электронная
160
печатная A5
434
18+
Тот самый снег

Бесплатный фрагмент - Тот самый снег

Я и он, она и я


Объем:
218 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-3017-7
электронная
от 160
печатная A5
от 434

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Г.Ф.

Я стояла у окна и смотрела вниз с четырнадцатого этажа.

В пронзительной пустоте кружились снежинки.

Возникали где-то за обрезом рамы в неведомых высотах неба. Падали вниз, подчиняясь силе земного притяжения. Оседали на листьях не до конца облетевших тополей, ложились на дорожку, которая огибала болото, отделяющее наш дом от дороги. Там покачивались осины, в чащобе жили дикие утки, выкормленные за лето.

Конечно, первый снег не означал немедленный приход зимы; прочный покров ожидался не раньше, чем через месяц.

Но все-таки снег оставался снегом, с ним невозможно было не считаться. Начался он, наверное, под утро, укрыл асфальт двора и крыши машин, на белой дорожке вдоль болота чернели цепочки следов. Кто-то уже прошел на остановку маршрутного транспорта с уютным названием «Кармашек».

Однозначно, мне стоило сменить туфли на осенние сапоги, натянуть поверх колготок шерстяные носки и надеть не итальянский пуховик, а белую норку для межсезонья.

Но все-таки я надеялась, что этот снег не столь опасен и я смогу доехать до работы на летних покрышках, которые, как всегда, не собралась заранее сменить.

1

Я сидела в своем немаленьком кабинете и поглощала булочку с корицей, запивая ее крепчайшим черным кофе без сахара.

Утренняя выпечка из цеха полагалась мне по рангу, так было заведено на нашем хлебокомбинате. А есть я могла спокойно, поскольку моя фигура — даже в нынешнем возрасте «далеко за сорок»! — позволяла отрываться на мучных изделиях без последствий.

Итак, я ела, пила и глядела в окно.

А там — так же, как и дома — падал снег.

Утреннее совещание у директора прошло без сверхъестественного. Я как заместитель по коммерческим вопросам — «коммерческий директор» — нашего процветающего предприятия имела достаточно подчиненных для того, чтобы не заниматься рутиной самостоятельно, а все распределить. И теперь могла наслаждаться кофе с булочкой.

На столе зажурчал внутренний телефон.

— Галина Николаевна, — раздался голос секретарши. — Там девушка пришла. На собеседование. Говорит, хочет устроиться к нам менеджером в отдел сбыта. К кому направить? К вам сразу, или как?

— Направь к Соколовой, — сказала я после секунды размышлений. — Пусть сначала пообщается с ней.

Нового менеджера я была обязана посмотреть сама, но начальник отдела сбыта Наталья Соколова могла решить вопрос первоначальной отбраковки. Тем более, мне ужасно не хотелось выходить из приподнятого, по-девчоночьи томительного состояния души, в которое вверг этот первый снег.

Откусив от булочки и сделав приличный глоток кофе, я опять уставилась за окно.

Картина завораживала.

Снег словно хотел укрыть все сразу и навсегда.

Монитор пропищал, оповещая о вызове по социальной сети.

Я нажала кнопку на системной панели, открыла сообщение.

«Привет, начальница!»

Усмехнувшись, я ответила:

«Привет.»

Ко мне стучалась моя старая подруга. Еще школьная и тоже Галина.

Мы дружили всю жизнь, а двадцать лет назад вместе учились в региональном филиале московской академии пищевой промышленности — ездили на сессии в райцентр за сто пятьдесят километров от нашего города.

Подруга была крепкой, в Академии нас различали как «просто Галю» и «Галю толстенькую». Сейчас она и вовсе стала похожей на кубышку.

В школе мы казались одинаковыми, не сильно различались и позже, встав к конвейеру на хлебокомбинате; студентками не хватали с неба звезд, а учились ради диплома.

Тогда мне было двадцать три года, сын — который сейчас готовился к женитьбе — ходил пешком под стол, а я состояла в первом браке. Жила со своим первым и единственным мужчиной — грубым ровесником, относившимся ко мне как к личной собственности. Так жили все, я не примеряла на себя иные варианты. По сути дела, еще не начав всерьез жить, я уже знала, что ничего из приятного в этой жизни не будет.

Но потом…

Потом что-то куда-то двинулось само по себе; я почти не замечала перемен, но они произошли.

Произошли во всем, включая семейную жизнь, которая теперь спокойно текла во втором браке.

Да и карьера моя взлетела на заоблачные высоты — я стала вторым человеком на крупнейшем предприятии города.

А Галя никуда не продвинулась, с комбината ушла, сейчас работала третьей с конца в мелком общепите, название которого я не помнила.

Вероятно, в ней созрел комплекс, потому что в обращениях она всегда напоминала, что я — начальница. От этих слов мне становилось и смешно и грустно, потому что начинали мы вместе, а пришли в разные места. Я жалела Галю, она была ни капельки не хуже меня, но не нашла своей дороги, потому что мне повезло в жизни, а ей — нет.

Хотя почему и как повезло мне, я понимала с трудом.

В любом случае, она оставалась моей лучшей подругой, не только слышащей без слов, но знающей обо мне все, что знала я сама.

«Галь, я тут такой текст откопала — умереть не встать…»

Галя всегда отличалась напористой краткостью выражений.

«Подожди пять минут, а то у меня кофе остынет,»

— ответила я.

Ничего никуда не убегало, а жертвовать радостью утренней булочки я не привыкла.

«Ждем-с.»

Закончив трапезу, я вступила в беседу.

Оказалось, что моя прежняя одноклассница, сокурсница и сослуживица наткнулась в компьютере сына на какой-то потрясающий сексуальный мемуар.

Словом «сексуальный мемуар» она обозначила произведение какого-то достаточно известного писателя, которое ее сын нашел в Интернете. Книга была защищен паролем, но парень, привлеченный эротикой, сумел его взломать.

«Ну и что?»

— написала я, не ощутив даже капли интереса.

«Я не в том возрасте, чтобы читать всякую порнографию.»

И это в самом деле было так; тема для меня с некоторых пор закрылась.

Я никогда не была особо чувственной, а сейчас и вовсе успокоилась, убаюканная размеренной жизнью.

«А ты понимаешь… Там написано про тебя.»

Сообщение старой подруги вывело из утреннего снежно-кофейного равновесия.

Несколько минут я сидела, не реагируя, только смотрела в окно и думала непонятно о чем.

Потом осторожно спросила, что значит «про меня».

«Не только про тебя. Про всех нас, но вообще это о тебе.»

Галя отвечала загадками.

«Ты помнишь нашу сраную „Академию сала и жира“?»

Кажется, я поняла, что она имеет в виду.

С аттестацией того московского заведения, где преподаватели были озабочены не качеством учебы, а количеством денег, я была полностью согласна.

Но напоминала Галя не о том, как мы сдавали старосте по сто рублей за каждый зачет по каждому предмету, а совсем о другом.

О том, что я сама постаралась засунуть в нижний ящик памяти, задвинуть, запереть и выбросить ключ в утиное болото.

Ведь в том городе, в той академии…

«…Ты Владимир Владимировича помнишь?»

Подруга двигалась вперед.

«Вообще-то он был Виктор Викторович…»

— машинально поправила я прежде, чем подумала.

И тут же поняла, что ничто: ни ящик, ни замок, ни выброшенный ключ — ничто-ничто не помогло.

Я тоже помнила все, и память всплыла со дна.

Да, его звали Виктором Викторовичем, вот только фамилия куда-то ускользнула, потому что не она была главной.

Точнее, главным была не она, а совсем другое.

«Да, точно… Не знаю, как я ошиблась, в тексте он себя правильно обозначил.»

Я не ответила; я нашла себя в раздраенных чувствах, но не могла подобрать им описания.

«А вот нас с тобой почему-то называет не Гальками, а Юльками…»

Я опять промолчала.

Давнее прошлое поднималось, грозя захлестнуть с головой.

«Сама разберешься… Ты почему молчишь?»


«Неожиданно все это.»


«Многое в жизни бывает неожиданно. А многое не бывает, хотя и ожидаешь…»

Я не знала, что ответить.

Я куда-то поплыла, была далеко отсюда и очень давно во времени.

«Так я тебе пошлю файл по почте?»

— подытожила Галя.

«Да.»

Ничего иного я сказать уже не могла.

Снежное утро несло мне нечто неожиданное, но необоримое.

«Только не принимай на рабочий комп. Там у него такие слова в тексте — пипец. Я половину никогда не слышала, хотя все понятно и все — матерные. Не дай бог увидит кто из твоих пиздюшек.»

Я включила планшет.

Во мне все трепетало так, словно я стояла на пороге и уже держалась за ручку глухой двери.

Никогда не переживав ничего подобного, я откуда-то знала, что возврат к собственному прошлому бывает открытием, а за дверью может найтись все, что угодно.

2

Едва завершилась загрузка файла, я встала из-за стола и заперла дверь.

Потом позвонила секретарше и наврала ей, будто срочно уезжаю на встречу с новыми поставщиками сахара — эта проблема висела давно.

Навела порядок на столе, и без того содержавшемся в немецкой педантичности: выровняла по углу органайзер из натурального дерева с латунными стойками, красиво переставила карандаши в стакане, спрятала под обложку блокнота неопрятные края листков.

И только тогда, усевшись поудобнее, положила перед собой планшет, оперлась подбородком на сцепленные ладони и принялась читать.

«Виктор Никонов»

— гласила надпись в верхнем правом углу.

Я вспомнила — да, фамилия преподавателя была «Никонов».

«УЖЕ РАСТАЯЛ СНЕГ»

— так был озаглавлен «мемуар».

Название не показалось из ряда вон выходящим.

И в то же время в нем таилась какая-то загадка.

Точнее, намек на нечто, готовое открыться.

Я принялась читать.


«В тот момент я был еще почти счастлив — если понятие «счастья» применимо к моей полностью несчастливой жизни.

Во всяком случае, я еще не сделал роковых ошибок, сломавших мне жизнь, не бросился в бизнес, а просто работал в университете.

Хотя работать там смысла почти не осталось.

В приемную комиссию меня больше не брали, но я был рад и тому, что успел нагрести солидную сумму на абитуриентах в 1995 году, последнем удачном. Тогда я смог купить двухкомнатную квартиру, жить с женой и минимально встречаться с мамой, которую в то время я уже ненавидел. Не допускаемый в приемку, я яростно занимался репетиторством, потом мне еще удавалось через друзей узнавать варианты вступительных заданий и деньги за поступление — хоть и не в том масштабе, какой бывал при возможности передать листок на экзамене или собственноручно переправить работу при проверке — я все-таки получал.

Правда, не имея прямых выходов, я не мог гарантировать себя от проколов. Например, однажды один из идиотов перепутал номера вариантов, которые я дал накануне, переписал со шпаргалки не те решения и получил законную «двойку» — я вернул родителям предоплаченную тысячу долларов и заболел, как болел всегда, расставаясь с деньгами.

Но тем не менее я еще как-то жил и на что-то надеялся.

Точнее будет сказать, что мы с женой еще жили в совместной надежде на будущее, которое казалось реальным.

Жена работала заместителем заведующей аптеки до тех пор, пока имелась возможность спекулировать лекарствами, выкупленными по оптовой цене или торговать мимо кассового аппарата, назначая произвольные цены, а выручку сдавая по накладным.

Потом она стала медицинским представителем в иностранной фирме, где в конце 90-х требовали мало, а платили много, причем в валюте.

Потом…

Впрочем, неважно, что было потом. Это выходит за рамки темы.

(Если бы я знал, что в итоге мы окажемся под одной крышей с 80-летним тестем, вонючим деревенским уёбком, говорящим «лОжить», мне бы стоило удавиться еще в 1993.

Поэтому о «потом» писать не буду.)

Главное, что мы с женой тогда были безоблачно счастливы.

Счастливы по жизни и счастливы друг с другом.

Я даже не догадывался, что судьба уже занесла карающий топор.

Продолжал жить, как жил.

Так вот, именно тогда, в последний год светлого существования сквозь мою жизнь и прошла Юля (А11).

(Отсекая вопросы, подчеркну сразу.

Я любил, люблю и буду любить свою жену, ее одну и больше никого.

Но я был нормальным мужчиной и до определенного момента не пропускал ни одной женщины в своей окрестности.

Таким я уродился; счастливый брак не имеет отношения к случайным связям на стороне. На том я стоял всю жизнь.

Ну, пожалуй, теперь можно начинать мемуар.)

Километрах в 400 от места моего обитания, полуторамиллионного областного центра, на трассе Р-914 в сторону Оренбурга лежит районный город, который я назову «Троеблёвском», поскольку ассоциируется он лишь с блёвом после неудачной ебли.

(Прочитав написанное, я подумал, что абстрактный читатель ужаснется моей ненормативной лексике.

Но что выросло, то выросло; если я всю жизнь провел в облаках нецензурной брани, то не вижу смысл под конец опускаться на землю плоскословия.

И если я считаю, что весь мир говно, все люди бляди, то ебал я в рот всех, кто пытается заставить говорить эвфемизмами.)

Не многонаселенный, он занимал большую площадь, поскольку состоял из одноэтажных домов с подсобными участками и расползся так широко, что для его полного уничтожения не хватило бы авиабомбы калибра ФАБ-5000. Лишь две улицы были частично застроены многоэтажками, некоторые из которых имели лифты. Как и везде по области, здесь имелся градообразующий фактор: молочный (или сахарный, или оба, теперь уж хер вспомню) завод, вокруг которого разросся этот дрянной городишко. Возможно, именно потому там, подчиняясь политике развития регионов, расположился филиал одной Московской пищевой академии. Ректором этого «учебного», мать его в рот еби дышлом, заведения стал бывший директор того самого завода — прирожденный начальник, разожравшийся ебздун, который был толще самого Генриха Геринга.

Сами заводы медленно гибли: уже начался спланированный развал России. Именно поэтому жирный пидор, развалив собственное предприятие, переориентировался на руководство заочной академией. Наличных денег в Троепёздинске почти не ходило. Поскольку 90% жителей еще оставались привязанными к заводам, им выдавалось нечто вроде заборных книжек (какими оперировали купцы ХIХ века), по которым можно было брать продукты в магазинах. Лимита хватало лишь на блевотину: скисший кефир и пельмени из бычьих яиц.

В филиале учились не только выползки из окрестных деревень, туда приезжали даже из моего города: получать «образование» в Троесрульске было выгодно. И официальная стоимость учебы и совокупная сумма взяток, в которые она обходилась, оказывались ниже, а ничтожный диплом не ничтожнее, чем в пиздалищном «ВЭГУ» — восточном экономико-гуманитарном университете, главном коммерческом лупанарии Уебилова. У «пищевиков» существовали два десятка специальностей, в большинстве учебных планов имелись элементы высшей математики. Все дисциплины преподавали москвичи, работавшие в головном отделении пиздосраной академии. Но по каким-то причинам — возможно, из-за их отсутствия в мударасном ебатории — математики из Москвы не приезжали. И Троепёрдинский филиал заключил договор с нашим университетом, чтобы два раза в год туда присылали кого-то из нас.

Мой друг Коля М., проректор по заочному и дистанционному обучению, предложил поехать мне, потому что там, во-первых, неплохо платили официально, а во-вторых — естественно, он не сказал прямо, но тонко намекнул — с большого потока математики можно привезти неплохие дополнительные деньги.

Я, разумеется, согласился.

По Колиной наводке я ездил в Троегейск трижды и каждый раз привозил по 20—30 тысяч (прикиньте валидность такой суммы в конце девяностых!).

Стоит отметить сразу, что я не просто очень любил деньги, а жил по главному принципу российской жизни. Деньги, раздобытые незаконно: полученные в форме взяток, «наваренные» на валюте (которой я в лихие 90-е торговал среди сослуживцев по математическому факультету Уебиловского государственного университета имени 40-летия Великого Октября), да просто украденные из общественных сумм, на минуту попавших в мои руки — приносили мне радость ту же, чем вдесятеро большие, но заработанные честным пидарашеньем.

(Где немец купит, там русский спиздит, причем даже там, где пизженье по совокупности затрат разорительнее покупки.»


С этими высказываниями Никонова, откровенными и нелицеприятными, я была полностью согласна.

Сама я давно поняла, что честным трудом живут только дураки.

И хотя взяток мне никто не давал по причине отсутствия услуг, за которые их можно брать, я все равно использовала по максимуму свое служебное положение.

Например, в коммерческих сделках с покупателями и поставщиками всегда выговаривала «откат» наличными себе, минуя интересы комбината, который платил мне зарплату и премии.


«Но те «командировочные» деньги не принесли счастья.

Не помню, куда ушла первая порция.

На вторую мы купили жене модную по тем временам шубу из нутрии, которую носить оказалось невозможно, поскольку без подклада было холодно, а с подкладом она весила больше, чем Царь-колокол в Кремле.

А на третью — добавив репетиторством — я купил самую несчастливую из своих машин, которая сначала сломалась, а потом попала под арест.

Ну ладно, об этом разговор пойдет позже.»


Прочитав несколько абзацев, я почувствовала неподдельный интерес.

Меня поразила непонятная классификация «А11», стоящая рядом с именем, которое, видимо, обозначало меня.

Но не это казалось главным.

Я и в самом деле ощутила погружение в прошлое.

Ясно и четко, хоть в несколько предложений, Никонов описал наш институт — Московскую заочную «академию», единственное учебное заведение региона, где девчонки вроде нас с Галькой могли получить внешне приличный диплом за относительно небольшие деньги. Ректор — бывший директор молочноконсервного завода по фамилии то ли Манцев, то ли Нанцев — был действительно неприлично толстым. Я не знала, кто такой Генрих Геринг, но сравнение понравилось своей абстрактностью. Как абстрактной, но приятной была непонятная аббревиатура «ФАБ-5000».

Отвлекшись ненадолго, я встала и заварила еще порцию кофе.

Совсем маленькую, в наперсток, и выпила ее одним глотком, не отходя от чайного столика.

Потом опять опустилась в чудесное кожаное кресло и рванулась навстречу воспоминаниям.

Которые, кажется, грели.


«Прежде всего, я очень любил командировки.

Этим существенно отличался от обычного мужчины, живущего в нормальной семье с нормальной, то есть обычной женой, которая его кормит и обстирывает — для такого командировка есть мУка, поскольку обо всем приходится заботиться самому. Моя вторая жена была создана для блеска в обществе, а не для шароёбства по дому, с ней я жил как военный человек в казарме, то есть на собственном обеспечении. Я ощущал готовность в любой момент уехать хоть на Северный полюс, лишь бы сбросить вериги хозяйства: не рыскать за продуктами, не готовить, не накрывать на стол, не подавать еду и не мыть посуду, не заботиться о том, чтобы в шкафу всегда имелось чистое белье и даже не убираться. Перевести дух от всего этого для меня было равнозначно тому, чтобы оказаться в раю. Поэтому в отличие от большинства коллег, старавшихся управиться быстро и скорее вернутся домой, я пытался взять все возможные часы по математике и жить целый месяц в ужасном общежитии автобазы, последний этаж которого арендовала пиздотная академия.

Меня не напрягал даже чудовищный график работы.

Я уже не помню, что происходило там по субботам и воскресеньям: кажется, в каждую сессию выпадало 1—2 свободных дня. Но типичной являлась ситуация, когда мои занятия начинались в 8 утра и с часовым перерывом продолжались до 10 вечера. Впрочем, вторая смена меня не напрягала. Ближе к шести часам стоило следить за состоянием начальства, через 5 минут после его отъезда сворачиваться, распускать студентов, а самому идти пить водку.

Набрасывая мысленно план этого мемуара, я не смог вспомнить, когда поехал в Троеёбск впервые: в 1998 году или в 1999.

Между тем разница существенна.

В 1998 у меня имелась машина — старая шестицилиндровая «БМВ-728», принесшая мне несколько маленьких радостей.

Задний диван зеленой «акулы» мог сравниться с хорошей кроватью советских времен. На нем стоило ебать каждый день новую пизду, хотя я ёб там только Зою (А6), причем всего один раз.

Но этот один останется в памяти до смертного часа и его стоит вспомнить, хотя он и не имеет отношения к теме мемуара, посвященного Юлии (А11).

С Зоей мы встречались редко, но регулярно с 1993 по 2004, трахались по-всякому у нее дома, а в начале века она научилась со мной кончать, даром, что мне было уже 40 лет, а ей — 52. Делала она это в позе наездницы — работала неторопливо и тщательно, а я, претерпевая боль в намертво защемленных местах, еще более тщательно удерживал ее за бедра, не давая соскользнуть, и поочередно хватал губами ее серовато-розовые соски.

После всего она растекалась по мне белым телом, быстро-быстро целовала мое лицо, повторяя два слова:

— Обалденно, Витька!..

— и в такие секунды мне самому хотелось жить.

Груди Зоины, небольшие и очень мягкие, я вспоминаю до сих пор.

Когда мы единственный раз за 10 лет решили поебаться на природе, она сидела у меня на коленях и я наслаждался ее телом до последней клеточки. Ее большой уютной задницей, ее желтоватыми бедрами и круглыми прохладными коленями и ее животом — в те годы уже достаточно пухлым, которым я тешил себя, словно третьей грудью, которая была втрое больше двух настоящих.

Кончая, я целовал Зоины губы, пахнущие табаком, а руками держал ее бюст.

Наслаждение от ощущения мягкого в моих пригоршнях до последнего момента, было столь острым, что я едва не потерял сознание.

И так получилось, что никогда в жизни я больше не только никого не ёб на заднем сиденье машины — ни этой, ни 8 последующих, бывших у меня — но и не кончал ни в одну женщину, держа ее за обе груди.»


Оторвавшись от экрана, я посмотрела куда-то в пустоту, думая о новом знании.

Двадцать лет назад мне казалось, что я хорошо понимаю своего преподавателя и представляю образ его поведения.

Никонов ничего не рассказывал о своих женщинах, но я не сомневалась, что он имеет связь с десятками и десятками. Что овладевает ими при любых обстоятельствах в любой обстановке, а свою машину использует как кровать на колесах.

Но прочитанное сказало о другом.

Начав откровенный мемуар о временах нашего знакомства и невольно переключившись на что-то сопутствующее, он вспомнил не юных студенток, подставляющих тела за зачет, а женщину, которая была старше на 12 лет — что для взрослого мужчины, а не озабоченного подростка казалось фактом из ряда вон выходящим. Сама я, приближаясь к границе пятого десятка, знала, какие трудности могла испытывать в постели эта Зоя. И за скуповатыми, приправленными матом словами я ясно видела, как он старался доставить ей удовольствие без мысли о собственных ощущениях.

А описание наслаждения с осязанием молочных желез наполнило мое сердце жалостью к мужчине, недополучившему свое. Ведь мой первый муж, пользовавшийся моим телом, как заблагорассудится, терзал мою грудь, едва не отрывая соски, получал желаемое, и я не представляла себе, что он ограничил такой опыт единственным разом в жизни.

Виктор Викторович, изображая из себя неукротимого мачо, на самом деле был совсем не таким, каким виделся.

В абзацах, посвященных Зое «А6» сквозила привязанность, несмотря на матерные слова и откровенные детали.

Я снова склонилась к мемуару.


«А потом мы сидели уже одетые, Зоя опять курила, выпуская дым в щелку окна, закрытого от комаров, пробовала пальцами через джинсы мой еще не опавший хуй и говорила, какой я молодец и до какой степени хорошо ей ощущать, как из нее медленно вытекает моя сперма, влитая в огромном количестве.

Я трогал ее грудь, прохладную под тонкой футболкой, нежно сжимал любимые соски и мне было так хорошо, что я не могу этого описать.

И теперь уже не понимаю, почему в тот же момент не поехал дальше, не привез Зою к себе домой и не насладился с нею еще раз уже в человеческих условиях.

Ведь жена моя была в командировке, ее отъезд и позволил мне накопить для Зои целый литр «мужских гормонов», которые ей, разведенной и одинокой, так требовались.»


Да, я была права в своем понимании.

К этой неизвестной Зое мой бывший преподаватель относился с нежностью, редкой для обычных мужчин.

Как с нежностью он относился и ко всем остальным женщинам — в частности, ко мне, одной из какого-то количества, явно не слишком большого.


«Впрочем, я ошибся, написав, что в этой «семьсот двадцать восьмой» обладал лишь Зоей и один раз.

В ней я не раз и не два, а пожалуй, полгода еженедельно тискал груди Ирины (С3).

Они были очень белыми, упругими, и сосок, обращенный ко мне — левый, она всегда сидела справа — был почти вдвое больше правого.

Но увы, с этой Ириной у меня не дошло до серьезного, лишь один раз мне удалось стянуть с нее теплые колготки и увидеть, что живот ее не по возрасту мягок, а «дельта» коротко подстрижена.»


Теперь мне стало его жаль по-настоящему.

Видимо, мужская жизнь Виктора Викторовича Никонова сложилась до крайности неудачно, если он радовался даже такой мелочи, как разные соски Ирины (С3).

Я принялась читать дальше.

Каждое слово открывало мне что-то новое о человеке, которым я не слишком сильно интересовалась в те глупые годы.


«В 1999 я собирался продать счастливую машину, уже ставшую слишком дряхлой, да и вообще последний год ХХ века принес много несчастий.

Но все-таки кое-что, связанное с ебической «академией» пищевой промышленности выбивается из общего ряда.

В глубинах кладовки до сих лежат фотографии с тех сессий. Они подписаны датами, по которым можно восстановить время действия, но для их поиска, нужно перерыть кучу хлама, а мне этого не хочется. Не хочется хотя бы потому, что среди других я неизбежно увижу снимки самого себя, подростка и юноши, от которых потянет повеситься, поскольку я в очередной раз пойму, как счастливо начиналась моя жизнь и в какой жопе она заканчивается.

Впрочем, точный год начала описываемых событий, как мне кажется, не так уж и важен.

Просто я примерно прикинул детали, по-писательски любя определенный уровень достоверности в хронологии.

Из всего, что удалось вспомнить, делаю вывод, что моя первая поездка в Троепёздинск относится к 1998 году и пришлась она на конец мая, который выпал удивительно теплым.

98-й остался в памяти по-своему эпохальным еще и потому, что он оказался последним годом моей относительной молодости. Ведь тогда мне было всего 39 лет, я еще мог считаться поднимающимся вверх, а после сорока жизнь катится в пропасть.

Я точно помню, как с кем-то советовался, ехать ли в командировку на машине или воспользоваться автобусом. Умные люди сказали, что брать машину категорически нельзя: половину заработанных денег я потрачу на бензин и стоянку, а вторая половина уйдет на штрафы, поскольку менты в Троежопницке настолько злы, что в сравнении с ними наши Уебиловские — просто ангелы.

(Последнему я поверил.

Если милицию я всю жизнь просто не любил, то нынешняя пидарасня в погонах вызывает ненависть.)

И я поехал автобусом.

В тот год я был полон сил.

Да, в моей глубоко несчастливой жизни случались короткие моменты бездумного восторга. Когда рейсовый автобус въехал на центральную улицу Троемудска, где вдоль одной стороны стояли современные дома, обсаженные низенькими деревцами при первой новой зелени, а по другой тянулись частные постройки с неистовым цветом яблоней за дощатыми заборами, я почувствовал такое счастье, что был готов взлететь выше крыш.

Я вырвался из своего осто****евшего города, мне предстояли 4 недели свободы, в течение которых — согласно рассказам опытных людей — я плюс к деньгам мог выебать половину заочниц, находящихся во всех возрастах женской зрелости.

(Не за отметки, а по взаимному расположению, о чем я, пожалуй, напишу ниже.

Чувствую, что в моем мемуаре будет слишком много «ниженаписанного», отклоняющегося от непосредственной темы: истории моих отношений с Юлией, имеющей «тузовый» номер 11 в списке моих женщин.

Но я пишу не вымышленную, а свою собственную жизнь и не могу обойтись без некоторых деталей.)

Душа моя парила в эмпиреях сладостных предчувствий.

Ах, если бы хоть десятая часть из мечтаемого сбылась…

Но вернемся к истории Юли.»


В жизни я прочитала очень мало книг, никогда не интересовалась литературой и ничего в ней не смыслила. Но стиль Никонова окутал неприторной изысканностью и каким-то почти фотографическим описанием реальности.

Именно реальности; мне казалось, будто я слышу голос этого человека, ощущаю неустойчивое состояние его души, которое вынуждало то шифровать звездочками чуть-чуть неприличные слова, то без стеснения употреблять явный мат.

Но больше всего поразило меня то, что замыслил мемуар, посвященный описанию наших с ним отношений.

Я как-то сразу поняла, что «Юля (А11)» — то есть я — была его одиннадцатой по счету женщиной. Но что говорили буквы?


«Итак, я ездил в Троеблядск трижды: два раза весной и один раз осенью.

Такие командировки требовали муторной перестановки занятий в университете, стыковки чужих часов и разных форм благодарности тем, кто меня заменял, но они того стоили. Я ездил бы троесрать еще и еще, если бы в последний приезд не погорел совершенно глупо.

Наверное, об этом тоже стоит написать подробнее, хотя к Юле (А11) инцидент отношения не имеет.

Но отступление лучше нарисует образ автора: сорокалетнего мудака, теряющего чувство реальности на пустом месте.

По одной из специальностей набралось человек 60. Читал я лекции всему потоку, но на экзамен огромную группу распределили между мной и какой-то дурой из местного техникума. Мне, идиоту, следовало подождать до выдачи ведомостей, но студентки надавили, тряся сиськами и письками…»


Я невольно улыбнулась, вспомнив, что двадцать лет назад Никоновский лексикон был иным.

Видимо, за минувшие годы он сильно озлел.


«…Развернув общий список, поблядушки поделили его линейкой пополам и убедили, что выше определенной буквы (кажется, до «К») они будут сдавать мне, а ниже — той старой суке.

Я пишу «суке», поскольку только пизда уровня недоёбанной училки средних классов — выебал бы ее в ж***у кактусом, и до сих пор желаю всех болезней и этой ****и, и ее детям и родителям — могла возмутиться, увидев, что студентка из «ее» списка имеет проставленный мною результат.

Благодаря массовости такса была смехотворной: за любой зачет, за любую оценку мне платили всего 100 рублей.

Не думаю, что местная оторва была чиста, как моча невинной девы, в системе высшего образования дураки умерли вместе с Брежневым, но она подняла вопрос, я зачеркнул своей рукой отметку в зачетке и вернул студентке ее сотню.

Но сама ситуация оказалась приговором, в очередной раз говорящей о том, что преподаватель никогда не должен поддаваться давлению студенческой сволочи.

Именно сволочи, потому что в общей массе студенты суть редкостные негодяи.

Пока нужно, они готовы встать перед тобой раком. Но потом с той же легкостью выболтают кому угодно условия и расценки. И если ректорат попросит всерьез, не моргнув глазом любая безмозглая проблядь подпишет письмо, что за тройку по математике я склонял ее к сожительству на крыше.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 160
печатная A5
от 434