18+
Трудности ухода

Бесплатный фрагмент - Трудности ухода

Повесть и рассказы

Объем:
312 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-4537-9

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Вместо предисловия

Из отзыва «новомировского» критика Инны Борисовой: «Писательское мастерство Людмилы Шаменковой заключается в том, что крупные исторические события, сдвиги и ломку привычного порядка вещей она видит сквозь сугубо личные, порой интимные отношения своих героев».

«Трудности ухода» — повесть о мучительном разрыве главного героя с женой после восемнадцати лет совместной жизни. Сорокапятилетний Роман Горелов, подобно древнегреческому Лаокоону, опутан «змеями» обстоятельств, препятствующих осуществлению его решения — обрести счастье в новой любви.

События, о которых рассказывает автор, отделяются десятилетиями. Это послевоенное время, смерть Сталина, перестройка, 80–90-е годы. В центре рассказов — простой, обыкновенный человек, в душе которого кипят поистине шекспировские «бури». Тонко и талантливо она наблюдает, как рвутся путы инертного бытия, как отважно и самоотверженно стремится человек проклюнуть скорлупу общепринятого порядка вещей.

Произведения Людмилы Шаменковой погружают читателя в стихию неисчерпаемых порывов к обновлению, к бесстрашной решимости начать все с нуля.

С особенной проникновенностью пишет она о переживаниях подростка, которого покинула мать. И приходится удивляться, с каким искусством писательница проникает в тончайшие комбинации психики маленького человека, потрясенного разрывом с мамой («Больше одного пап не бывает»).

Книга рассчитана на читателей, которым не безразличны отношения людей в кризисные периоды жизни.

Трудности ухода

Скука вставала раньше, чем он, и уютно расположившись внутри его грудной клетки, начинала свою нудную песню. Она не рыдала, не плакала, а тихо стонала, и ее однообразный мотив был похож на звучание жалобной флейты. Он не знал, как заглушить надоедливое нытье этой злодейки, которая всю ночь провисела у него на ресницах, дожидаясь, когда он проснется. Будь он человеком пьющим, его рука немедленно потянулась бы за бутылкой. Но и этот способ излечения был ему недоступен. Он не позволял себе бессмысленного алкоголя с тех пор, как однажды у кого-то в гостях сильно перебрал и потом долго отсиживался в туалете.

Скука продолжала тянуть свой жалобный мотив, и Горелов понял, что бессилен ее заглушить.

Из кухни доносился прогноз погоды. Опять ненастье, под стать его настроению. Но даже если бы с утра светило яркое солнце, скука никуда бы не делась. И она имела облик жены.

— Сколько можно напоминать? — кричала она, дергая отвалившуюся ручку двери ванной. — Придурок! Безответственный тип!

— Да починю я эту чертову ручку! — злился Горелов. — Тоже мне проблема.

Следом за ручкой на Горелова опрокинулся поток обвинений, включавший в себя самые несовместимые вещи: затянувшийся ремонт машины (неужели нельзя ускорить?), надменный голос свекрови, несвежая рыба из «Океана», тройки сына по математике, отсутствие вестей из Лондона (неужели трудно позвонить?).

Весь этот гам-тарарам увенчался скандалом, который Инга устроила за ужином.

— Ты забыл поздравить меня с датой нашего бракосочетания! — выпалила она и стукнула по столу… нет, не кулаком, а обратной стороной тарелки.

— Да? — оторвался Роман от еды. — А я забыл, извини. Так сколько лет я уже мучаюсь с тобой?

— Ты, значит, мучаешься… Замечательно. А я срываю одни только розы и наслаждаюсь их ароматом.

— Аркадий, не говори красиво.

— Где же, кстати, розы? Где? Ты забыл, что восемнадцать лет назад мы с тобой…

— Господи! Скоро золотая свадьба.

— Что у тебя в голове? Такое забыть.

Инга часто-часто заморгала глазами, захлюпала носом и бросила на стол уже не тарелку, а вилку, которой только что ковыряла еду.

— Все! Я не знаю, с кем я живу. Кто ты? С кем я сижу, ем, говорю? Передо мной пустота…

Она встала, отшвырнув от себя стул, и удалилась смотреть (якобы!) телевизор.

— Ну ладно, — бросил Роман вслед жене, — я сейчас доем и побегу искать цветы.

Он так и сделал и вскорости принес жене пять штук роз, которые выглядели неважно, потому что торговка, как водится, оторвала нижние лепестки, желая придать цветам более приличный вид.

— А на семь роз у тебя пороху не хватило? — язвительно отреагировала Инга, принимая букет.

— Какая разница! — отозвался Роман. — Главное — внимание.

— И так во всем: «Какая разница?» Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?

— Ой, да ладно тебе… Хватит. Распустила нюни попусту. Почему именно семь?

— Не знаешь, да? Это число имеет магический, божественный смысл и в народе символизирует счастье.

Роман приоткрыл рот и внимательным оком уставился в лицо жены. То ли от недавних слез, то ли от нанесенной обиды оно казалось искаженным, потерявшим устойчивость черт. Брови сдвинулись домиком, образуя Т-образную морщину на лбу, нос приобрел форму картошки, губы плясали и не хотели принять привычное положение. И с таким чучелом он прожил восемнадцать лет! Ужас!

* * *

Лежа с «пустотой» в постели, Инга чувствовала, что падает в пропасть. Ее охватывал панический ужас. Она не нужна мужчине, которого любит! В любой момент может случиться конец всему. Его сманит другая баба, а она останется с двумя детьми без помощи и опоры. И уж если мужик найдет на стороне то, что ему нужно, его не остановит ничто, даже дети — об этом убедительно свидетельствуют классики литературы с их поездами и Аннами.

И все-таки надо что-то делать. Никто не поможет. Ищи выход сама… Вот-вот, надо что-то придумать. Как другие… Полотенце на голову, я умираю… И главное — дети. Пожалей их слабые, неокрепшие нервы, они не переживут развода! Все… Все… Иду к психотерапевту советоваться.

Через неделю она уже сидела в кабинете, входные двери которого были украшены табличкой с надписью «Психологическая помощь семье».

Высокая блондинка, лицо которой не внушало доверия, предложила Инге сесть в удобное мягкое кресло. Опустившись в него, Инга с опаской подумала, что его всеохватывающая глубина не даст ей возможности быстро отсюда слинять в случае необходимости. Ну что ж, хороший прием для удержания клиента, способного выложить за прием энную сумму.

После формальных вопросов — имя, возраст, чем болели в детстве — психолог прямым попаданием устремила взгляд на Ингу. При этом она сделала попытку улыбнуться, но улыбка оказалась незаконченной: уголки губ как будто упирались в невидимую преграду, и Инга пожалела женщину, чей рот был прошит пластическим хирургом слишком туго, не давая мышцам губ растягиваться свободно.

— Итак, что вас беспокоит? — задала вопрос психолог, борясь со своими швами в области губ.

«Надо перестать обращать внимание на этот тугой рот и говорить по делу», — решила Инга про себя и начала излагать мучившие ее проблемы.

— Понимаете, я прямо скажу: муж не хочет меня. Наши интимные отношения превратились… даже не в формальность, а в сущую пытку.

— В данном вопросе многое зависит от женщины, — заученно произнесла психолог. — Наверное, вам следует быть… активнее.

— О чем вы говорите! Секс для меня с самого начала был отвратительной процедурой. А вы предлагаете мне стать платной проституткой, ублажающей мужчину по таксе.

— Ну почему же…

— Я не создана для разных там ухищрений. И если честно, чувствую себя ужасно, когда в мое тело ввинчивается чужеродный… ну этот, орган. Волей-неволей я становлюсь дыркой, в которую вбивают гайку с резьбой и крутят ее, причиняя мне боль. Ничего, кроме отвращения, я не чувствую.

— Опасное положение. Вы лишаете мужа естественного желания получить удовлетворение.

— И черт с ним! Пусть ищет! — вскипела Инга, делая движение встать. Кресло втянуло ее в себя и заставило не шевелиться.

— Ну ладно, допустим, он найдет то, что ему нужно, и принесет в вашу постель болезнь. Это вы допускаете?

— Кошмар! Ведь этот чертов секс придуман дьяволом! Неужели нет способа удержать мужа, кроме разврата? Ведь есть же другие…

— Критерии, — подсказала психолог.

— Ну да!

— Например?

— Хорошесть, — произнесла Инга, поводя плечами. — Разве нет? Многие браки держатся на том, что супруги приятны друг другу, а вы толкаете меня на Ленинградское шоссе.

— Там стоят девушки не от хорошей жизни, — сказала психолог таким тоном, как будто знала, о чем идет речь. — К тому же ваше отношение к сексу ошибочно. Мировая теория и практика подтверждает, что эта сфера человеческих отношений…

— Да мне не нужны ученые трактаты. Их пишут проходимцы ради заработка. Вы лучше скажите, как мне быть.

— Я уже сказала!

— А-а! Стать проституткой… — Поерзав в кресле, Инга с трудом поднялась, накинула сумку на левое плечо и, буркнув: — Спасибо, — вышла из красивого кабинета.

Конечно, какое-то время понадобилось ей, чтобы переварить содержание беседы с психологом. В конце концов страх потерять мужа заставил ее пойти на эксперимент.

В ночь на выходной она надела тончайшую батистовую сорочку, хватила сто граммов водки и улеглась в постель, полная решимости совершить то, что втайне считала недозволительным и порочным. Ее голова, как мяч, скачущий по ступенькам лестницы, скатилась с плеча до треугольника мужниных бедер, и в тот момент, когда ее намерение уже не вызывало сомнений, каково ей было услышать от любимого мужчины холодно-небрежное:

— Оставь, пожалуйста…

И он повернулся к жене спиной. Как ужаленная, Инга сделала такое же движение — но в обратном направлении, и их тела образовали конфигурацию в виде буквы «Х», что соответствовало глубокому содержанию всенародно любимого знака.

* * *

В начале марта Горелов выпросил у шефа недельный отпуск и направил лыжи на лучший горнолыжный курорт Италии Кортина-д’Ампеццо.

Еще до отъезда он придирчиво изучал предложения различных турфирм, пока не остановился на скромном, недорогом отеле недалеко от центра. Нешумный, без претензий на «звездность», он занимал всего два этажа, внизу был гараж. Все было мило, просто в нем. За исключением чудесного камина, украшенного изразцами с рисунками гор, наличие которого было обязательным условием Романа при оформлении путевки.

В первый же день по приезде он почувствовал себя человеком, на которого свалилось необъятное ощущение счастья.

Боже, какая красота!

Причудливые очертания Доломитовых Альп своей красотой завораживали не только глаза, но и душу. Ослепительно белый снег излучал такое сияние, как будто под его слоем прятались мощные прожекторы. Его белизна вызывала в воображении хорошо отутюженный крахмал рубашки, какие носят одни олигархи.

Безупречность, безупречность ощущалась во всем. И Роман радовался пробуждению в себе детского восторга при виде божественного пейзажа, ярко-синего неба и разлитых в воздухе солнечных искр.

Светозащитные очки, сидевшие на его переносице, несколько искажали картину, и Горелов слегка приподнял оправу.

Да, действительно, этот белый заграничный снег отличался от того, по которому он скользил в детстве, который отправлял в рот влажной варежкой и глотал. Тот, давнишний снег был как бы пропитан крошечными ямками, придававшими белизне грязноватый оттенок. А этот снег казался нетронутым ни копотью, ни грязью. Сияющая белизна вливалась в душу Горелова, как сладкая лечебная микстура.

Он потопал лыжами, проверяя прочность креплений, и стал забираться вверх. Канатная дорога довезла его на вершину невысокого склона. Сверху спуск казался страшноватым, и Горелов на своих отвыкших от нагрузок ногах начал потихоньку скользить, делая повороты то вправо, то влево. Чуть ниже мелькали фигурки лыжников в разноцветных костюмах. И вдруг перед ним возник ярко-красный скафандр, послышался шелестяще-режущий звук, и вот — уже лыжник внизу. «Хоть бы не упасть», — подумал Горелов, осторожно передвигая лыжи наискосок по спуску. У него дрожали ноги, а руки сделались чугунными.

Преодолев спуск, он все-таки не удержался и упал. Подниматься не хотелось, он лежал на спине, согнув колени, и смотрел в ярко-синее небо.

— Ну что же вы, вставайте! — прозвучал мелодичный голос.

Он приподнял голову и увидел над собой прелестное лицо девушки в красном шлеме.

— Давайте руку!

Он оперся на лыжные палки и встал. Девушка улыбалась, приоткрыв жемчужные зубы. Горелов почему-то решил пошутить:

— Импланты ради голливудской улыбки?

— А вот и нет. Свои! — озорно ответила девушка, продемонстрировав свои природные зубы.

— Простите меня. Я, знаете, остроумием не отличаюсь. Неудачная вышла шутка.

Девушка протянула Горелову открытую ладонь:

— Луиза.

— Очень приятно. Роман.

Он смотрел на нее, не отрываясь. Ее золотисто-карие глаза под защитой очков казались увеличенными. Ему хотелось, чтобы она сняла очки. Но без очков и шлема он увидел ее уже во время ужина в ресторане. Она была хороша в своих белых джинсах и в свитере из толстой пряжи. Ее карие глаза оттенялись русо-золотистыми прядями, падавшими на ее плечи непринужденно и легко. Чудесная Луиза своим оптимизмом быстро исправила настроение Романа, и мысли его потекли в направлении, какого он сам не ожидал.

Очень быстро случилось то, что должно было случиться. (Кстати, следует заметить, что курортные романы, в особенности зимние, как правило, быстро превращаются в лед. И не стоит уповать на их продолжение.)

Буквально на третий день в состоянии легкого подпития он постучался в номер Луизы с бутылкой вина в руках. Она не выказала ни тени удивления и поставила принесенную им бутылку на низкий журнальный столик.

Горелов почувствовал себя как новичок, которому предстоит войти в незнакомый класс. Но ведь боязнь неожиданностей при первом знакомстве совсем не похожа на страхи новенького, не знающего, как его встретят в классе. Во взгляде золотистых глаз Луизы не было ни заигрывания, ни призыва. Но он угадывал в ее лице то, что в драматургии зовется подтекстом: легкая насмешка пряталась в глубине ее взгляда, как речная вода подо льдом.

К его удивлению ему не пришлось прибегать к изнурительным уговорам и всякого рода любезностям, чтобы увлечь ее в постель. Она «капитулировала» легко и беззаботно, одарив его доверчивой горячностью, свидетельствующей о том, что эта очаровательная женщина не была избалована регулярным сексом.

«Ах, что ни говорите, — думал Роман, с пьяным вдохновением обнимая Луизу, — а есть в этом волнующий момент».

А знаете (это уже от автора), существует на свете какой-то механизм внутри человека, который работает по принципу «свой — чужой». Вокруг — толпы людей. Одинаково устроены, с одинаковыми дырочками для дыхания и слуха, с одинаково выделанными пальцами — для хватания, с одинаковыми «яблоками» на лице, чтобы видеть. Но в этой толпе одинаковой разнородности человек отыскивает «свое». Чем нюхает пчела? Кто ее знает. Но она летит на цветок, который пахнет.

Вот такой пчелой оказался Роман, подлетевший к Луизе по закону таинственной избирательности.

К его счастью, Луиза оказалась полнейшим антиподом его размагниченной жены. Обычное мужицкое вожделение, толкнувшее его постучаться к ней в номер, неожиданно для него увенчалось чувством долгожданного покоя.

Господи! Как же ему не хватало этой естественной потребности угнездить очумелую голову в ямке плеча очаровательной женщины и уснуть сладким сном мужика, достигшего… ну чего скрывать — полнейшего чувственного удовлетворения!

С горечью думал он о возвращении домой. Как ни крути, а придется сказать Луизе прощальное «пока!» и забыть волшебную зимнюю сказку. Так устроена жизнь. Она иногда подкидывает человеку прекрасные мгновения, чтобы ему было легче сносить осточертевшую серость повседневности.

Прощальный вечер проходил при свечах. На оконном стекле светились озаренные ими снежинки. Последний поцелуй, последние объятия…

Рано утром он был в Москве. Входная дверь за ним закрылась со стуком, каким ставят печать на заказном письме. Все. Снежной сказке конец.

В прихожей вместо жены его встретила мать. Сквозь сеть морщин, которую набрасывает на лицо несговорчивая старость, он заметил золотую рыбку волнения.

— Что, заключен Версальский мир? — удивился Горелов, знавший о напряженных отношениях между матерью и женой.

— Во-первых, здравствуй, а во-вторых, у меня для тебя есть потрясающая новость.

— Да? Какая?

— Твоя жена тебя бросила.

— Шутка, — отозвался Горелов, сбрасывая снятый с ноги тяжелый ботинок.

Он поднялся и остался доволен собственным отражением в зеркале: загорелое лицо, ярко блестевшие глаза цвета титанового крыла самолета. Лицо свидетельствовало, что на курорте он зря времени не терял.

Даже мать заметила в нем перемену.

— Ты хорошо выглядишь.

— И все-таки объясни, где жена?

— Она взяла свои вещи и уехала к матери.

— А Варвара знает? — нахмурился Роман.

— Нет. Я ничего не стала ей говорить.

— А Севка как этот номер воспринял?

— Спокойно. Я пока у вас поживу.

— Так я не понимаю, что случилось? С чего это Инга сбежала? И надолго ли?

— Спроси у нее. Мне лично кажется, что это обыкновенный спектакль, ей хочется, чтобы ты стал упрашивать ее вернуться домой.

Неприятно, конечно, когда нарушается привычный ритм жизни. Такого Роман не ожидал. Прикатив чемодан на роликах в свой кабинет, он уселся в кресло и включил компьютер. Он надеялся найти там письмо, но его не было. Зато рядом с монитором лежало обручальное кольцо жены. Вот интуиция! Как будто почувствовала измену.

Он со злостью расстегнул чемодан и стал выбрасывать из него свое барахло. Черт знает что! Его опередили! Ведь это он — он должен был первым снять свое кольцо! Он давно уже все обдумал, но не решался действовать.

— Кто теперь все это будет стирать? — трагическим голосом обратился он к груде грязных носков, маек, трусов и смятой горнолыжной амуниции. — Ведь мать не согласится…

* * *

Жанна Ивановна принадлежала к тому типу женщин, к которым более всего применимо понятие «самодостаточность». Ее родители, из крестьян, были участниками бушующих событий, когда громогласно звучали воинственные рыки: «Р-р-р!» («ревком», «агитпроп», «экспроприация» и прочее).

Когда «р-р-разгром» сменился на «роддом» и пришло время дать имя родившейся девочке, родители заглянули в р-р-революционные святцы, убедились, что такие популярные имена, как Инесса (Ар-р-рманд), Лариса (Р-р-рейснер), уже разобраны другими семьями, и нарекли ребенка Жанной в честь национальной героини Франции Жанны д’Арк.

Получив столь славное имя, Жанна подчинилась его боевому духу и почти всегда добивалась взятия своего Орлеана.

В годы войны она вместе с матерью бедствовала в эвакуации в небольшом заволжском городке. Это время запомнилось ей дымом буржуйки, которую топила мать, и красивым ледяным узором на стекле промерзавшего окна.

Первый бой за свои права она провела при поступлении на исторический факультет МГУ. Ей не хватило какого-то балла, но она добилась своего, просунув ногу в дверь кабинета декана факультета. Выслушав ее, он убедился, что отсутствие на истфаке этой энергичной девушки может обернуться большой потерей для всемирной истории. И она была зачислена.

А потом ей пришлось завоевывать женатого мужчину, которого она опрометчиво полюбила. К счастью, роман закончился разрывом, и она согласилась выйти замуж за хорошего человека, который тоже учился на истфаке, но годом старше. Семьи не получилось, но это отдельная история, и мы к ней еще вернемся. Оставшись в одиночестве с маленьким сыном на руках, Жанна посвятила себя модной в доперестроечные времена конкретной социологии.

Жизнь сопровождалась бесконечными боями — за ученую степень, за расположение начальства, за выход печатной продукции, за сохранение должности в условиях сменяющих друг друга слияний, разлияний, отпочкований и даже расформирований.

Борьба за место под солнцем научила ее проявлять гибкость, даже идти на компромиссы. Она ухитрялась держаться на плаву, добилась звания доктора наук и лишь в одном не стяжала успеха — в благополучии на личном фронте.

Когда ведущий специалист Бэлла Белкина с присущими ей уверенностью и апломбом заключила свое выступление скандальным афоризмом «Патриотизм — последнее прибежище негодяев», Жанна, в чьей крови заработал родительский ген, поднялась со своего места и заявила:

— Вы, Бэлла Марковна, намеренно извращаете основы нашей культуры и нравственности. Чем вам неугоден патриотизм, хотелось бы знать…

В ответ Белкина обвинила Жанну в недальновидности, архаизме, непонимании задач, которые волнуют общественность. И она победила, эта крикливая дама, чей заостренный нос был создан для того, чтобы вешать на него флюгер.

После увольнения Жанна перешла на работу в архивный институт, но пробыла там недолго. Ей просто захотелось удалиться от бушующего карнавала перемен, и она, переиначивая известные строчки «Век-волкодав», про себя повторяла: «Век-оборотень».

Впрочем, летопись жизни Жанны Ивановны настолько обширна, что нам придется не раз к ней возвращаться.

А пока вернемся к Роману, которого оставили над грудой вещей, выброшенных на пол из чемодана, еще хранившего запах гор.

Уход жены поставил его в тупик. Как же так? Он отказался от связи с женщиной, которая ему нравилась, ради семьи, а тут нате вам — полная неразбериха! Ну если так, он сейчас же позвонит Луизе и договорится о свидании. А жена… Сбежала — и хорошо. У него теперь есть право поступать по-своему. Конечно, придется поехать к теще, узнать, поговорить.

Тот, кто придумал слово «теща» — такое шипящее и пугающее — наверное, кое-что понимал. Горелов тещу боялся. Но как ни крути, придется ехать.

Приняв такое решение, он направился на кухню, чего-нибудь перехватить.

Холодильник встретил его обрадованным урчанием, как бы настраиваясь на роль собеседника. На фоне этого урчания рождались звуки: звяканье ложечек, журчание воды, стук крышек и дверец. Дом пытался с ним говорить на своем языке, и Горелов уловил в его голосе незнакомую надтреснутость.

Когда холодильник оборвал свое бормотанье, раздался телефонный звонок. В трубке послышался тенорок отца.

— Как мужчина, ты обязан быть особенно внимательным и чутким, ведь она страдает. Поезжай к ней, уговори ее вернуться.

— Хорошо, — сказал Горелов, заканчивая разговор. — Я поеду.

И подумал: «Явился как черт из табакерки». Он заварил чай, намазал хлеб медом и уселся за стол. Снова звонок. В ухо Романа ударил пронзительный голос Алины, подруги и коллеги жены по травмпункту.

— Хорошо, что я тебя застала. Инга в ужасном состоянии. Я была у нее. Она говорит, что покончит с собой. Понимаешь?

— Это все бредни, — небрежно проговорил Горелов. — Ей надо успокоиться.

— Ты чудовище! Человек одной ногой в могиле, а ты посмеиваешься…

— Она сама ушла. Тоже мне бедная Лиза нашлась…

— Зачем ты кривляешься? Неужели ты не понимаешь, что ее надо спасать! Ведь она мать твоих детей! Ты не забыл об этом?

— Прекрасно помню. Только не надо мне угрожать.

— Поезжай к ней немедленно! — перебила его Алина. В трубке послышались короткие гудки.

* * *

Теща Горелова Таисия Николаевна жила буквально у черта на рогах — в районе с одноименным названием Чертаново. Ох уж эти спальные районы! Однотипные дома без малейшего намека на своеобразие или историческую подноготную. Зелень вокруг — как компенсация за убогость «архитектуры», печать третьесортности — даже в лицах прохожих. Отыскав по памяти типовую девятиэтажку с разнокалиберным застеклением лоджий, Горелов поднялся в тесном (на одного пассажира) лифте на четвертый этаж и позвонил.

В былые времена теща Горелова Таисия Николаевна не пропускала случая, чтобы не поведать о том, как будучи симпатичной девушкой (объем талии — шестьдесят два), сопровождала самого Ива Монтана в ознакомительной прогулке по Москве. О том, что во время этого «вояжа» прославленный певец устремлял свой насмешливый взгляд на дамские панталоны с начесом сиреневого цвета, выставленные на прилавках ГУМа (и попавшие впоследствии на организованную им в Париже выставку под названием «Во что одеваются советские женщины»), она, конечно, не распространялась. Но в этот раз разговора о Монтане не случилось.

— Я вас не пущу! — заявила теща, перегородив ему дорогу своим необъятным телом.

Горелов молча смотрел на большие, свисающие чуть не до живота тещины груди, прикрытые расходящимися полами домашнего халата, на ее взлохмаченные, забывшие о бигуди волосы и вдруг заметил в ее руке прихватку для сковороды. Видимо, первое, что попалось на кухне.

Уловив взгляд Горелова, направленный на прихватку, милая женщина дала пояснения по поводу этого предмета:

— А это… Вы не думайте, не для битья. — Она глуповато хмыкнула. — А просто когда вы постучали, я собиралась ее убрать, да так и пошла к дверям.

— С чего вы взяли? Я и не думал. Вы лучше объясните, что произошло.

Таисия Николаевна махнула свободной рукой.

— Сами разбирайтесь, не маленькие. Пойдемте.

Она увела Горелова на крохотную кухню и, заняв своими габаритами ровно половину метража, заговорила о депрессивном состоянии дочери.

— Я, конечно, людям не судья. — Руки передвигают чашку. — Но с вашей стороны бессердечно. — Чашка вертится вокруг своей оси. — И я бы сказала больше. Ей нужна помощь. А кто может помочь? Тот, кто допустил, стал причиной.

Рука потянулась к подбородку и подперла левую сторону лица горестным жестом страдалицы.

— Мне надо с ней поговорить, — прервал тещу (боже, она действительно теща!) Горелов.

Из дальней комнаты послышались сдавленные рыдания. Горелов отстранил тещу и через мгновение оказался возле жены. Она лежала на узком диване, покрытом свисающим с потолка ковром, ее вытянутое тело пряталось под детским байковым одеялом, сбереженным от колясочного приданого, но ничего детского в лице жены не было, скорее наоборот: оно было стянуто бледностью.

Горелов подтащил к тахте стул и уселся с видом здорового человека, пришедшего навестить больную.

— Ну, и что все это значит? — произнес он строгим голосом, не допуская всяких там мерехлюндий.

— А что? Я не имею права пожить у мамы?

— А кольцо, брошенное тобой, что означает?

Инга приподнялась и прислонилась головой к ковру, спускавшемуся с потолка.

— Наверное, ты сам все понимаешь…

— Нет уж, объясни…

(Голос приобрел учительскую интонацию.)

— Ты меня не любишь, — спокойно сказала Инга. — Наши отношения зашли в тупик.

Горелов поежился. Он догадывался, о чем говорила жена. В такой ситуации ему следовало бы встать, подойти к жене и крепко ее обнять, бормоча разный бред и утешая ее, как ребенка. Но он не двигался с места и не мог преодолеть своей окаменелости. С ним недавно что-то произошло — да-да, там, в горах — и все стало не так.

Инга вдруг пискнула и залилась слезами.

— Со мной такое произошло! Я проиграла пятьсот долларов! Ты понимаешь?

— Час от часу не легче. Как проиграла? Где?

— Около метро, одна девушка и парень, — всхлип, — вертели стаканы и просили угадать, где деньги.

— А-а, наперсточники! Где была твоя голова?

Тут наконец Горелов встал и заходил взад-вперед, ероша ладонями свои худеющие власы.

— Не знаю, почему я отдала сначала сто долларов, а рядом мужик стоял и подзуживал: «Давай еще, обязательно выиграешь». Так и улетели мои доллары вместе с этой парочкой, а я им вслед орала: «Отдайте мои деньги!»

— Щас! Каждый дурак знает, что на деньги играть нельзя…

— Я тоже знала! Но эти стаканчики… Ничего проще угадать…

Инга упала головой на подушку и зарыдала еще громче.

Да-а… Стаканчики. С перевернутым дном… Он все-таки подошел и тронул жену за плечо.

— Ты-то хоть не переворачивай все вверх дном.

Она опять села, прижавшись к ковру, и Горелов, взглянув на заплаканное лицо, ощутил неожиданную жалость к своей сумасбродной жене.

— В общем, — сказал он деловито, небрежно погладив ее по голове, как обиженного ребенка, — собирайся, поедем домой.

Инга замотала головой и, сцепив руки, которыми только что теребила одеяльце, твердо заявила:

— Не поеду.

Обрадованный (втайне!) Горелов походил взад-вперед, потом достал из бокового кармана пять валютных купюр и положил на журнальный столик.

— Когда созреешь, дай знать.

Беглый, ни к чему не обязывающий поцелуй, «До свидания, Таисия Николаевна» — и был таков.

В машине он включил музыку и под звуки джазовой дроби попытался отогнать бледное лицо жены, как отодвигают мешающую в дверях занавеску. Он увидел другую Ингу, совсем не похожую на ту, с которой он промучился много лет. Вот что делают с мужчиной женские слезы.

Она принадлежала к поколению «восьмидесятниц», чьи взгляды формировались под влиянием моды. Не желая прослыть заурядной, она хваталась за все, о чем говорила, куда ходила и что читала окружающая ее интеллигентная публика. Ее терзало отсутствие доступа к творцам высокого искусства, и желая каким-то образом к ним приобщиться, она посещала художественные и литературные салоны, была в курсе всех журнальных новинок и премьер, наивно полагая, что «тусовочная» жизнь духовно ее обогащает.

С течением времени Горелову все это стало надоедать. Надоело выслушивать ее разговоры об увиденном и услышанном, надоело спать с женщиной, не приносящей ему удовлетворения.

Он, конечно, свалял дурака, женившись на Инге. Началось все на Грушинском фестивале авторской песни, проходящем по традиции на лоне природы. Ему, бородатому гитаристу, бренчавшему модные в то время песенки Визбора, польстило внимание девушки из соседней палатки, бросавшей на него робкие взгляды.

Знакомство продолжилось в Москве, но как это часто бывает, принесло некоторый оттенок разочарования. Москва, как жестокий судья, безжалостно снимает с «пасторальных» приключений налет романтизма, который питается красотой природы и ухмыляющейся в небе луной.

Когда он увидел Ингу в ее будничном облике, вдали от палаток, гитар и всеобщего одушевления, его охватило смущение. Она показалась ему серой, как бетонные стены города, как пыльный асфальт и клубы выхлопных газов машин. Они куда-то шли, и в мозгу Романа стучал неотвязчивый вопрос: к чему все это?

Ему было совсем неинтересно с ней. Но она проявила настойчивость и предложила ему поехать в Крым с группой институтских скалолазов. Ну а дальше все произошло помимо его воли.

Как многие девушки, боящиеся не успеть выйти замуж, Инга воспользовалась проверенным методом «охмурения» порядочных парней, и Роман забегал по лабораториям с пробиркой в руках, содержимое которой бесстрастно подтвердило: да.

Как порядочный человек, он женился. А отрезвев, понял, что совершил неустранимую ошибку

Он понимал: надо терпеть ради детей и сохранения видимости семьи. Он терпел. Много лет терпел. И вот теперь его терпение лопнуло. Он хочет познать счастье в любви. Он имеет на это право!

* * *

Красный трамвай из трех вагонов медленно и бесшумно скользил по зеленой траве. Как бывает во сне, он беспрепятственно очутился внутри вагона… На лавках, обитых МПС-овской вагонкой, сидели разные, плоховато одетые люди, кто с тюками и узлами, кто с детьми на руках. Горелов шел по рядам, оглядывая пассажиров, и видел, что свободного места для него нет. И вдруг молодая женщина, похожая на Луизу, взяла к себе на колени ребенка и сказала:

— Садитесь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.