Бесплатный фрагмент - Три балеринки и фея Наина

Три балеринки и фея Наина

Очень новогодняя история

1. Наша героиня

Детство Маришки прошло в самом сердце города. Брусчатка на узких улочках, вязь оград и приземистые домики, знакомы были до последней трещинки. Бабушка — баба Галя, модница и театралка, — иногда брала её с собой на вечерние спектакли в городской театр, тот, что был поменьше и поближе. Второй — величественный, увенчанный огромным куполом, распахивал для них двери только по большим праздникам — идти туда было далековато. Походы начались, когда Маришке стукнуло восемь. Они садились на галёрке, на служебные места — у бабушки везде были знакомые и подружки. Брала она её с собой с условием, что Маришка будет сидеть тихо-тихо, и уносила домой, чуть ли не под мышкой, спящую. Театр был для Маришки песней-колыбельной, сказкой, что была рассказана ей на ночь.

Она часто запиралась у себя в комнатке — читала запоем или танцевала, подражая всему, что видела в театре.

Говорят, в жизни каждой девочки есть такой опасный период, когда она хочет быть балериной, и больше никем. Маришка явилась на свет жутким аллергиком и росла в коросте, отёках и бинтах с головы до ног.

Она не хотела быть балериной. Она не смела об этом даже мечтать.

Шли годы, школа и институт остались позади, но детские сомнения и страхи, как прежде, были с ней. Жизнь опрокидывала вычитанные идеалы, но танец — чудесный язык, на котором она разговаривала все эти годы сама с собой, оставался Маришке верным другом. У неё долго жил учебник по хореографии, она читала его взахлёб, как волшебную сказку, как повесть о первой любви.

А личная жизнь не задалась. Скоропалительный брак закончился стремительным разводом, редкие романы не дарили радости. Стало, наконец, понятно: пора списать мечты в утиль и выставить танец за дверь — вместе с личной жизнью. Ей следовало просто заняться делом: работой на износ — чтобы скорее летели годы и дни.

В марте ей стукнуло сорок шесть. Вечер накануне был ясен, но утром город опоясала снеговая туча, и в этот день, чем-то похожий на тот, знаменитый, булгаковский «четырнадцатый день весеннего месяца нисана», у Маришки, прямо за рулём, случился сердечный приступ. Ей хватило сил съехать на обочину и вызвать скорую. От тех минут в памяти остались только забрызганные грязью фуры, похожие на гигантских динозавров, да безмолвный крик тела, как приказ самому себе: прожить, протянуть — ещё минуту, ещё один миг.

А потом была больница. Ей было страшно. Она не хотела оттуда уходить, она хотела остаться там жить.

И там она вновь начала танцевать.

Короткие «связки» самых простых па из «классики», на большее её просто не хватало. Когда пульс падал к отметке «30», только танец поднимал его, возвращая её к жизни.

Она вышла из больницы.

Прошёл год, и Маришке отменили часть лекарств. Домашние импровизации вернулись — и скоро наскучили. Тело просило новой «лексики», душа — новых горизонтов. Пометавшись немного, Маришка вдруг обнаружила себя в студии классической хореографии, у «палки».

— Детство вспомнила, — ворчливо сказала ей мать. — Раньше надо было, куда почти в пятьдесят такие нагрузки? Да ещё с таким, как у тебя, рабочим графиком! И ты же не умеешь ничего. Опомнись!

Но дочь уперлась. Да, было страшно, и было стыдно — особенно в начале. Но чем дальше, тем чаще останавливался на ней взгляд преподавательницы. Наконец, вопрос был задан вслух.

— Мариночка, простите, а вы точно никогда не занимались балетом?

— А разве по мне не похоже?

— Нет. По вам похоже, что вы когда-то им всё-таки занимались. Странно, что вы это скрываете, зачем?..

Что было ответить? Что протанцевала, запираясь от всех, все детские годы, воображая себя на сцене? Или рассказать, как рыдала в платок, глядя на себя в зеркало, как давилась — и платком, и слезами? Да разве об этом расскажешь?

2. Три балеринки

Пробежала ещё пара лет. В одну из предновогодних суббот Маришка отправилась на «станок». С ней, пришло человек пять. Преподавательница Аллочка выглядела уставшей. Расставив учениц у палки, медленно и негромко отдавала привычные команды. Маришка послушно выполняла их, изредка взглядывая в окно.

А за окном царила зима. Темные дома, как острова, плыли через бескрайний снежный океан, людей не было на улицах, было рано, даже фонари ещё не погасли. Окна зала иллюминаторами гигантского корабля смотрели туда, за борт, фигуры учениц отчетливо были видны с улицы, а там, в темноте, у подъезда дома напротив, стояла девчушка лет пяти-шести, закутанная в шубку и толстый платок, и задрав голову, смотрела как наверху, в доме через дорогу, взрослые тёти наклоняются вперед и назад, держа над головами сомкнутые венчиком руки. Вдруг дверь подъезда открылась, выскочила женщина, схватила девочку за руку и шлепнула пониже талии.

— Ты что, с ума сошла? Я думала, я тебя потеряла! Ты же могла пропасть, попасть под машину!! Что ты молчишь, ты слышишь меня?!!

«Мама, — мелькнуло у Маришки. — Сердится. Потому что испугалась. Так всегда. Я бы тоже сердилась».

Форточка в зале была открыта. Маришка слышала и шум, и голоса внизу. Улочка была узкой, а эхо — звучным, и оно летело вверх, на простор.

Маришка опустила ногу на пол. Устало оперлась на палку, всмотрелась в стекло. Тьма начинала редеть, и она разглядела две фигуры — внизу, на тротуаре. Девочка стояла, задрав голову, и Маришка помахала ей рукой. Малышка повернулась к женщине, и стала показывать в сторону окна. Женщина тоже подняла голову, и Маришка помахала им обеим. Женщина и девочка переглянулись, малышка потянула спутницу за рукав, и та, помедлив, подняла свободную руку в приветственном жесте.

Тридцатого декабря Маришка забежала ненадолго к маме. Нина Олеговна жила отдельно, отношения были сложными, тепла и понимания меж ними не было никогда. Мать всучила ей гору разных мешков и мешочков, и дала небольшой, празднично оформленный пакет, попросив отвезти его своей приятельнице, Розе Аркадьевне. Подарок, мол, там, её внучке, на Новый год.

Маришка почти никогда не ходила в маминой квартире дальше кухни. Это было нечто вроде протеста с её стороны. В гостиной, в стенном шкафу, стояли несколько старинных фигурок, которые были дороги ей с детства, но мама давно определила их в наследство её двоюродному брату и его жене Алисе. Им они были без надобности, и мама об этом прекрасно знала. Маришке было ужасно обидно. Особенно за фигурку балерины, которая была её любимицей, она даже хотела взять её потихоньку, но боялась скандала, если мать заметит пропажу, а в том, что она заметит — сомневаться не приходилось.

Когда пакет оказался у Маришки в руках, ей вдруг почудилось, что там — эта самая балеринка. Маришка зашла в гостиную, открыла дверцу шкафа и увидела, что фигурки и впрямь нет на полке. Конечно, мама могла её переставить, разбить, подарить, но чертов внутренний голос твердил, что балеринка — в пакете, зажатом сейчас в Маришкиной руке.

«Что ж, — подумалось ей, — судьба мудрее нас. Я не заслужила. Я ведь даже мечтать боялась, что смогу танцевать, как она. Вот она и уходит навсегда. И теперь все равно поздно».

На следующий день Маришка отправилась по указанному адресу. Он показался ей знакомым, и только подрулив к дому, она поняла, почему. Именно на эту улочку, узкую и малолюдную, выходили окна их «классического» зала. Маришке вспомнились девочка и её мама. Интересно, они здесь живут или приходили к кому-нибудь в гости?