровка.

А потом настало время перемен. Университет Благородного Савватия закрывался: его негласный основатель возвращался из своих европ. И не один, а с девушкой, кажется, чешкой. У Люси заканчивался контракт в языковой школе, и она решила его не продлевать, а вернуться в Англию. А Аля собиралась в Индию, в какой-то ашрам за мудростью и просветлением. Хотя, на мой взгляд, просветляться дальше ей было некуда — она же была маяком, а он, как известно, и так полон света.

Я ходила задумчивая и унылая — мне было страшно остаться без моих дорогих подруг, к которым я так привыкла. Я пыталась что-то придумать, представить своё будущее, но у меня это плохо получалось.

Куда приводят мечты

Я помню тот сиротский вечер. Красавца Шушу забирали себе Алины друзья. Он сидел в сумке-переноске, тыкался в неё носом и из дырочек торчали его длинные белые усы. А в спортивную сумку мы поместили его лоток, мисочки, корм, игрушки и когтеточку, все его приданое. Люси всплакнула и ушла в свою комнату, когда его унесли.

— Я им доверяю, как себе, — сказала Аля нарочно громко под её дверью. — Это лучший вариант для Шуши.

— Я не сомневаюсь, — Люси шмыгнула носом, высморкалась и вышла к нам. — Это просто так. Я соскучилась по дому. Но и по вам я буду сильно скучать.

— Я тоже. — Аля заметно погрустнела. — Но что делать, девочки, надо через это пройти. Вся наша жизнь — опыт потерь.

Мы все помолчали.

— У тебя кто-то умирал? — тихо спросила Люси у Али.

— Нет.

— И у меня.

Они одновременно взглянули на меня.

— У меня умер.

Мой папа умер, когда мне было двенадцать. Я была в школе, шел урок труда или «домоводства» как его ещё называли — мальчики занимались отдельно в столярной мастерской, а девочки учились шить и готовить. Я даже помню, что это была пятница перед праздником Восьмое марта. Мы учились печь блины. «На Восьмое марта испеките маме блины, она обрадуется, будет ей подарок» — Сказала нам учительница по труду. Радовать мне было некого, кроме бабушек и папы и я решила, что испеку блины им. Вот все удивятся — какая я молодец и даже печь научилась сама, ведь к плите бабушка меня никогда и близко не подпускала, сурово пресекая все мои попытки неизменной фразой «обожжешься и испортишь».

И вот посередине урока открылась дверь и вошла наша директор. «Мне бы Анечку Рыско…» — чуть ли не нараспев протянула она и я, удивленная, вышла на середину класса: было совершенно непонятно, зачем я ей понадобилась.

— Анечка, звонила твоя бабушка. Просила, чтоб ты пришла домой. Прямо сейчас. Ты ей срочно понадобилась. Так что одевайся, моя хорошая, и иди. Ты же рядом живешь, да?

Все было подозрительным и странным — и сама директор, и её пристальный многозначительный взгляд и ласковые слова. Я шла домой и недоумевала, что такого могло случиться, чтоб бабушка позвонила в школу. Это был ясный, мокрый весенний день, солнце подъедало остатки снега, расчеркивало его узкими ручейками и проталинами, и в этом просыпающемся ото сна мире невозможно было и предположить, что может случиться что-то страшное.

Я позвонила в дверной звонок, и бабушка появилась на пороге с красным, опухшим от слез лицом и сразу заголосила «Ой, та горе-то какое, да ты знаешь, кто умер-то? Да ты знаешь что случилось-то?!»

На этом месте я всегда спотыкаюсь в своих воспоминаниях, и внутри неизменно возникает странное чувство — смесь досады и обиды на всех и на саму себя, за то, что я позволила такому войти в мою жизнь — как будто от меня что-то зависело. Надо было что-то тогда, много лет назад, сделать. Не возвращаться домой. Не слушать директора. Вообще в тот день не ходить в школу. Убежать куда глаза глядят, сразу после первых бабушкиных причитаний, пока она не проговорила главного, непоправимого, которое намертво впечаталось в капающие, вспыхивающие на солнце сосульки, бабушкин бордовый в горошек халат и так и не испечённые блины.

… — Зря мы об этом заговорили. Извини, — спохватились Люси и Аля, когда я опрокинулась в воспоминания и замолчала.

В тишине комнаты была слышна только Душка, стучавшая клювом по полу, подъедая крошки.

— Нет, ничего, все хорошо, девочки… когда-нибудь я даже расскажу об этом, только не сейчас. Я поняла, что мне очень грустно именно от того, что снова придется пережить этот опыт потерь. Я не только вас теряю, я теряю всю эту новую жизнь, которая мне так нравится. И по-прежнему уже никогда больше не будет.

— Вот именно. Зато будет что-то новое, — заметила Аля. — Нам всем страшно. Всем и всегда, независимо от опыта, уверенности, возраста и так далее. А тебе вообще пора учиться обходится без костылей, Анечка. Ты уже взрослая, правда ведь? Но в принципе, один костыль я могу тебе оставить. Но ты ведь не поедешь со мной в Индию, это не твоё.

— Не моё, — согласилась я.

— А что «твоё»? Куда бы ты поехала, если б была возможность?

— В Европу, конечно, — вздохнула я, разглядывая дверцу холодильника, облепленную магнитами из европейских стран (магниты неизменно входили в состав Саввиных посылок).

— Ну так и поезжай в Европу, — просто отозвалась Аля.

— Это каким образом?

— Давай поищем тебе какой-нибудь волонтерский лагерь. Проект. Что угодно, где не надо платить.

— А так бывает? Что не надо платить?

— Бывает все. Надо только не сидеть на месте, а действовать. И не бояться мечтать, — и Аля пошла к компьютеру. Люси, молча за нами наблюдавшая, подняла указательный палец и утвердительно кивнула. Моя участь почти была решена, и мне было не страшно — потому что за дело взялись Аля и Люси.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 381