электронная
360
печатная A5
584
18+
Три Креста

Бесплатный фрагмент - Три Креста

Роман

Объем:
358 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-3027-7
электронная
от 360
печатная A5
от 584

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пафосный пролог

… — Во веки веков будь проклят! Если Господь лишил тебя совести и рассудка, пусть исполняет любое твое желание, дабы каждый миг твоей вечности был наполнен волчьей тоской — столь же беспросветной, как эта ночь, и столь же свирепой, как этот стонущий океан! Провались в пасть дьявола!

Часть первая

Глава первая

Как правильно пролезать в мусоропровод

В страстную пятницу, как нередко это бывает, моросил дождь. Уже наползали сумерки, когда к дому номер двадцать один по Матвеевской подошла от транспортной остановки странная молодая женщина. Странным было в ней поведение. С трудом выйдя из переполненного автобуса, она долго стояла, глядя по сторонам, а когда к остановке на противоположной стороне улицы подошел троллейбус — ринулась с большим риском через дорогу, но с середины её вернулась и, покурив, с брезгливой решительностью направилась во двор дома. У неё были белые волосы выше плеч, чуть вздёрнутый носик, въедливые глаза, очень выразительный рот и стройные ноги, обтянутые колготками. Поглядев на них, двое алкашей на скамеечке перестали жаловаться друг другу на своих жён и разом вздохнули, после чего один просипел, выплюнув окурок:

— Натягивает же кто-то такую!

— А каблучки-то какие тонкие! — прохрипел другой, и оба решили, что нужно выпить ещё.

На детской площадке десятка два сорванцов обоего пола нешуточно фехтовали палками, молотя друг друга по курткам. Визг разлетался на весь квартал. Блондинка остановилась, пытаясь определить, кто с кем бьётся — гвардейцы с мушкетёрами или витязи с рыцарями. Но выяснилось, что ситхи с джедаями. Это несколько разочаровало блондинку. Она продолжила путь к подъезду, нужному ей. Под узеньким козырьком курили две дамы, примерно равные ей по возрасту — тёмненькая и рыженькая. Когда обладательница роскошных ног робко обратилась к ним с просьбой назвать ей код, обе разом крикнули:

— Кочерыжка! Ты что, нас не узнаёшь?

— Узнаю, конечно, — пробормотала блондинка, вглядываясь и силясь узнать, но не узнавая. Обе курильщицы это поняли, и обеим стало смешно. От них пахло водкой.

— Пятнадцать лет мы тебя не видели! — завизжала тёмненькая, отщёлкивая окурок. Крепко обняв и расцеловав блондинку, она сказала ей своё имя. Рыженькая последовала её примеру. Тогда блондинка вправду узнала их, и ей также сделалось очень весело. Поинтересовавшись у подруг детства, как у них жизнь, она с радостным вниманием выслушала рассказ о мужьях, работе, соседях, детях. Про свои собственные дела не стала рассказывать, потому что и не спросили. Вместо того прозвучал вопрос:

— Так ты, значит, решила маму поздравить? Вспомнила?

— Ну, а как же! Всё-таки, юбилей! Пятьдесят пять лет. Она дома празднует?

— Разумеется, как обычно! Мы от неё спустились курить. Пошли!

И они втроём поднялись на пятый этаж. Каждый юбилей Алевтины Дмитриевны Капустиной, двадцать лет возглавлявшей лучшую школу района Кунцево, признавался сотнями самых разных людей едва ли не основным событием года. Это всё были её друзья, соседи, коллеги, ученики с их родителями, чиновники. Юбилярше дарили белые розы. Целая комната не могла вместить все букеты, однако стол, точнее сказать — столы, всегда накрывались только на пятьдесят человек. Все всё понимали — квартира ведь не резиновая! Использовать ресторан, даже самый скромный, было заслуженной учительнице России не по карману, о чём она всякий раз объявляла с гордостью, замечательно гармонировавшей с её высокой причёской.

Четыре длинных стола сдвигались попарно: два — в большой комнате, два — в прихожей, к счастью, очень просторной. Прихожая примыкала к комнате таким образом, что две группы гостей не чувствовали себя разделёнными, и могли общаться, как за одним столом. Алевтина Дмитриевна устраивалась обычно в прихожей, чтобы встречать опаздывающих гостей. Таковых, впрочем, было немного — любой охотнее опоздал бы на самолёт, нежели к директору знаменитой кунцевской школы. Когда блондинка вошла, оставив двух своих спутниц, которым вновь приспичило покурить, у лифта, в квартире под осторожный звон вилок и ножей о тарелки громыхал бас префекта западного административного округа. Он стоял с бокалом шампанского и, не глядя ни на кого, заканчивал тост. Алевтина Дмитриевна его внимательно слушала, негодуя на тех, у кого хватало бесстыдства продолжать есть в такую минуту.

— Нижайший вам, Алевтина Дмитриевна, поклон за то, как вы воспитали наших детей и внуков, — выжимал слёзы из её глаз префект, плавно дирижируя пенящимся бокалом, — мы можем с полной категоричностью заявить: багаж нравственных устоев и знаний, который вы заложили в них своим небывалым педагогическим мастерством и сердечной чуткостью, соответствует тем глобальным задачам, которые ставят перед российским народом время и президент! Президент, поднявший нашу страну с колен! Президент, заткнувший грязные глотки клеветников! Президент, заставивший спрятать зубы злобных агрессоров! Президент, побудивший нас с гордостью относиться к своей истории и смотреть вперёд даже и не с надеждой, а с убеждённостью в том, что место России в мире будет очень устойчивым, очень твёрдым и очень…

— Длинным, — не удержался кто-то, — ясное дело, имея ввиду стабильность и долгосрочность, что же ещё! Но пять-шесть смешков всё же раздалось, а в глазах виновницы торжества блеснула сквозь слёзы сталь, как на педсовете. Эти глаза сурово прошлись по лицам собравшихся, и те вновь сделались серьёзными.

— Вечным, я бы сказал, — вырулил префект из заносов пошлость в свою привычную колею, которая, разумеется, не имела с пошлостью абсолютно ничего общего. Его трудно было сбить с мысли и с колеи. Как раз благодаря этому он и был назначен префектом. И он продолжил, переходя уже непосредственно к личным качествам юбилярши. Эта сторона тоста, как показалось оратору, вызвала преогромный интерес публики, так как звон вилок и ножей о тарелочки разом смолк. Чиновник уж говорил в полной тишине. Как же изменилось его лицо, когда он, случайно соскользнув с облака, вдруг заметил, что все почему-то смотрят не на него, а на длинноногую тоненькую блондинку, застывшую на пороге! Эта блондинка глядела на директрису школы — да так, что многие дамы, сидевшие за столом, немедленно прослезились. Однако, у Алевтины Дмитриевны слёзы, наоборот, моментально высохли. Видимо, она очень хорошо знала эту блондинку. Видимо, её знало и большинство гостей, чем и объяснялась их неподвижность. Но всё же вряд ли кто-нибудь ожидал того, что произошло дальше. Когда оратор умолк, не закончив мысль, а блондинка открыла рот, чтобы заговорить, Алевтина Дмитриевна ударила кулаком по краю стола и властно сказала:

— Вон! Сию же минуту! Покинь мой дом и навеки забудь о том, что я существую! Выйди! Незамедлительно!

— Мамочка! — со слезами выкрикнула блондинка, — За что ты гонишь меня. Ведь мне от тебя ничего не нужно! Просто поздравить пришла! Смотри, вот подарок — айфон последней модификации!

И блондинка смело пошла вперёд, действительно вынимая из бокового кармана куртки айфон последней модели. Но неумолимая мать встала ей навстречу без всяких признаков потепления.

— Повторяю — вон, проститутка! — прогрохотала она, чувствуя в себе под пятью десятками взглядов сходство с Петром Великим, который пожертвовал своим сыном ради России, — провались в ад со своим подарком! Воровка! Шлюха!

Тут уж блондинка оторопела. Её глаза вдруг стали похожими на глаза Алевтины Дмитриевны.

— Что? В ад? — пискнула она, включая в айфоне функцию диктофона, — Родную дочь посылаешь в ад? А ну, повтори-ка, что ты сказала, мамочка!

— Ах ты, грязная наркоманка! — ещё сильнее взвинтила в себе высокую жертвенность директриса элитной школы, — я не бросаю слова на ветер! Не смей совать мне ворованное! Не смей!

С этими словами она дала дочери пощёчину, до крови задев нос, и, вырвав айфон из её руки, ринулась на лестничную площадку. Айфон при этом она держала в вытянутой руке, взяв его ногтями, как будто это была протухшая рыба. С рёвом размазав по лицу кровь, блондинка помчалась следом за директрисой, но, не смотря на своё проворство, спасти айфон она не успела. Тот уж летел в мусоропровод. С грохотом ударив крышкой последнего по трубе и свирепо плюнув в страшное лицо дочери, Алевтина Дмитриевна вернулась к своим гостям, которые были не столько удивлены, сколько перепуганы. Дверь она за собой захлопнула и на два замка заперла.

Две подруги детства, курившие возле лифта, стали оттаскивать Кочерыжку от этой двери, с которой та начала отдирать обивку.

— Да не бесись! — проорала тёмненькая, заламывая ей руку, — Она полицию вызовет, и тебя посадят за хулиганство! Буйством тут не поможешь, и оснований для него нету. Айфон твой можно достать!

Услышав четыре последних слова, ревущая Кочерыжка вмиг успокоилась и спросила, что они означают. Тёмненькая и рыженькая платочками хорошенько протёрли её лицо, потом дали закурить и растолковали, что где-то посередине между четвертым и пятым в трубе мусоропровода образовался засор.

— Айфон туда и упал, — заверила рыженькая. — Я слышала!

— Твою мать и что? — вновь распсиховалось отвергнутое дитя, — извлечь-то мне его как? Разве я пролезу в эту трубу?

— Конечно, пролезешь! Ты очень худенькая. Оксанка Фролова в неё пролазила, когда муж нечаянно выбросил её паспорт. А она толще тебя раз в пять!

— Раза в полтора, — уточнила тёмненькая, — сейчас. Тогда-то она была похудее и пролезала голая. Куртку снимешь — пролезешь. Но только поторопись. Кирюха с десятого этажа обещал две гири швырнуть в мусоропровод, чтоб они пробили засор. Пока ещё не швырнул. Наверное, стакан высосал и улёгся. Но берегись — он может вскочить в любую минуту.

— Ладно, — всхлипнула Кочерыжка, расстегнув куртку, — если я там навеки застряну или башку себе расшибу, считайте меня буддисткой!

Тёмненькая и рыженькая дали слово, что так и сделают. Скинув куртку, которую они взяли, блудная дочь сняла также туфли.

— Это ещё зачем? — удивилась рыженькая.

— Они очень дорогие! Если я там навеки застряну или башку расшибу, возьмите себе.

И, откинув крышку, жертва агрессии с тлеющей сигаретой во рту решительно забралась ногами на острые металлические края. Они очень больно врезались в пятки. Вскрикнув, блондинка просунула в мусоропровод сперва одну ногу, затем — другую. Они прошли хорошо, но попа застряла. Тёмненькая и рыженькая опять помогли — нажали на плечи, и Кочерыжка благополучно скользнула вниз. Её ноги быстро уткнулись во что-то мягкое. Это мягкое зашуршало. Это был мусор, который плотно застрял в трубе. Решив не тратить зря времени, Кочерыжка выплюнула окурок, согнула ноги в коленях, насколько это было возможно, и стала шарить руками в мусоре. Проклятущий айфон был вскоре нащупан.

— Ну что, нашла? — поинтересовались сверху.

— Нашла, — откликнулась Кочерыжка, стряхивая с руки яичную скорлупу. Пропихнув айфон, который всё продолжал записывать звук, в карман мини-юбки, подняла голову, — Как мне вылезти?

— Мы сейчас принесём какую-нибудь верёвку!

Этот ответ настроил блондинку на долгое ожидание. Но оно оказалось не слишком долгим. Через минуту сверху донёсся грохот. Он нарастал. Приближалась гиря — судя по силе грохота, двухпудовая. Кочерыжка, ойкнув, вдавилась спиной в трубу. Руками она заслонила голову. Ей чудовищно повезло — чугунная смерть просвистела прямо перед её побелевшим носом. Но большой палец правой ноги получил удар. Он его не выдержал. Как и мусор. Ногу пронзила адская боль, а мусор стремительно пополз вниз. Вместе с Кочерыжкой. Та, завопив, попыталась как-нибудь уцепиться за что-нибудь. Под руками, к счастью, ничего не было, кроме гладкой стенки трубы мусоропровода. Почему — к счастью? Да потому, что следом уже летела другая гиря. Между вторым и первым она смогла догнать Кочерыжку, но из-за малой разницы в скорости от удара по голове проклятая дочь всего лишь лишилась чувств.

Глава вторая

Баян, гитара и Прялкина

Виктор Васильевич Гамаюнов отметил Пасху, что называется, зажигательно. Очень весело было всему двору и трём-четырём соседним дворам, а очень невесело — старшей дочке, Наташеньке, и жене, Елене Антоновне. Гамаюнов шлялся по этим самым дворам с баяном, играл и пел, а жена и дочка путались у него под ногами, прося вернуться домой, пока он не влип в какую-нибудь историю. Зря боялись — в своём районе Виктор Васильевич никуда не мог влипнуть. Здесь его знали все, да ещё как знали! В этой связи ему не составило никакого особенного труда ускользнуть от двух глупых баб, сев в чью-то машину, которая его увезла куда-то, а вечером привезла домой, слегла протрезвевшего и заляпанного помадой.

— А где баян? — холодно спросила жена, последней детали не углядев, поскольку младшая дочка, Дуня, перехватив папу во дворе, тщательно протёрла его лицо влажными салфетками, — пропил, что ли? Какое счастье!

— И не единственное, — ответил Виктор Васильевич, распуская галстук в прихожей, — в окошко-то погляди! Тебе там внучонка заделывают на лавочке.

У Елены Антоновны вырвался вздох презрения к мужу, однако в кухонное окно, серое от сумерек, она всё же бросила взгляд. Во дворе не было проходу от детворы, но, как оказалось, Виктор Васильевич не особо преувеличил. Дуня на лавочке отбивалась сразу от двух парней, которые очень смело совали руки, куда не следует. И при этом она не злилась, наоборот — хохотала. Рядом стояла Женька — очень красивая девочка из соседней квартиры, Дунина сверстница. У неё в руке была банка пива. Женька давала парням советы, при этом так двигая руками и пальцами, что в её компетентности сомневаться не приходилось. Видя встревоженное лицо супруги, Виктор Васильевич заявил, что будет отлично, если их младшая дочь лишится сокровища под присмотром всего двора — тогда, может быть, хоть это у неё выйдет не по-дебильному.

— Идиот ты, папочка! — прокричала старшая дочь из комнаты, где она готовилась к сессии, — как тебя с таким помоечным языком на работе терпят? Не понимаю!

— Так я ведь не в детском саду работаю, моя радость, — объяснил папочка и стремительно пошёл спать, дабы избежать рассказов жены о том, как она четыре часа подряд пила корвалол и звонила в морги. Он точно знал, что если она и звонила кому-нибудь, то своей знакомой гадалке, чтоб та раскинула карты, не отрываясь от телефона, и страшным голосом сообщила, что муж Елены — у смертоносной пиковой дамы, которую обезвредить может только она, гадалка, но не бесплатно, так как борьба будет тяжела и всю её истощит. Елена Антоновна была детским врачом, любила читать «Науку и жизнь», поэтому таких фокусов Гамаюнов никак не мог ей простить. Ему не спалось. Он слышал, как пришла Дуня. Пока Елена Антоновна была в ванной, Дуня пожаловалась сестре на гадину Женьку, которая поманила двух её кавалеров на дискотеку, и те пошли, как бараны.

— А ты чего не пошла? — спросила Наташа.

— Мне завтра рано вставать! Женька, разумеется, на учёбу может забить — она всё равно проституткой станет. А я хочу быть юристом.

— Дунька! Вопросов нет — с такой рожей быть проституткой тебе не светит. Но для того, чтобы быть юристом, нужны мозги!

Дунька разобиделась. Да, она не была красива, как Женька или её старшая сестра Ирка, и не была очень привлекательна, как Наташа, но симпатяшкой её всё же можно было назвать. Спасали её роскошные волосы и большие глаза. Они хорошо смотрелись на круглом личике. Виктора Васильевича змеиный выпад Наташи также расстроил. Он очень долго ворочался и уснул с испорченным настроением.

В шесть утра он был на ногах — почти без головной боли, но с дрожью рук. Елена Антоновна уже выгладила ему рубашку и галстук. Она слегка торопилась. Дочери спали. Выполнив водные процедуры, Виктор Васильевич очень быстро оделся, ещё быстрее позавтракал и, не словом не обменявшись с женой, спустился во двор. Над городом поднималось сказочное апрельское солнце. Двадцатилетняя «Нива», с которой Виктор Васильевич даже не помышлял расставаться, что удивляло всех, со скрежетом завелась и затарахтела. По улице Молдагуловой транспорт шёл уже плотно, как и по Вешняковской. Путь до Новогиреево, при свободном трафике занимавший ровно десять минут, потребовал двадцати. У самой больницы «Ниву» остановил инспектор ГАИ с погонами лейтенанта.

— Вы хорошо себя чувствуете? — сурово осведомился он, приглядываясь к лицу Виктора Васильевича.

— Отлично, — произнёс тот, вручив лейтенанту вслед за водительскими правами свою визитку, — в том, что касается самочувствия, мне вполне можно доверять. Если сомневаетесь, подойдите к полковнику Токмакову. Я в сентябре его оперировал.

Вся суровость мигом сползла лица лейтенанта. Вернув права, он спросил:

— Так вы прямо здесь, вот в этой семидесятой больнице, и оперируете?

— Не только, — ответил Виктор Васильевич и, продолжив движение, повернул к шлагбауму КПП. Охранник поднял шлагбаум, и «Нива» проследовала к стоянке перед хирургическим корпусом. Было четверть восьмого.

Выйдя из лифта, Виктор Васильевич обнаружил на этаже, ещё не наполненном утренней суетой, какую-то женщину средних лет, стоявшую у окна в конце коридора. Это была посторонняя. Когда он приблизился к двери своего кабинета и стал её отпирать, женщина к нему подошла.

— Вы — заведующий отделением?

— Да, он самый. Что вы хотите?

— Я хочу знать, почему мой муж лежит в коридоре.

Он посмотрел на неё внимательно. У него был опытный глаз.

— Наверное, потому, что свободных коек в палатах нет. Меня, впрочем, два дня здесь не было, но иных вариантов ответа на ваш вопрос попросту не может существовать.

— Вы знаете, кто мой муж?

Гамаюнов понял, что не ошибся в своей оценке. Выдернув ключ из замка, сказал:

— Не имею чести. Зато я знаю, кто вы.

Стальной блеск в глазах преданной жены несколько померк.

— И кто же я, интересно?

— На улице я сказал бы вам, что вы — дура. Здесь, разумеется, я сказать вам этого не могу. Но вы меня поняли, я надеюсь.

У женщины приоткрылся рот. Но не для скандала. Впервые в жизни почувствовав бесполезность повышать голос, она недолго подумала и с оттенком вопроса произнесла:

— Тогда пойду к главному.

— Лучше сразу к Господу Богу, — ответил Виктор Васильевич, проходя к себе в кабинет, — главный врач никак не поможет вам освободить койку в палате. Всего хорошего.

Прикрыв дверь, заведующий снял куртку, надел халат, взял гитару, стоявшую у стены и, сев на диван, заиграл элегию. Телефон на столе звонил. Но Виктор Васильевич не брал трубку. До половины восьмого он имел право на это. Через пятнадцать минут он встал, отложив гитару, выглянул в коридор, где уже сновали медсёстры и санитарки, и перешёл в ординаторскую. Там весело пили кофе врачи: жгучая брюнетка Лариса, блондинка Прялкина — её все называли лишь по фамилии, терапевт Ирина Евгеньевна, и ещё два хирурга — Дмитрий Вадимович и Александр Петрович. Когда заведующий вошел со словами «Доброе утро!», ему ответили выразительно: кто с сочувствием, кто — с иронией.

— Кофейку? — мяукнула отдежурившая Лариса, пододвигая к себе один из чистых бокалов, — или…

— Как, у нас опять завелись клопы в жидком виде? — с пафосной строгостью перебил Гамаюнов, садясь за стол, — срочно уничтожить! Кстати, вы в курсе, что на пасхальной неделе каждый день — праздник?

— Нет, коньяку мы вам не нальём, — усмехнулась Прялкина, закурив английскую сигарету, — тогда нам нечего будет ставить на стол сегодня.

Виктор Васильевич бросил тревожный взгляд на Ирину Евгеньевну, у которой были очень хорошие отношения с административным корпусом. Терапевт кивнула.

— Да, Витя, да. Комиссия.

— Департамент?

— Если бы департамент, — проворчал толстый лысый Дмитрий Вадимович. Медленно обведя коллег раздражённым взглядом, он повторил:

— Если бы! Абсолютно ясно, под кого роют.

Виктор Васильевич поиграл желваками. Потом взглянул на часы и встал.

— Ну ладно, пойдёмте.

Все поднялись, кроме терапевта. Ей на пятиминутку было не нужно. Она осталась, а пять хирургов отправились в административный корпус.

— Развеселить вас? — спросила Прялкина в лифте.

— Развесели, — вяло согласился Виктор Васильевич.

— Вы смотрели новости в выходные?

— Да, пару раз. А что?

— Видели про девку, которая провалилась в мусорную трубу и пять этажей пролетела?

— Видел.

— Я эту девку прооперировала в субботу.

Хорошо зная Прялкину, для которой все триста шестьдесят пять дней года были первым апреля, Виктор Васильевич поглядел на коллег. Те ему кивнули — да, мол, не врёт.

— Она себе задницу пропорола каким-то острым предметом, когда упала в подвал, — продолжала Прялкина, — так, слегка. Невролог её ещё не смотрел по поводу сотрясения, но я думаю, что таким мозгам изначально ничто не могло повредить ни в малейшей степени.

— Да, через недельку можно будет снять швы и выписать, — согласилась Лариса, которая выполняла послеоперационную перевязку, — палец ноги ей загипсовали. Кстати, у неё — три креста. Я ей говорю: «Дура! У тебя сифилис!». Она — ржёт, как будто смешно!

Лифт остановился. Когда уже шли по улице, под лучами яркого солнца, Виктор Васильевич недовольно спросил:

— А какого дьявола её к нам привезли из Кунцева?

— А её мамаша, какая-то там чиновница, выразила желание, чтоб её лечили у нас, — объяснила Прялкина, — я бы эту мамашу разорвала! Мало нам комиссии, журналистов здесь ещё не хватало!

— Ну, это вряд ли, — махнул свободной рукой Петрович, чиркая зажигалкой под сигаретой без фильтра, — подумаешь, проститутка по пьяной лавочке провалилась в мусоропровод! Это не такое событие, о котором можно судачить дольше одного дня.

Прялкина сказала, что хорошо бы, ежели так. После конференции, на которой зам главного врача по хирургии затронул ряд организационных вопросов, Виктор Васильевич пообщался с коллегами из других отделений и заглянул в приёмный покой, к заведующей, которую звали Ольга Сергеевна. Их связывала давнишняя дружба. За чашкой кофе Ольга Сергеевна в ответ на вопрос приятеля сообщила, что Вера Игоревна Капустина была определена на экстренное лечение в Спасо-Перовский госпиталь — так звучало официальное название семидесятой больницы, по настоянию матери, директрисы элитной школы. Услышав это, Виктор Васильевич покачал головой и усталым голосом произнёс:

— Да чтоб она провалилась, эта мучительница детей! Прялкина права, теперь нахлебаемся.

Отпив кофе, он так поморщился, что во взгляде Ольги Сергеевны появилась тревога.

— Что с тобой, Витя? Сердце опять кольнуло?

— Немножко, — пробормотал Гамаюнов, медленно ставя чашку. Ольга Сергеевна, покачав головой, заметила, что давно пора ему сделать эхолокацию, и что это — мнение кардиологов, замечающих, что его одышка день ото дня становится тяжелее. Виктор Васильевич согласился. Пообещал, что сделает. Посмотрев на часы, спросил:

— И сколько ей лет, этой сумасшедшей девке? Пятнадцать?

— Тридцать четыре. Она — с семьдесят восьмого.

— И у неё, действительно, сифилис?

— Три креста, — кивнула Ольга Сергеевна, — и она ещё утверждала, что гепатит у неё. Но выяснилось, что нет.

— А кто вызвал Скорую?

— Витенька, так об этом ведь в новостях говорили! Её подружки, которые помогли ей спуститься в мусоропровод за этим айфоном.

Тут постучали в дверь. Вошла медсестра. Она принесла заведующей какие-то документы на подпись. Виктор Васильевич, которому уже нужно было спешить в своё отделение, на обход, поблагодарил приятельницу и вышел.

Глава третья

Голос

Очень красивая, хоть и с наглым лицом блондинка ростом под метр восемьдесят, производившая операцию, Кочерыжке очень понравилась. А тихоня-брюнетка, осуществлявшая в воскресенье первую перевязку, вызвала отвращение. Ничего удивительного в том не было: под наркозом-то замечательно, а когда у тебя из задницы выволакивают без всякой анестезии целую простыню, присохшую к ране — очень жалеешь, что дожила до этой минуты. Но Кочерыжка ни разу даже не пикнула и ни разу не шелохнулась, стоя на четвереньках, только закатывала глаза и кусала губы. Из перевязочной до кровати она тащилась без посторонней помощи, наступая правой ногой на пятку — палец был в гипсе. За неимением мест в палатах её пристроили в коридоре, возле окна. Ей на это было плевать — она половину жизни спала на лавках, на стульях, сдвинутых в ряд, на голом полу вокзалов. Медсестры весьма выбешивали её — и наглостью, и расспросами, как она очутилась в мусоропроводе. Но приходилось на всякий случай быть вежливой — чёрт их знает, на что способны. Одна из них, которую звали Машенька, в благодарность за вежливость зарядила её мобильник и распроклятый айфон — тот самый, из-за которого оказалась бедная Кочерыжка в этой больнице. Принимать пищу ей запретили до понедельника, чтоб кишечник не вырабатывал ничего. Это её не сильно расстроило, потому что и аппетита не было, и кормили, судя по запахам, здесь прескверно. Она пила много кофе с большим количеством сахара. Ни того, ни другого буфетчицы для неё не жалели, поскольку были очень признательны ей за то, что она отказывалась от каш и котлет. Остатки супов они выливали, так как утаскивать их домой не имело смысла — от этой жидкости воротило даже собак и кошек.

Ночь с воскресенья на понедельник была кошмарной. В палате справа от Кочерыжки кто-то стонал, и она сама стискивала зубы, чтобы не застонать — задница болела невыносимо. Медсестра дважды колола ей анальгин. Уснуть удалось лишь перед рассветом, тоскливо слившимся с едкой синью больничных ламп. В девять сорок пять, уже после завтрака, Кочерыжка была разбужена медсестрой в узеньких очочках. Её лицо было таким грозным, что, несмотря на маленький рост и писклявый голос, она внушала даже и выздоравливающим больным нешуточный трепет. В одной руке малявка держала пластиковое ведро, наполненное кровавыми, дурно пахнущими бинтами, а в другой ножницы. Приказав Кочерыжке лечь на живот и спустить трусы, она грубо выдрала из неё повязку и собралась улизнуть.

— А перевязать? — питюкнула Кочерыжка, натянув трусики.

— Перевязка — после обхода, — питюкнула медсестра и улепетнула к мужским палатам.

Тут Кочерыжка заметила, что больничный коридор пуст, идеально вымыт и весь незримо наполнен торжественным ожиданием некоего события. Этим событием был лечебный еженедельный обход заведующим всех пациентов. Виктор Васильевич с целой свитой врачей ходил по палатам и, подвергая каждого больного осмотру, давал инструкции лечащему врачу относительно дальнейших шагов лечения. Заведующего сопровождали восемь хирургов и терапевт. Все эти подробности Кочерыжка узнала от медсестры — от той самой Машеньки, когда та опять колола ей анальгин, чтоб она не корчилась перед шефом.

— Ой! — поморщилась Кочерыжка, вздрогнув от боли, — Машка, я уже задолбалась жопу показывать!

— Понимаю, — отозвалась медсестра и, выдернув шприц, уцокала.

Потекли минуты муторного, тревожного ожидания. И тревога каким-то непостижимым образом навевала сон. Это было странно. Вот уже слышатся шаги тех, от кого зависят тяжесть и продолжительность твоих послеоперационных мучений, а ты трясёшь головой, чтобы не уснуть! Парадокс.

Когда белая толпа с серьёзными лицами подступила к лежавшей на животе Кочерыжке, та улыбнулась рослой блондинке, фамилию которой выведала у медсестёр — Прялкина, отвела глаза от Ларисы и, присмотревшись к солидному, горбоносому человеку с пепельными висками, сообразила, что это и есть заведующий. Тот внимательно поглядел на её лицо. Раскрыв какую-то папку, тощий хирург с седыми усищами — это был Александр Петрович, громко прочёл:

— Больная Капустина Вера Игоревна, тридцать четыре года, разрывы стенки прямой кишки в результате травмы. Прооперирована в ночь с пятницы на субботу.

— На четвереньки встань, — произнесла Прялкина, обращаясь, естественно, к Кочерыжке. Та это сделала, снова оголив зад. Доктора по очереди в него заглянули, после чего заведующий спросил:

— Что с температурой?

— Вчера была тридцать семь и шесть, — сказал Александр Петрович, снова заглянув в карту, — сегодня вам её мерили, Вера Игоревна?

— Нет, — ответила Кочерыжка, опять ложась на живот, — я крепко спала всё утро.

— И очень хорошо делали, — похвалил заведующий, — А как, вообще, ваше самочувствие?

Кочерыжка сказала, что ничего, жить можно. Разрешив ей сегодня уже поужинать, Гамаюнов подкорректировал дозу пенициллина, которую назначала Прялкина, и проследовал вместе со своей свитой в женское отделение, на пороге которого Кочерыжка расположилась. Та поспешила надеть трусы, ибо пациенты мужского пола, уже осмотренные, шли к лифту курить, с интересом глядя на её голые ягодицы. Её саму курить не сильно тянуло, хотя она пристрастилась к этому делу со школьных лет. Буфетчица принесла ей кофе и рафинад. Очкастая медсестра пришла перевязывать, с грохотом волоча за собой тележку с бинтами, салфетками, инструментами и растворами. Кочерыжка вновь приняла соответствующую позу. Ловко накладывая повязку, очкастая неожиданно поинтересовалась:

— Ты совсем ничего не помнишь о том, что происходило с тобой в подвале?

— Нет, — с досадой ответила Кочерыжка, не выпуская сжатый зубами палец, — А почему ты спрашиваешь?

— Прялкина говорит, что ты под наркозом всё загонялась на тему ада. Ну, что ты, дескать, была в аду.

Кочерыжка вся преисполнилась изумлением.

— Что за бред? Она ничего не путает?

— Прялкина ничего никогда не путает. У неё такая особенность.

— Интересно! Что это со мной было?

Забыв про боль, Кочерыжка взяла айфон и включила запись, которая начиналась криком: «Не смей совать мне ворованное! Не смей!» и громким шлепком пощёчины. Сложная перевязка продолжалась до той секунды, когда раздался грохот летящей гири, после чего и гиря, и мусор, и Кочерыжка низринулись по трубе в подвал. Но грозная медсестра, окончив свою работу, не удалилась. Она желала знать продолжение. Любопытство было её единственной слабостью.

Продолжение оказалось не очень долгим — аккумулятор айфона сел уже через три минуты после падения. Вслед за этим падением наступила странная тишина. Она походила на тишину больничного коридора перед обходом — тишину, сотканную из нервозного ожидания ста больных вердикта врача высшей категории, кандидата наук Виктора Васильевича Гамаюнова. Но подвальная тишина — точнее, лишь малая её часть, которую мог выплеснуть айфон, была несравнимо более страшной. От неё волосы шевелились на голове. И вдруг её прервал голос. Хриплый, мужской, отрывистый. Он спокойно бросил несколько фраз. Потом запись кончилась.

— Это дворник, — произнесла Кочерыжка, глядя в глаза медсестры, которые стали больше очков, — Он пришёл в подвал, чтоб вытащить из него мусорный контейнер, и в нём увидел меня. И что-то сказал по-своему, по-таджикски.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 584