электронная
200
печатная A5
488
18+
Тринадцатый отдел

Бесплатный фрагмент - Тринадцатый отдел

Книга вторая: Заклинатель змей


5
Объем:
284 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-9452-2
электронная
от 200
печатная A5
от 488

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 0

Нулевой (Двадцать второй) Аркан — Шут (Безумец)

Приемная комиссия

военно-дипломатической

академии ГРУ Генштаба.

Сентябрь 1995 г., Москва.

В юности Феликс Георгиевич Астахов не задумы­вался о столь эфемерной вещи, как судьба, однако вскоре эта сомнительная субстанция в довольно гру­бой форме напомнила ему о себе, когда его, перспек­тивного студента медицинского вуза, взяли «с полич­ным» прямо на месте преступления — на рос­кошном диване профессора сравнительной анатомии, решив­шего дать лучшему из своих учеников несколько практических, так сказать, уроков этой самой анато­мии. Профессор отправился в места не столь отда­ленные по печально известной 121-й статье, а Феликсу предложили альтернативу — поста­вить пагуб­ные свои наклонности на службу советскому государству. Феликс принял свою судьбу, и та в отве­т проявила благосклонность, за несколько лет сделав его лучшим из агентов «постельной разведки». Стройный миловидный юноша с легкостью втирался в доверие к нужным людям, выведывал информацию, собирал компроматы, а нередко и создавал их. Не один видный политический деятель внезапно менял свои решения, обнаружив у себя в столе пакет с фото­графиями весьма откровенного свойства, напо­минавших о бурно проведенных выходных. Феликс рисовал у себя над кроватью звездочки, отмечая успеш­ный исход каждого дела. Если удавалось соблаз­нить натурала, звезда рисовалась особенно крупной и с красной окантовкой. «Все мы нормаль­ные… до какого-то момента», — говорил он по этому поводу коллегам и со значением ухмылялся. Феликс быстро понял — гомосексуализм в его родной стране не то чтобы преследуется… скорее, является допол­нительным рычагом давления и управления. Если чело­век знает, что на него заведено определенное «досье», он становится на удивление лоялен и покла­дист. Кроме того, чем строже что-то запрещается наро­ду, тем больше процветает сей порок в правящих кругах. Та же самая история, как он выяснил чуть позже, была и с оккультизмом. С эзотерическими кружками он столкнулся, обрабатывая очередного «клиента», выясняя его круг знакомств и интересов. Честно доложив начальству о найденном «гнезде мракобесия», он был очень удивлен, когда узнал, что за сетью подобных обществ давно присматривают, большая часть из них известна спецслужбам, а кое-где есть и внедренные агенты. Парень заинтересо­вался темой, но ему мягко намекнули, что его работа — в иной сфере. На память об этой операции ему оста­лась колода карт Таро, нарисованная его «объек­том» — тот был, помимо прочего, художником-самоучкой с весьма своеобразным стилем. Изучив все доступные материалы по Таро, Феликс был пора­жен изяществом системы символов, скрывавшейся за набором картинок. Как сообщал «Большой спра­вочник атеиста», известные нам игральные карты представляют собой урезанную версию полной коло­ды Таро, берущей свое начало едва ли не в древнем Египте. Всем компетентным лицам было известно, что под видом таких вот «справочников атеизма» — врага, мол, надо знать в лицо — эзотерики-дисси­денты пропихивают в печать вполне реальные мате­риалы, распространяя свои учения, так что над прочитанным стоило задуматься. Феликс попробовал гадать, и у него выходило на удивление успешно — настолько, что поползли слухи — мол, Феликс на своих картах просчитывает исход любой операции точнее, чем штабные теоретики. Сначала ему вле­пили выговор от начальства, а потом вдруг посту­пило предложение от смежного ведомства о переводе с повышением. Феликс мало что понимал в заку­лисных интригах спецслужб, только знал, что есть среди них определенная конкуренция, хоть и служат они, казалось бы, единым целям. Для него это предложение значило одно — наконец-то к нему будут относиться серьезно, не вешая ярлыков вроде «постель­ной разведки». Судьба в очередной раз улыбнулась ему, будто вспомнив, что означает на древнем языке его имя.

Так Феликс впервые услышал термины «сенс» и «оператор». Позднее, закончив-таки свой меди­цинский, он защитил блестящую диссертацию, пред­ложив способ определения спецификации по характерным особенностям энцефалограммы. За­щита, конечно, была закрытой — информацией та­кого уровня не делятся с научным сообществом. Сам Феликс, безусловно, относился к сенсам. Способ вос­приятия у него был своеобразный — все ситуации он представлял себе в виде раскладов Таро. Потре­панная колода давно канула в Лету, но он больше и не нуждался в раскрашенных картонках — образы возникали прямо в сознании. Прямой работе с энер­гетическими потоками он выучился гораздо позже.

Феликс многое пережил, и теперь справедливо пола­гал, что может многое себе позволить. Особенно сейчас, когда все катилось к чертям. Страна разва­лена, армия увязла в бессмысленной войне, из раз­ведки народ разбегается то в криминал, то в бизнес, хотя, по нынешним временам, сложно провести грань между тем и другим… Феликс никогда не был упер­тым патриотом, но предпочел бы оставаться неже­ланным пасынком великой империи, чем стервят­ником на ее руинах. Народ упивался вседоз­во­ленностью, вот и по 121-й уже никого не сажают, и Боря Моисеев пляшет на главных площадках страны, а уже мертвый, но еще популярный забугорный пе­вец Кобейн хрипит из каждого второго магнитофона «Изнасилуй меня, друг мой…» Словно стремясь до­вести абсурд окружающей реальности до предела, быть может, в робкой надежде, что реальность этого не выдержит — Феликс безбожно эпатировал пуб­лику, то появляясь с накрашенными глазами, то шле­пая по заднице молоденьких парнишек в коридорах… Он стал говорить с нарочитой манер­ностью, курить длинные «дамские» сигареты и рассуж­дать о вкладе геев в мировую культуру. Еще он начал пить — в том был его личный декаданс, русский вариант, без абсента и кокаина, дешево и эффективно. Все это было… забавно.

«Предсмертный бенефис стареющего шута, хло­пайте, хлопайте же!» — кричал он, залезая на стол на очередном «корпоративном празднике». Объективно говоря, не так уж он был и стар, скорее, едва пере­валил за границу «среднего возраста», но чувствовал себя в эти дни дряхлым стариком, который смотрит по сторонам и не узнает окружающий мир — так он изменился.

На внеочередное заседание приемной комиссии, созванное ради одного-единственного претендента, Феликс этим утром просто опоздал. Причина у него была самая уважительная — он полировал ногти. Если учесть, что делал он это с жесточайшего похме­лья, можно понять, почему заседание началось на полтора часа позже назначенного.

— Какие люди, и ведь еще не вечер! А вы, милей­ший Феликс Георгиевич, ничего подозрительного у ворот не заметили? — протянула своим томным голос­ком единственная дама в комиссии — Вален­тина Николаевна, классическая разведчица старой школы, в свои почтенные годы сохранившая небы­валую остроту ума и такую же язвительность.

— Нет, ma chère, ничего не заметил, ибо шел чере­з задний ход. Судьба у меня такая, вся жизнь через этот самый задний ход, — в тон ей ответил Феликс, усаживаясь за стол. — И что же там у ворот такое происходит?

— Там расположился взвод спецназа, — ответил ему мужчина с бородкой, кажется, Борис — Феликс в последнее время не утруждал себя запоминанием имен. — Причем выглядит это так, будто они гото­вятся к длительной осаде здания. Не знаете, может, в стране очередной переворот? Я уже ничему не удивляюсь…

— А спецназ-то наш? — поинтересовался Феликс, и когда ему никто не ответил, со вздохом потопал к окну.

У ворот действительно сидели внушительные ре­бята в камуфляже, но насчет «осады здания» его кол­лега-паникер явно погорячился. В данный момент, например, бойцы жарили сосиски на принесенной с собой горелке. Феликс искренне умилился этому зре­лищу — надо же, какие культурные, даже забор на дрова не разобрали.

— Наш, — заключил он, разглядев нашивки на форме. — Причем «Ящеры», ну ничего себе дела проис­ходят! Ладно, с этим разберемся опосля. Где там наш, эээ, абитуриент?

— В коридоре сидит, — сообщила Валентина. — Терпеливый молодой человек. Может, сначала с лич­ным делом ознакомитесь? Папка на столе…

— Я-то ознакомлюсь, — вздохнул Феликс. — Только вы ведь не хуже меня понимаете, что выби­рать нам не приходится. Надеюсь, все в курсе, что этого юношу мы берем без обсуждения? Не те вре­мена, чтобы кадрами разбрасываться.

— В курсе, — кивнул Борис. — Я так подозреваю, он и сам это понимает.

— Интересно, а он понимает, что мы понимаем, что он в курсе насчет того, что мы в курсе? — задум­чиво сказал Феликс, открывая папку.

— Феликс. У меня от вас голова болит, совесть имейте, — пожаловалась Валентина.

— Дык я ее и так каждый день, mon cher, и в хвост и в гриву, как говорится… Так, значит, оператор высо­кого класса, старший лейтенант, командовал спецоперацией в Чечне… ну и чему мы его тут учить будем, интересно?

— Зачем нам его учить, — поморщился Борис. — Мы ему бумажку через полгода выдадим, и пусть рабо­тает. Его пытались списать по здоровью. Так он документы подал на переквалификацию. Родина, гово­рит, без меня пропадет…

— Забавный юноша, — хмыкнул Феликс, хоть и видел из личного дела, что «юноше» уже тридцатник стукнул. — Ну ладно, зовите его, посмотрим…

«Не только забавный, но еще и красивый», — мыс­ленно отметил Феликс минуту спустя.

— М-да, — сказал он, уткнувшись на всякий слу­чай в бумаги. — Так что у вас за проблемы со здо­ровьем, товарищ Рогозин?

— Близорукость, — ответил «абитуриент», быстро глянув на Феликса. — Причины не установлены… веро­ятно, психофизического генеза.

— Сильная? — поинтересовалась Валентина. Во­прос, конечно, был странным, учитывая, что перед ней как раз лежало заключение медкомиссии.

— В основном минус шесть.

— Это как это «в основном»? — удивленно спро­сил Феликс.

— Иногда меньше. Значения меняются, зрение скачет. Иногда к норме возвращается.

— М-да, — снова сказал Феликс. — Ну, вы не пере­живайте… Игорь. Очки вам очень идут.

— Спасибо, — ровным тоном ответил тот. Феликс удивленно вздернул бровь — обычно на такие реп­лики люди реагируют хотя бы смущением.

Пока прочие члены комиссии изощрялись в бессмыс­ленных вопросах, Феликс попытался «про­щупать» кандидата в разведчики на энергетическом уровне. Обнаружил неплохие «щиты», похвалил его мысленно, но все же копнул глубже… и удивился. Что-то было в этом человеке… какой-то внутренний надлом, след пережитой драмы такого масштаба, что после нее впору отречься от всего мирского и уйти в монастырь. Так бывает — кого-то жизнь учит мягко, а кого-то безжалостно сбрасывает в пропасть, чтобы заставить научиться летать. Второе, конечно, полез­ней для духовного развития, только бывает очень больно порой.

— Скажите мне, Игорь, — спросил он, глядя вни­мательно на собеседника, — в чем ваша драма? Про­блема ваша в чем? Я вижу, что-то ранило вас очень глубоко.

— Проблема… проблема у меня та же, что и у вас, — совершенно нейтральным тоном ответил Игорь, и Феликс чуть со стула не свалился. У нас, конечно, гласность и перестройка, но все-таки! Ну, нельзя же так… откровенно…

— У меня-а? — переспросил он, манерным жестом приложив руку к груди, в лучших традициях Бори Моисеева. Мол, посмотри, мальчик, с кем себя срав­нил, не страшно-то?

— У вас у всех, — ответил Игорь, широким жестом обведя аудиторию. — У всего разумного челове­чества. Проблема моя в том, что жизнь коротка, а реаль­ность огромна и непознаваема материальными средствами.

В обалделом молчании кто-то неожиданно громко зашуршал бумагами — наверное, захотелось пере­читать заключение психиатра на медкомиссии.

«Хорош, — отметил Феликс, невольно улыбаясь. — Экзистенциальная драма, понимаешь…»

И, словно дождавшись, наконец, идеального мо­мента, за окном нестройный хор десятка здоровых мужских глоток вдруг грянул лихую казачью песню. Что-то там про поле и атамана на верном коне.

Кажется, комиссия окончательно перестала пони­мать, на каком она свете находится.

— Эт-то что такое? — наконец выдавила из себя Валентина Николаевна.

— Это мои бойцы, — улыбнулся Игорь. — Бывшие, то есть… я ведь уже формально не в отряде. Пришли поддержать, так сказать… Вы их извините, они за меня переживают…

— Так, — сказал Борис, нервно перебирая бумаги перед собой. — Пять минут назад вы говорили, что оцениваете свои организаторские способности выше среднего? Так вот… организуйте их, сейчас же! Проде­монстрируйте, так сказать, способности! Чтобы этого безобразия не было!

— Будет сделано, — все еще улыбаясь, Игорь подо­шел к окну.

— Взвод! — проорал он. — Вы охренели так фальшивить! Припев там вообще в квинту поется! Миша, ты начинай с ре-диез первой октавы, понятно? А ты, ты и ты постарайтесь попасть в унисон, что за безобразие?

Тихо постанывая от смеха, Феликс уткнулся лбом в папку с бумагами.

— Кажется, мальчик ошибся адресом, ему надо было в настоящую консерваторию документы пода­вать, — тоже рассмеявшись, резюмировала Валентина Николаевна. Она явно вспомнила сейчас, что в на­роде Академию ГРУ зовут «консерваторией», из-за старой, давно раскрытой конспиративной «легенды».

— Неважно… мы его берем, однозначно, — сказал Феликс, отсмеявшись.

Перед его внутренним взором с утра болталась карта Таро — двадцать второй, или нулевой из стар­ших арканов — Шут. Хотя было и более радикальное название — Дурак, и более лиричное — Безумец. Только теперь он понял, к чему был этот знак.

Несмотря на название, трактовка карты довольно серьезна. Шут смеется, как дитя, потому что познал мелочную и иллюзорную суть всех этих «взрослых» игр в политику и войну. Он безумен, потому что ви­дел бездны, не предназначенные для человеческих глаз. Он танцует на краю пропасти, не замечая, что на дне ее притаился страшный зверь, только и ждущий, когда он оступится. В классической трактовке Таро в нижней части этой карты рисуют крокодила, однако на тех картах, что когда-то увидел Феликс, на дне пропасти кольцом свернулся гигантский змей.

Глава 1

Восьмой Аркан — Правосудие

Участковый уполномоченный младший лейтенант Константин Миронов мрачно смотрел на бутылку водки. Предмет этот представлялся ему ныне чем-то наподобие яблока греха, любезно предложенного змеем. Змеи, опять эти змеи… «Не хочу в твое Гадю­кино! — кричала Оксана, швыряя в стену вазочками с комода. Вазочки были из „Икеи“, уродливый пласти­ковый ширпотреб кислотных цветов, поэтому разби­ваться и не думали. — Не хочу в деревню!» — «Это не деревня, а поселок городского типа под названием Змиевский, неужели так сложно запомнить», — хмуро отвечал Костя, уже предчувствуя, чем закончится этот разговор. Предчувствие не обмануло — молодая жена собрала вещи и ушла к маме. Оно и правильно, куда ее, такую лощеную городскую девицу — в де­ревню? Ну, в поселок городского типа, невелика раз­ница, на самом деле. А у Кости выбора не было. То есть выбор был — давно, больше года назад. Когда он отказался подписать сфабрикованный протокол. И потом, когда задержал хулигана, игнорируя вопли напарника: «Ты сдурел, ты знаешь, чей он сын?!» И потом — когда позволил себе быть откровенным в приватном разговоре, нелестно отозвался о собст­венном начальстве. И вот — поздравляем с повы­шением, добро пожаловать в Гадюкино.

Бутылку водки ему недавно припер местный му­жик с каноничным отчеством-кличкой Петрович — в благодарность, после того как Костя, используя все свои познания в современных методах кримина­листики, нашел его заблудившуюся козу. Тот отка­зываться не стал, понимая, что нарушит тем самым местные обычаи. Запер за мужиком дверь и впервые за многие годы чуть было не расплакался, как ребе­нок. Принципиально непьющему участковому сейчас очень хотелось употребить подарок по назначению, но он сдержал себя. Ему показалось, что это было бы актом окончательного примирения с ситуацией. Стоит отхлебнуть этой мертвой водицы — и превра­тишься тотчас в одно из этих зомбиподобных су­ществ, что бродят по утрам вокруг сельпо, сольешься, так сказать, с обстановкой.

Это только в рекламных роликах существуют уютные пасторальные деревеньки, утопающие в зе­лени. Ну, или, может быть, где-нибудь в Швейцарии еще, на родине известных шоколадок. А здесь же… даже зимы нормальной, со снегом, хоть как-то при­крывшим бы неприглядную серость вокруг — не дож­дешься. Хотя местные обещали, что к февралю непременно будут сугробы. А пока что — под ногами хлюпала грязно-серая каша, да и с неба несло мокрую холодную дрянь, которую ни снегом, ни дождем не назовешь. Вот и сейчас за окном творилось такое, что выходить не хотелось совершенно, и участковый ре­шил, что так и заночует на рабочем месте. Не в пер­вый раз, в общем-то, не привыкать. Он растянулся на диванчике «для посетителей», гипнотизируя взгля­дом стоящую на шкафу бутылку. «Надо бы убрать, чего она торчит на видном месте…» — пришла вялая мысль. Со вздохом Костя встал, переставил бутылку в шкаф, вынул оттуда вместо нее стопку журналов «Рукодельница». Неизвестно, какими судьбами зане­сло эту макулатуру в милицейский участок, но после обнаружения эти журналы стали главными сокро­вищами нового участкового. Все дело в том, что на последних трех страницах каждого номера были схемы для создания бумажных фигурок-оригами. Костя сам от себя не ожидал, что так быстро увле­чется этим древним японским искусством. Плавное сгибание листов бумаги было неким медитативным занятием, где процесс не менее важен, чем результат. К тому же это здорово помогало не сойти с ума в беспросветной скуке бытия сельского участкового. Миронов не спешил, растягивая удовольствие, ибо понимал, что однажды картинки с оригами закон­чатся, и тогда есть опасность, что он переключится на первые страницы тех же журналов — со схемами для вязания.

Сегодня он выбрал своей задачей сложную фигуру — «цветок гладиолуса». Внимательно рассмотрев все изгибы лепестков, он вытянул из лотка допотопного принтера чистый лист и принялся за работу. Однако стоило участковому только более-менее придать фи­гуре необходимую форму, как на крыльце раздался торопливый топот ног, а затем в дверь постучали. Открывая неожиданному визитеру, Миронов недо­уменно хмурился — все-таки дело близилось к полу­ночи, кого могло принести в такой час? Разве что, случилось что-то серьезное… в первый раз за всю его блистательную карьеру в Гадюкино, тьфу ты, в Змиев­ском то есть.

Однако при виде посетителя гримаса на Костином лице немедленно трансформировалась в участливую улыбку. Это была Ира, Иринушка, как ее ласково назы­вали в поселке. Учительница младших классов, ангельского вида светловолосое создание, точно сошед­шее с картины Васильева или еще какого худож­ника — «славянофила». Осенью она умудрилась забеременеть неизвестно от кого, и по поводу этого события в поселке ходили самые дикие слухи, однако даже это, по мнению участкового, не бросало тени на ее светлый образ — известное дело, развлекся какой-нибудь приезжий, да и свинтил об­ратно в город, к законной супруге под крыло. Кроме того, Иринушка была из тех редких женщин, кому беременность к лицу. Походка ее приобрела вели­чавую плавность, глаза будто бы стали сиять неким внутренним спокойным светом. В общем, рад был Костя ее видеть, что уж там.

— Вечер добрый! Какими судьбами… в такой час? — поинтересовался он, помогая учительнице скинуть куртку. «И куда она таскается в такую погоду и такой час, беременная, неужто больше некого было ко мне послать?»

— Вы извините, я… не сказать, чтоб по делу, — забормотала та, опустив глаза. — Там вьюга такая… а мне мерещится, блазнится все, точно ходит кто-то под окнами… страшно одной. А у вас свет горел…

— Ничего-ничего, — успокаивающе улыбнулся Костя. — Вы проходите, сейчас вот чаю сделаю… А что же, к вам никто не заходит, не помогает? Тяжело одной в таком положении.

— Да раньше… Ольга Митрофановна заходила, — поведала Иринушка, неловко кутаясь в вязаную шаль. — Из школы… а теперь вот как-то…

Пока участковый возился с чайником, она мол­чала, а потом сказала вдруг более решительно:

— Не водятся со мной теперь местные. Осуж­дают…

— Да за что осуждать-то? — искренне возмутился Миронов. Женщина виновато пожала плечами.

— За то, что на парня того… заявлять не стала, принуждать. А мне что, мне совестно, он молодой совсем, а тут такое ярмо на всю жизнь…

— Если совершеннолетний, за все должен отве­чать! — решительно сказал Костя. Подозрения его, в общем-то, оправдывались. — Погодите. А почему заяв­лять-то? В смысле, алименты чтоб назначить, в судебном порядке?

— Да не… — Ирина замялась. — Просто он это… ну… согласия-то моего не спрашивал.

Отведенный взгляд и прикушенная невольно губа женщины рассказали милиционеру больше, чем слова.

— Нет, погодите! — Костя аж вскинулся. — Вас что, изнасиловали? И вы не заявили?!

— Вот, и вы туда же… — беспомощно прошеп­тала учительница. Парень торопливо накрыл ее ла­донь своей, успокаивая.

— Нет-нет, что вы, я не осуждаю, я… не понимаю просто.

— Он же молодой, — тихо стала объяснять Ири­нушка. — Горячий еще, гормоны играют… головой не подумал… А мне что, мне ребеночек в радость. Женихов как-то все равно не было…

— Но он же… был… жесток с вами? — Костя по­нял, что ужасно стесняется спрашивать подобное у этой тихой, почти святой в его глазах женщины. А ведь вроде бывал и на допросах, и на задержаниях, всякого насмотрелся и наслушался.

— Ну, как… да не очень… — учительница тоже смутилась, затеребила подол длинной юбки. — Я отле­жалась, пару деньков всего, да на работу пошла…

«Пару деньков отлежалась. О, господи».

— Нет, так нельзя, — пробормотал Костя. — А если он еще на кого нападет? А если это маньяк буду­щий, личность, патологически склонная к наси­лию? Сейчас доказали вот — это врожденное, никак не перевоспитаешь…

— А я думаю, каждого перевоспитать можно, только терпение нужно для этого, — улыбнулась Ирина ангельской своей улыбкой. — Да и стыдно мне было с таким в милицию идти, если честно… про­шлый-то участковый, что до вас был, знаете, он та­кой…. Нетактичный был человек.

— Да уж, наслышан, — мрачно кивнул Миронов.

— И потом, уехал-то паренек этот… Он тут на практике был, что ли, с археологами, копали черепки какие-то. Летом был, а в сентябре и уехал. Что его теперь искать-то…

Ситуация действительно была тупиковой — те­перь, почти что через пять месяцев, факт изнаси­лования не докажешь. Разве что, когда ребенок родится, подать на установление отцовства…

— Да мне и не тяжело, в общем-то, — с улыбкой продолжила Ирина. — Вот только боязно… давеча пауки как из стен побегут, я уж кричу, на стул запры­гиваю, а вокруг и нет ничего… Врач говорит, бывает так от токсикоза, в голове мутится…

Костя про такие жесткие галлюцинации от токси­коза никогда не слышал, но экспертом себя в этой области не считал, так что промолчал.

— А к колодцу пойду — за мной будто из кустов глаза следят, — продолжала учительница. — И сего­дня вот… все за окном что-то кажется.

— Вот что, вы тут и заночуйте, — решительно ска­зал Миронов. — Я вам на диване постелю.

— Ой, а вы как же? — всплеснула руками жен­щина, но видно было, что предложение ее обра­довало.

— А я… на стульях, — участковый смутился, но тут же нашел решение. — Три стула сдвину и лягу. И вообще, я могу и не спать, завтра выходной, ото­сплюсь… А вы ложитесь, поздно ведь уже.

Устроив гостью на диване, Костя потушил свет, чтоб ей не мешать, и уселся к выключенному служеб­ному компьютеру, задумчиво постукивая пальцами по столешнице.

«Надо хоть врачу сказать, пусть медсестру какую к ней приставит, что ли… Все равно им тут делать нечего, целыми днями с бабками лясы точат. Вален­тин мужик неплохой, должен понять… Надо же… пауки ей мерещатся».

Участковый передернул плечами. Он, конечно, пауков не боялся, но вполне представлял, каково одинокой, слабой женщине сражаться со своими страхами. Чего уж там… и здоровым мужикам бы­вает страшно порой. Просто страшно повернуться и глянуть в темный угол… в котором что-то шевель­нулось, будто быстрая тень промелькнула. Вот как сейчас, например.

Костя повернулся, недоуменно уставившись в угол комнаты. Показалось? Вот еще чего не хватало, са­мому начать от каждой тени шарахаться… Пошарив в столе, он нашел огарок свечи — обрывы проводов тут редкостью не были, приходилось и при свечах сидеть. Робкий язычок живого пламени сразу придал атмосфере уюта. Женщина на диване дышала ровно, размеренно, и Костя тоже успокоился. Взял в руки свой недоделанный «цветок гладиолуса», начал вер­теть его…

Что-то стукнуло в окно — словно камнем кинули, звякнуло коротко и злобно. Миронов вскинулся, рука потянулась к висящей на стуле кобуре. «Может, еще посетитель? Еще кому-то не спится в ненастную ночь…»

Вытащив все-таки на всякий случай пистолет, он быстро подошел к двери, распахнул ее, выглянув на крыльцо, и невольно сжался от порыва холодного ветра, швырнувшего в лицо пригоршню мокрого снега. Улица, на первый взгляд, была пустынной… и окна все темные, и следов нигде нет…

— Товарищ милиционер, — тихо позвал его жен­ский голос из комнаты. Костя поспешно захлопнул дверь, смутившись — о том, что гостья замерзнет при открытых-то дверях, он и не подумал.

Но Ирина вовсе не о сквозняке сейчас заботилась. Поджав под себя ноги, она сидела на диване и мелко тряслась. Голос ее был тихим не спросонья — ско­рей, от испуга.

— Там… — прошептала она, указывая в угол ком­наты. Участковый взглянул туда… Что-то действи­тельно копошилось во мраке, что-то мелкое и отвратительное, плавно перетекающее по полу, точно… змея? Он щелкнул выключателем, и увидел целый клубок гладких, блестяще-черных змей, копошив­шийся в углу.

Ирина закричала, но тут же оборвала себя, прижав ладони ко рту.

— Вы не волнуйтесь, вам вредно волноваться… — пробормотал Костя, лихорадочно соображая, что же делать. О змеях он знал только одно — что они, ка­жется, кидаются только на движущиеся объекты, по­этому замер в дверях. Стрелять в них, что ли? Только женщину сильнее напугаешь…

— Надо их ведром накрыть, вот что, — пробор­мотал он, оглядываясь. Где-то ведь точно оно было, дурацкое такое, розовое…

Ирина снова закричала. Теперь ее взгляд был направ­лен к другой стене — где, блестя отврати­тельными телами, выползали из вентиляционной решетки точно такие же твари.

— Они везде…

— Так, — сказал Костя, хватая с вешалки обе куртки. — Идите сюда, быстро!

— Я не могу… они на полу…

Пол и вправду стремительно покрывался змеи­ными телами. Твари будто целенаправленно ползли к женщине, окружая диван.

Стиснув зубы, Миронов осторожно шагнул впе­ред. Потом — еще раз. Дальше нужно было идти по змеям.

«Хоть бы знать, это гадюки, или, может… ужи? — растерянно подумал парень. — Вроде у гадюк два пятнышка на голове… или одно… а, черт с вами со всеми».

Он попытался поставить ногу так, чтобы не задеть голову какой-нибудь змеи, раздвигая их хвосты… нога вдруг не встретила никакого сопротивления. Удивленно хмыкнув, Костя уже решительнее насту­пил на пол. Нога словно проходила сквозь плоть зага­дочных тварей. Осторожно, словно по топкому болоту, он добрался до дивана.

— Ой, Костя… они исчезают, — как-то смущенно выдохнула учительница. Кажется, она впервые на­звала участкового по имени, тот даже опешил. Гля­нул себе под ноги — а пол был чист, ни одной змеи, нигде.

— Ушли… пауки, — женщина обессиленно опус­тилась в его объятия. Миронов совсем перестал что-либо понимать. Какие пауки? Змеи же… Он под­хватил женщину на руки и с ужасом увидел вдруг расползающееся красное пятно на диване.

— Ирина… у вас кровь… — пробормотал он, уса­живая ее. Та испуганно прижала руки к животу.

— Господи! Ребеночек!

— Сейчас я вызову врача, — Костя кинулся к теле­фону, защелкал рычажком — но в трубке была глу­хая тишина.

— Сейчас! — выкрикнул он, подхватывая с полу брошенную куртку. — Я мигом!

— Не оставляй меня! — со всхлипом произнесла Иринушка.

— Вам нельзя двигаться, — Костя постарался гово­рить максимально уверенным и твердым тоном. — Я дверь закрою, не бойтесь…

Дом врача был, к счастью, неподалеку — проще пешком добежать, чем заводить мотор, который в этой сырости и работает-то через раз. Наспех собрав­шегося Валентина, грузного мужика средних лет, Костя тащил едва ли не за шиворот. Возле самого участка он увидел вдруг сквозь беснующуюся метель темный силуэт, стремительно удалявшийся вниз по улице.

— Стой! — рявкнул участковый, повинуясь ка­кому-то иррациональному порыву. Если и было у него нечто, именуемое интуицией, чутьем, то сейчас именно оно бесновалось в мозгу — враг, чужак, хва­тай его! Пихнув в руку растерявшемуся врачу связку ключей, он кинулся вдогонку, выхватывая пистолет. Промелькнула мысль — а есть ли в стволе патроны? Но тут же исчезла, сметенная азартом погони.

Однако загадочный незнакомец, дойдя до пово­рота, словно растворился. Костя еще некоторое время метался по улице, пытаясь определиться с направ­лением, но хлюпающая под ногами жижа поглотила все следы, а интуиция растерянно молчала, так что он побрел назад. На крыльце участка его взгляд привле­кала бурая полоса — словно здесь тащили что-то… окровавленное. И небольшое.

— Закройте дверь! — крикнул врач, и Миронов послушно хлопнул за собой дверью, заходя.

— Ушел он, — сообщила ему заплаканная Ири­нушка.

— К-кто? — совсем растерялся Костя.

— Ребеночек… пуповинку перекусил и ушел… — и женщина зарыдала, уткнувшись в ладони.

Участковый перевел изумленный взгляд на врача. Тот нехотя поднялся с придвинутого к дивану стула, подошел к милиционеру.

— Давай-ка отойдем, — сказал он, надавив на плечо тяжелой своей рукой. Они отошли в угол ком­наты, и Валентин, понизив голос, произнес:

— Костя, я в душе не ебу, что это было, но, бля буду, похоже, что так все и есть.

— Да вы рехнулись! — взвился Костя, у которого от всех этих загадочных событий уже «шарики за ро­лики» начали заезжать. — Ребенку сколько, пять меся­цев от зачатия? У него ж, небось, ног еще нет!

— Ног, может, и нет, а зубы есть, — пробормотал врач. — Ладно, я сам не видел… в конце концов, может собака какая забежала, плод схватила и унесла. Или волк. А?

— Что. Здесь. Произошло? — четко, раздельно произнес участковый, чувствуя, как рука сама сжи­мается в кулак.

Врач выпрямился.

— Выкидыш, — сказал он неожиданно бес­страстным тоном. — А куда плод делся, не знаю. Мо­жет, сама выкинула. Я пришел — уже все чисто было, только кровь. А может, это… пустышка была. Ложная беременность.

— Он же биился! — провыла с дивана женщина. — Он ножками стучал!

Костя рванулся было к ней, но врач удержал его за плечо.

— Слушай, — сказал он заискивающе, — тут же уголовного ничего нет? Выкидыш и выкидыш… Ты ж дело никакое оформлять не будешь?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 488