электронная
144
печатная A5
442
18+
Танцы с бряцаньем костей

Бесплатный фрагмент - Танцы с бряцаньем костей

Рассказы

Объем:
252 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-5088-1
электронная
от 144
печатная A5
от 442

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Крещенские морозы

Меня до сих пор «умиляют» люди, говорящие, что лучшим стимулом для жизни является любовь. Бред собачий! Какая такая, нахрен, любовь? О чём вы вообще? Любовь в этом мире — всего лишь очередной опиум. Люди всегда выдумывали сотни причин, чтобы оправдать своё никчёмное бытиё. Этому богу наплевать на вас. Я даже больше скажу. Того бога, в которого верите вы, не существует. Ведь ваша вера опирается на моральные принципы, которые вы сами же постоянно попираете.

Скажете, я рассуждаю так, словно с луны свалился? Нет, я тоже родился в этом мире, родился естественным образом, то есть, вылез откуда надо и как надо, заорал от страха и боли, а потом, так же как и все, прильнул губами к тёплому соску своей матушки. Готов согласиться, что мне тогда было хорошо, хотя, к сожалению, не помню даже тех впечатлений.

Однако человеком я себя не считаю, просто потому, что весьма сильно отличаюсь от общей массы населяющих эту планету. Да и знали бы вы, во что я превратился теперь, слышали бы мой голос. И вообще, сложно назвать пропитый и прокуренный сип и хрип таким красивым и романтичным словом. Иногда мне кажется, что со стороны он звучит, как двигатель старого «Запорожца». Именно поэтому большую часть времени я молчу. Да и не с кем мне в настоящее время беседовать.

Да и не о чем.

Да и не хочется.

Единственное близкое существо — это мой пёс Пират, — понимает меня и так, без слов. Он просто знает, что нуждается во мне, а я в какой-то степени в нём. И эту нашу маленькую идиллию способна разрушить только смерть. Подозреваю, что Пират уйдёт первым. Собачий век всё же недолог и куда короче человеческого. К тому же с некоторых пор я склонен считать себя бессмертным. Не буквально, конечно. Хотя, как знать, дамы и господа!..

Чёрт! Смешно. Я сам себя развеселил, изливая вам душу. А может быть, настроение подняла очередная бутыль дешёвого коньяка.

Кто бы мог подумать, что я закусываю его варёной картошкой и квашеной капустой собственного приготовления. И кто бы мог знать, что когда-нибудь это занятие будет доставлять мне такое искреннее удовольствие. Капустка весело похрустывает на остатках моих зубов, а картошка просто сама проскальзывает внутрь!

Каждую осень я собираю со своего маленького огородика шикарный урожай, и уже который год стараюсь понять, в чём скрыта причина. Быть может, всему виной натуральные удобрения, по весне стекающие в огород из-за кладбищенского забора. Наверное, эта теория самая очевидная. Хотя я где-то слышал о том, что современные трупы до отказа напичканы какой-то дрянью вроде формальдегида. Но это лишь слухи. Да и, в конце концов, зачем запрещать червям поедать то, что для них и оставлено?

Опять смешно.

С тех пор, как я продал квартиру в Зеленогорске и переехал сюда, на самую окраину Голого Камня, меня менее всего интересует внешняя жизнь. Я взял с собой кучу книг, которые тогда, в другой реальности покупал целыми чемоданами. Но все они пошли на растопку. Нет, не потому, что мне нечем топить печь. Просто сейчас, новыми глазами я вижу в них только фальшь и какие-то дешёвые неправдоподобные рассуждения на тему жизни и смерти. Ну как, мать вашу так, человек может писать о смерти, не попробовав её на вкус? Да и жизнь. Что вы о ней знаете? Только то, сколько стоит хлеб в ближайшей булочной, и что ваши трусы начнут вонять, если вы не будете менять их несколько дней?

Думаю о вас, и мне снова становится весело. Нет, всё же вина в этом не конька. В морозы я выпиваю его особенно много. Иногда перехожу на водку, когда остатки пенсии начинают покидать мои карманы. Я закупаю спиртное впрок, потому что переться до ближайшего магазина почти час.

Телевизор я выбросил. На кой ляд сдался мне этот грёбаный ящик, где постоянно кто-то ноет о политике, или о проблемах с перхотью, или с кариесом, или менструацией? А радио у меня не было, и нет. Мне вообще ничего подобного не надо.

Такого типа как я вполне устраивает вид из окон дома. Сейчас там сугробы и тёмные разлапистые ели, засыпанные белым снегом. Но кое-где всё же виднеются торчащие могильные плиты и старые кресты. Да-да, я живу рядом с кладбищем, практически впритык. От моей калитки до ближайшей оградки всего каких-нибудь десять метров.

Только не подумайте, что я извращенец. Никогда их не понимал. Глядя на могильные плиты, я не испытываю восторга, или какого-то священного трепета. Нет. Мне просто здесь спокойней среди них.

Среди мёртвых.

С некоторых пор мир живых отверг меня своей демонической жестокостью и неоправданной злостью. Именно поэтому каждый январь, когда начинаются крещенские морозы, я ухожу в лютый запой.

Спросите, зачем я пишу вам всё это? А чёрт его знает! Иногда возникающее желание сложно объяснить. Это что-то всплывающее глубоко изнутри, как пузырь газа со дна гнилого болота. И мне необходимо, чтобы он поднялся на поверхность и лопнул. А какие уж там будут последствия, одному богу известно. Хотя лично я не верю в бога. По крайней мере в того, в которого верите вы.

Сегодня я хорошенько протопил печь, потому что морозы ударили с новой силой. Пирата закрыл во дворе, чтобы он не слонялся ночью по кладбищу, а под утро не начал выть под воротами. К этому времени я, скорее всего, буду уже валяться в беспамятстве на кровати, храпеть, сопеть и пускать слюни. И вряд ли я услышу сквозь пелену хмеля и вой ветра за окном его поскуливанья и вытьё. В прошлом году Пират так и просидел всю ночь возле ворот, отморозил себе оба уха. Вот уже год ходит, словно бойцовская псина, которой «заботливые» хозяева отрезали к чёртовой матери уши, чтобы они потом не помешали в схватке с другим тупым и свирепым рабом человечества.

Что-то я отвлёкся. Подождите, выпью.

Ну вот. Чувствую, снова начинаю хмелеть. По телу так и разливается это искусственное тепло. Но стоит только посмотреть за окно, как воспоминания накатывают вновь, и мне становится так холодно, что на зуб не попадает.

Ладно, пожалуй, хватит демагогии. Пока ещё в состоянии держать в руках карандаш, я буду писать. Хотя даже сейчас почерк выдаёт моё нетрезвое состояние. Ну и по херам. Простите старика.

Хотя постойте! Какого лешего я снова прошу у вас прощенья? За что? Это вы всем миром должны попросить прощения у того, кто лицом к лицу столкнулся с вашей поистине ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ натурой. Вы думаете, у меня мания величия? Белая горячка? Второе ещё возможно, но вот первое — это вряд ли. Послушайте мою «весёлую» историю для начала. А уж потом и будете делать выводы. Впрочем, мне плевать, если вы решите подтереться моим посланием. Верно говорят: «бумага всё стерпит». Она и терпит.

Чёрт, опять смешно.

В общем, начну.

Когда-то у меня был друг. Пожалуй, я не буду называть его истинного имени. Не зачем ворошить прах могильный. От того, что я назову его как-нибудь по-другому, смысл не изменится. Как же его назвать?

Пускай, будет Володя.

Так вот, с этим Володей мы дружили практически с детства: вместе окончили школу, вместе поступили в зеленогорское железнодорожное училище, вместе потом пошли в армию. Мы были не разлей вода. Всюду и везде он таскался за мной, как хвост. Шагу без моего совета сделать не мог. А я никогда не отказывал, потому что жалел. Было в нём что-то такое беззащитное и слабое, что лично меня, как настоящего мужика, всегда заставляло поступать с ним, как с маленьким ребёнком. Иной раз стоило дать ему хорошего подзатыльника, но, сука, даже руку поднять не мог. Наверное, примерно так же чувствовал себя и Майк Тайсон, когда любимый голубь испускал из клоаки дерьмо на рукав его рубашки. Вроде бы и пакость сделал, но голубку-то оно простительно. Вот так и с Володей.

Однажды в подворотне двое бугаёв лупили его как боксёрскую грушу. А груша из него, сами понимаете, совсем никудышная. Он просто летал между ними, как волан меж ракетками бадминтона, лишь иногда издавая глухие жалобные «ойк». И если бы не я, да пара моих мозолистых пролетарских рук, похоронили бы Володю ещё тогда, и не случилось бы потом ничего подобного.

Но я спас его. Просто взял и без разговоров въехал одному из них в челюсть, а второго заставил слегка ускориться в сторону обшарпанной кирпичной стены. Наверняка парень почувствовал то же самое, что и автомобиль на тест-драйве. Только роль бампера здесь сыграло его удивлённое лицо.

Наверное, это тоже судьба.

Хм, судьба. А ведь действительно. Не случись многих вещей ещё тогда, в молодости, и жизнь пошла бы совсем по-другому сценарию.

В общем, всего и не упомнишь. Много было, и плохого и хорошего. Иногда ссорились, конечно, но у нас это было не всерьёз. Мы всегда быстро мирились, потому что друзей у него больше не было. Володя никогда не пользовался спросом у девчонок, поскольку был, мягко говоря, не очень симпатичным парнем. Да и в пацанские компании его не допускали по той же причине, чтобы, как говорил Васька Железнов, амуры не распугивал. А мне его было жаль. Вот и нянчился на свою голову, помогал, что называется, не увязнуть в болоте.

Как то весной на танцульках в одном зеленогорском молодёжном клубе я познакомился со своей будущей женой. Назову её Ирина. Эта девушка сразила меня сразу и наповал. В отличие от остальных городских дурёх она не слонялась ночами в поисках приключений на свою задницу, а прилежно училась в педагогическом институте. Да и отличалась от них разительно: маленькая, скромненькая, в очёчках и старомодном платьице в горошек. Каким чудом этот кусочек райского сада оказался поздно вечером в городском гадюшнике, я узнал позже. Одна из её сокурсниц таким образом решила отметить свои именины, вот и пригласила всех на танцы, поскольку дома устраивать балаган ей было категорически запрещено сердобольной мамашей.

И вот иду я, а сквозь мелькающие тела вижу это маленькое домашнее чудо, явно чувствующее себя здесь не в своей тарелке. Да и это платьице в горошек казалось таким же неуместным, как полевая ромашка на грядке пионов и хризантем. Она скромно стояла в уголке, такая маленькая и потерянная, что мне тут же захотелось её обнять, прижать к себе и защищать, оберегать от всего враждебного мира. Прямо сердце сжалось в комок.

Помню, как потом подружки угощали её вином. Нет. Это надо было видеть! Ирина брала бокал обеими руками и подносила его к губам так, словно ей предлагали выпить, по меньшей мере, цианистый калий, потом собиралась с духом и делала такой маленький-премаленький глоток, только губы мочила. Но и этого ей хватало, чтобы поперхнуться и закашляться. Подружки дружно гоготали, а один из парней ржал, как молодой, раненый в жопу конь. И первое, что мне тогда хотелось сделать, это сломать ему нос и выбить зубы, причём провернуть эту операцию одним надёжным апперкотом.

Я подождал, пока её оставят в покое, и Ирина снова ретируется в своё убежище, полутёмный угол зала, куда глаза отдыхающих смотрели реже всего. Вот тогда я и решился подойти к ней.

— Привет, — сказал я.

— Здравствуйте, — она даже голову как-то втянула в плечи, да и сама сжалась, словно я подошёл к ней не за знакомством, а для того, чтобы убить.

— Тебя как зовут? — спросил я.

Она представилась. Я тоже.

Разговор явно не клеился, но причину этого я определил сразу. Передо мной стояла такая девушка, которую не то чтобы трахать, даже целовать никто не собирался. Хотя, этот маленький цветочек был очень миловиден. Просто уж слишком затюканной она всем казалась. А мне её стало жаль. И вот на этой жалости построилась вся наша дальнейшая совместная жизнь. С одной стороны — некрасивый физически слабый друг, с другой — маленькая боязливая заучка.

Помню, как в первый раз подарил ей цветы, а она разбила вазу, когда ставила в неё букет, потому что руки от волнения тряслись, как у меня теперь после двухнедельного запоя. Помню, как целовал её, обнимая одновременно, а Ирина дрожала. Хотя какое там «дрожала»? Чёрт возьми, её била самая настоящая лихорадка!

Ну, а потом как-то всё устаканилось, как это обычно в жизни и бывает. Я работал на заводе по производству колёсных пар. Она была сначала учительницей в общеобразовательной школе, затем завучем в новой гимназии, потом директором. Быстро ползла по служебной лестнице. Чего не скажешь обо мне. Иногда думаю, что женщинам действительно всё даётся гораздо проще в этой жизни. Толи мы, мужики, слишком много на себя берём и потому ни хрена не успеваем, толи просто они легче относятся к жизни, и потому поставленные цели всегда кажутся легкодостижимыми. А может, и то, и другое одновременно.

Но постепенный разрыв в социальных статусах не мешал нам крепко и по-настоящему любить друг друга. Я ласково называл её «моей маленькой мышкой». Она любила гладить ладонью мой небритый подбородок, целовала меня в нос и звала «котиком».

Целовала в нос.

В нос.

Да.

Что-то сильно захотелось выпить и покурить. Простите, я отвлекусь. Предупреждаю сразу, дальше почерк станет ещё более неразборчивым. Меня уже и так штормит. Кривой, как турецкая сабля. И кстати, какого хрена я опять извиняюсь перед вами? Пошли вы все.

Ну ладно. Тайм аут. Дайте мне пять минут.

И вот, я снова с вами. Посмотрел за окно. Там темно и метель. И холодно. Охренеть, как холодно. Настоящие крещенские морозы, будь они сто раз прокляты. Хотя погода тут не причём, если разобраться. Во всём виноват, как его там, человеческий фактор.

Володя заходил к нам довольно часто. Своей семьи у него не было, что лично меня нисколько не удивляло. Представьте себе тощего и узкогрудого типа ростом сто шестьдесят, с длинным и кривым носом, маленькими, глубоко посаженными глазками цвета щебёнки, и узким, почти обезьяньим лбом. Представили? Вот, это и есть Володя. И кстати, я ни сколько не утрирую. Он и вправду был таким. Все нормальные женщины обходили его стороной.

Ну, и, в общем-то, по этой причине я был спокоен, даже если он приходил в моё отсутствие, когда Ирина дома была одна.

Теперь для меня начинается самое сложное. Чтобы описать дальнейшие события, мне необходимо мысленно пережить всё это заново. А я не хочу и боюсь. Но газовый пузырь со дна моего гнилого болота так и рвётся наружу. Мне его уже не удержать. Жутко хочется опрокинуть очередной стакан. Однако если я сделаю это сейчас, то писать не смогу уже физически. Надо бы попридержать коней.

Чёрт! Что-то Пират залаял. Я выглянул из окна, но там — хоть глаз выколи. И что, я собственно хотел там увидеть? Двух призраков, с тоской смотрящих на меня из массива занесённых снегом надгробных плит? Наверняка это просто чья-то заблудившаяся дворняга играет на нервах моего четвероногого друга. Но мне уже неспокойно. Проклятые морозы.

И проклятые мертвецы.

Пожалуй, я всё же выпью. Чуть-чутью

С течением времени я стал замечать за своей маленькой мышкой какие-то едва уловимые перемены. Она всё так же целовала меня в нос и играла пальчиками с моими подбородком и членом, но делала это как-то не так. Не так, мать вашу, как раньше! Я не мог понять, в чём именно загвоздка, не мог уловить её на словах, или на деле. Но те, кто прожил с одной женщиной хотя бы три года, понимают, что я имею в виду. Ты чувствуешь её настроение даже тогда, когда она молчит, лёжа к тебе спиной. Ты можешь видеть, когда её что-то тревожит, даже если она улыбается, или вяжет носки, или смотрит какой-нибудь сериал.

В одну из ночей я прямо таки ощутил леденящий холод и испугался, поняв, что он исходит от женщины, которая стала для меня самым дорогим в этой жизни. Даже теперь, спустя столько времени, мне больно и страшно вспоминать об этом. Ощущение такое, словно кусок твоего сердца отрезали и выбросили на помойку.

С тех пор я почти не сомневался в том, что у Ирины появился кто-то другой. И этот любовник не был из разряда тех, перед кем женщины иногда раздвигают ноги, чтобы разнообразить наскучившую семейную жизнь новыми ощущениями. Нет, чёрт возьми! Она его реально любила, если конечно, такое понятие как любовь всё же существует. Если же нет, то просто принадлежала ему. Ему, а не мне. И как с этим было мириться?

Поначалу я ходил сам не свой: замкнулся в себе, стал частенько вечерами заворачивать в кабак и прикладываться к рюмке. Но потом какой-то зверь проснулся внутри. От постоянно растущей обиды и горечи в душе не спасало ничто. И я решился.

Хорошо помню тот день. За окном стояло морозное январское утро. Иней на стёклах рисовал свои причудливые узоры. А с неба на землю неторопливо спускались огромные белые снежинки. Ирина собиралась на работу, что-то укладывала в свою сумку, параллельно наводила марафет. Я подошёл сзади и прямо так, напрямую сказал:

— Ирин, ты мне изменяешь?

Готов поклясться, что в тот момент она вздрогнула, словно её поразил разряд в двести двадцать вольт. Но всего через секунду она смогла взять себя в руки и повернулась ко мне. Бледная тень мгновенно сползла с её лица.

— Пить меньше надо, — сдержанно сказала она. — Тебе с бадуна уже невесть что мерещится.

Она ушла на работу, оставив меня в замешательстве. Каблуки стучали по подъезду, удаляя от меня человека, которого я любил. Если, конечно, любовь существует.

Вроде ничего так состояние. Можно выпить ещё. Сейчас только подложу закуски. Картошка уже остыла, а подогревать лень. Перебьюсь капустой. И что за хрень я пишу?

С трудом прочитал уже написанное, да и то пришлось закрыть один глаз, потому что двумя не получилось. Буквы и так корявые, а тут и вовсе начали плясать как пьяные казаки после сечи.

Пират опять залаял. А за окном по-прежнему мрак и вьюга. И так будет до утра.

Нельзя в этом мире доверять никому, даже самому близкому человеку. А я вам скажу так, ТЕМ БОЛЕЕ, самому близкому человеку. Обычно именно к нему ты стоишь незащищённым местом, своей ахиллесовой пятой, и всегда находишься в смертельной опасности. Потому что если этот человек решит воткнуть тебе нож в спину, то ему не помешает ничего.

В один из вечеров, я как всегда возвращался с работы, голодный, уставший и замёрзший. На улице стоял трескучий мороз, и вьюга едва не валила с ног. Возле подъезда была припаркована старая «волга» Володи. И почему-то в тот момент меня не смутил этот факт. Какого хрена он делал в такой мерзопакостный вечер у нас дома?

С порога меня встретила Ирина, одетая в своё праздничное платье с блёстками, накрашенная и с завитыми волосами. В квартире витал аромат свежеприготовленных салатов и шампанского. Я слегка ошалел от неожиданности, но жена обняла меня и поцеловала в нос.

В нос.

Поцеловала.

— Что с тобой? — смутился я.

Она улыбнулась, и на какой-то момент мне показалось, что я снова вижу перед собой ту самую девочку в очках и платьице в горошек, скромно стоящую в углу зеленогорского молодёжного клуба.

— Мы так отдалились в последнее время друг от друга, — сказала она. — Что я решила устроить нам с тобой маленький праздник. Почему бы и нет? Ведь так?

У меня прямо от сердца отлегло. Столько месяцев напряжённых мыслей, подозрений и недомолвок; столько горечи и душевных терзаний, и наконец-то этому пришёл конец. Тогда я в первый и последний раз поблагодарил бога. Того бога, в которого верите все вы, и ничего не подозревая, вошёл в комнату.

В зала стоял журнальный столик, который мы вместе покупали на распродаже в первый год нашей семейной жизни. На нем теснились несколько салатниц с закусками, пара бокалов и уже открытая бутылка шампанского.

— Ты извини, я немного торопилась, — сказала она. — Сделала что успела.

Я почувствовал, как к горлу подступил мерзкий комок стыда. И вместе с тем внутреннее напряжение, мучавшее меня в последнее время, спало. На глаза сами собой навернулись слёзы.

— Прости меня, — только и смог выдавить я, и добавил: — Моя маленькая мышка.

Она обняла меня снова, и я, уткнувшись ей в грудь, расплакался как ребёнок. Говорят, что мужчины не плачут. Враньё это всё. Ещё как плачут. Только это табу, святая святых для всех, кроме одного человека, той самой женщины, от которой мужчине скрывать нечего.

Ирина усадила меня на диван, наполнила бокал шампанским, который я тут же с жадностью осушил. Во рту всё пересохло.

— Бедненький мой, — проворковала она, наполняя мой бокал снова. — Совсем уже извёл себя этими подозрениями.

Я начал мало-помалу успокаиваться и вроде бы приходить в себя. В голове вдруг зашумело. Наверняка от нервного потрясения. Шутка ли, пережить такое? Ах, если бы я знал тогда, что мне ещё предстоит.

Дерьмо. Какое дерьмо. Холодной картошкой закусывать коньяк ещё противней, мать вашу так! Хотя запахов я не чувствую уже давно, зато вкус обострился и компенсирует вдвойне все нюансы аромата сивушного пойла. Пить без закуски я так и не научился, хотя сегодня могу вправе и с полной уверенностью назвать себя алкашом. Чёрт! Надо хоть покурить, чтобы перебить этот вкус. Жаль, если он сейчас не полезет. Я что-то внезапно начал трезветь. А для того, чтобы закончить эту историю, мне предстоит изрядно нажраться.

Слишком поздно я понял, что с шампанским что-то не так. Внезапно в глазах начало темнеть, а ноги и руки стали ватными и словно чужими. Я завалился на диван как безвольная тряпичная кукла, словно из другой вселенной наблюдая за тем, как Ирина встаёт, а в комнату входит Володя, мой друг, тот самый, за которого я всю жизнь заступался, сдувал с него пылинки, жалел его и поддерживал как мог, когда тот приходил поплакаться в жилетку. Вижу, как он обнимает мою жену за талию, как они сливаются в долгом и страстном поцелуе. И странным кажется, что его длинный уродливый нос совсем не мешает им делать это.

Она что-то говорит ему, а он отвечает. Но смысл сказанного я уже уловить не в силах. Внезапно становится плевать на всё. Хочется умереть прямо здесь и сейчас.

Ах, если бы.

Не знаю, как они выволокли меня на улицу и погрузили в машину, но приходить в себя я начал только тогда, когда Володя открыл багажник и, кряхтя от натуги, вытащил меня наружу. Тело всё ещё было ватным и словно чужим. В голове стоял страшный гул, словно я находился в здании железнодорожного вокзала. Вокруг было темно и холодно. В небо возносились темнеющие пики сосен и елей. Ирина стояла рядом, кутаясь в норковую шубу. Я не злился. Она купила её сама, потому что моей зарплаты не хватило бы даже не воротник.

Володя тяжело дышал. Моё тело было слишком тяжёлым для его миниатюрных мускулов. Я почувствовал спиной холод снега.

— Кончай его, — сказала она.

Володя явно заколебался, но всё же вытащил из кармана дублёнки длинный кухонный нож. Я видел, как его ручонки предательски дрожат, видел, как в темноте блестят его крысиные глазки. Он тоже хотел убить меня, но природная трусость не позволяла этого сделать.

— Долго мне ещё ждать тебя? — раздражённо бросила она. В тот момент я сильно засомневался, что это действительно Ирина. Моя маленькая мышка не могла говорить таким холодным и жестоким голосом.

Володя медлил, а я чувствовал, что с каждой секундой силы возвращаются в моё тело. Несмотря на холод, пальцы двигались, подчиняясь внутренним усилиям. Ещё немного, и я бы смог встать. Нет, жить мне по-прежнему не хотелось. Но ещё страшнее казалась мысль быть зарезанным ночью посреди леса. Где-то в глубине души я надеялся, что всё происходящее со мной — не более чем ночной кошмар, и скоро я проснусь дома на своей постели, а рядом будет посапывать моя маленькая уютная домашняя мышка.

Нож в руке Володи задрожал ещё сильнее. Я понял, что он окончательно сдался и не сможет заставить себя вонзить его в ещё тёплое тело старого друга.

Но понял это не я один.

Вроде пошло. Ещё полбутылки осталось. Я думаю, этого вполне хватит, чтобы надраться в хлам, а перед этим закончить мою нечеловеческую историю. Тем более, что всё уже подходит к концу. Осталось только написать самое сложное. Пузырь уже вот-вот вынырнет из пучины гнилого болота.

Но перед этим я должен собраться с силами и покурить.

И выпить.

Мои каракули всё ещё можно разобрать. Так что читайте и наслаждайтесь. Вот все ваши моральные принципы, ваша вера, и ваша любовь. Откуда берутся такие как она, спросите вы? Я бы хотел узнать это у вас, мои дорогие люди. Я-то уже давно отказался от столь высокого права называть себя человеком. Нет уж. Я всего лишь старый и покалеченный зверь. В моей голове устроено всё намного проще. Убиваю только тогда, когда в этом есть необходимость. Ну, или когда понимаешь, что по-другому просто нельзя. Да и то, так я могу поступить только по отношению к крысам. Порой они действительно не оставляют мне другого выбора. Но это крысы. Убить себе подобного я бы не смог.

И когда «моя маленькая мышка» выхватила нож из рук Володи, я понял, что уже попал в ад. Может, потому и не было так больно, когда холодный клин стали по самую рукоятку погрузился мне в живот. Мой неверный друг в страхе отшатнулся в сторону, а жена с неистовым блеском в глазах вытащила нож и всадила его снова.

— Сука! — взревела она. — Сука, как же я тебя ненавижу! Двадцать лет жизни коту под хвост! Сука! Сука!

— Хватит! — неожиданно заорал Володя. — Хватит! Ты же видишь, ему конец! Перестань!

Трусливое ты дерьмо, подумал я, проклятая гнида, уродец и предатель. В тот момент он почему-то показался мне ещё худшим монстром, чем Ирина.

Она вроде бы успокоилась, даже сделала шаг назад, к дороге. Я видел, что нож по-прежнему в её руках. С лезвия на снег капала кровь. Моя кровь. За что, любимая? За что?

Володя двинулся к своей «волге», трясясь так, будто его собирались убить следующим.

— Никто больше не помешает нашему с тобой счастью, зайка, — голосом зомби сказал он.

— Никто, — эхом откликнулась она, и неожиданно, зашипев как змея, бросилась на меня снова.

То, что она сделала потом, ставит крест на всём вашем грёбаном человечестве, ибо если один особь может совершить подобное, то и в каждом из вас есть склонность к таким вещам. Кто-то из ваших древних мудрецов сказал однажды, что все люди на каком-то плане связанны между собой, что на самом деле человечество — это одно большое единство, этакий конгломерат, сплавленный из миллионов и миллиардов судеб, умов и душ. Истинно так! Только я, похоже не из вашего числа, потому что на подобные вещи и поступки ну никак не способен.

В моём доме, кстати, нет ни единого зеркала. Зачем они мне? На что там смотреть? На убогое создание, изуродованное и едва не убитое только за то, что оно своим присутствием помешало чьёму-то счастью? Конечно, вы спросите меня, почему бы ей просто не подать на развод? Я вам отвечу: потому что я бы не дал ей этого сделать, поскольку любил её очень сильно, и потому, что представить себе не мог своего дальнейшего существования без «моей маленькой мышки».

Не знаю, как уж у них там закрутилось с Володей, с чего всё началось, и что они такого сногсшибательного нашли друг в друге. Но одно ясно точно. Я бы не дал ей уйти от меня. Просто бы не смог. Даже если бы они и сбежали на край света, я бы посвятил свою жизнь тому, чтобы найти их. Я бы все силы отдал на то, чтобы вернуть её обратно. Ирина это понимала, их отношения крепли, а я был помехой. И год из года ненависть ко мне превращала её в демона. Она копилась в закромах её души, сгущаясь, как тучи перед грозой. В конце концов, это должно было выплеснуться наружу.

И выплеснулось дьявольским потоком бездонной жестокости, когда она дважды вонзила в моё тело нож, а затем в порыве безумной ярости отрезала мне нос и стала с остервенением втаптывать его в снег, верезжа и стеная, как будто ей в задницу засунули раскалённую кочергу. И так бы и орала, наверное, без конца, или не успокоилась бы, пока не разрезала меня на куски, но Володя тут внезапно проявил мужество, сгрёб её в охапку, втолкнул в салон своего авто и увёз к их безоблачному счастливому будущему. А я лежал на снегу, глотая собственную кровь и думая почему-то о салатах, которые она весь вечер делала специально, чтобы впоследствии отрезать мне нос. Нос, в который меня целовала на протяжении двадцати лет.

Как же он ей осточертел.

Пират снова залаял. Может, звук вьюги напоминает ему вой зверя? Чёрт его знает! Мне сейчас плевать, даже если эти двое, теперь уже в обличье призраков припёрлись по мою душу. Позвольте мне хлопнуть ещё рюмашку, и я закончу свою историю. Простите, рюмашку и покурить? Можно? И какого хрена я перед вами опять извиняюсь?

Да ну вас.

Подождёте.

Вас, конечно, сейчас мучают два вопроса: Как я умудрился выжить, и как я их обоих отправил на тот свет. Вы жаждете мести? Крови? Ну, я же говорил, что все вы такие же, как она. Вы все — единое целое. А я не такой. Я не способен на убийство из мести. Во мне нет жестокости, которая переполняет ваши сердца через край. Сначала вы ловите убийцу и осуждаете его за кровожадность и жестокость, а потом сами с остервенением начинаете рисовать картины его пыток, и готов спорить, будете слюни пускать от удовольствия, если ваши желания осуществят. Каждый из вас в душе насильник, педофил и потрошитель. Просто одним хватает смелости это реализовать, а другим — нет. Но в любой момент какая-нибудь ситуация, или событие развяжет руки демону, до того мирно дремлющему внутри.

Лицемеры чёртовы! Как же я вас ненавижу! И вас, и вашего фальшивого бога!

Ещё коньяка! Пират! Перестань лаять! Ты уже действуешь мне на нервы! Ей богу! Спиваюсь я, а белая горячка, похоже, пришла к моему бедному псу.

Пойдёт — не пойдёт! А, чёрт с ним, всё равно выпью!

Пошло вроде.

Ладно, отвечу я на ваши вопросы, чёрт с вами! Хотя это уже банально и неинтересно. Любой из вас хотел бы кровожадной мести, хотел бы, чтобы концовка моей истории была такой, что я выжил, отыскал их и перерезал обоим глотки. Я знаю, что вы этого хотите, но готов разочаровать. Моя история заканчивается здесь, в небольшом доме на окраине кладбища. А их я не убивал, и даже больше скажу, что не собирался.

Знаете, почему я возненавидел крещенские морозы? Да только потому что благодаря им, я тогда выжил в лесу. На холоде кровь останавливается очень быстро. Так случилось и со мной. Какое-то животное желание выжить любой ценой двигало мною тогда. Не знаю, быть может, так и должно было быть, но в тот час с порезанными кишками, без носа, я смог двигаться и нашёл в себе силы, чтобы выползти на дорогу, где меня вскоре подобрала проезжающая мимо машина.

Потом пять дней реанимации, операции, реабилитация, инвалидность и прочая скучная и неинтересная жизнь.

Ирина и Володя погибли в тот момент, когда врач анестезиолог вводил мне в вену иглу. Они неслись на своей «волге», стараясь смыться от четырёх милицейских «уазиков». Но зимняя дорога такая дрянь. Особенно эти чёртовы снежные заносы на крутых поворотах.

Говорят, моя маленькая мышка вылетела через лобовое стекло и, ударившись головой об железное заграждение, мгновенно умерла. До сих пор представляю, как её хрупкое маленькое тельце, тонкие пальчики, что играли с моим подбородком, быстро остывают на заснеженной дороге. И сердце сжимается от боли. Мне жутко её жаль. Правда. А вы чего ожидали? Я всё равно её люблю. Не смотря ни на что. Если, конечно, любовь существует.

Ну вот, и конец истории. Морали выводить будете сами. Вы же так любите это делать. А для меня всё закончено в вашем обществе. Пузырь газа таки выскочил из болотной пучины. На душе стало легче. Теперь, пожалуй, напьюсь. Сильно напьюсь. И пусть вьюга за окном воет, а от морозов трещат ели. Мне уже наплевать.

Кукла

Понедельник

Жанна проснулась в половине седьмого утра. В будни она всегда вставала так рано: нужно было успеть позавтракать и нанести дежурный макияж. На дорогу уходило минут пятнадцать, — благо магазин, в котором она работала, находился довольно близко. Правда, весной более короткий путь через Центральный парк приходилось менять на более длинный — по улице Пришвина. Там, по крайней мере, асфальт не был столь избит, да не было таких огромных луж и куч мусора.

На завтрак как всегда: горячие бутерброды с сыром и ветчиной, да ещё пару чашек крепкого кофе без сахара и сливок. С вечера готовить было лень, а утром просто время поджимало. Да Жанна и не страдала по этому поводу: что ещё нужно одинокой женщине? Всё равно в десять вся бухгалтерия садилась гонять кофеи. А там уже и булочки с посыпкой, и пирожное с белковым кремом, от которого так великолепно разрастается задница, и на ляжках появляется целлюлит. Сколько раз она пыталась заставить себя сесть на диету — но всё безрезультатно. Толи сила воли оставляла желать лучшего, толи просто Жанна не видела в этом никакого смысла.

А и действительно, на кой чёрт ей стройная фигура? Всё равно за ней закрепилась слава злобной и фригидной бабы. Продавцы, заведующие, грузчики, все улыбались ей в глаза, а за спиной начинали неодобрительно шушукаться. Конечно, сорок пять лет — и всё ещё одна. Старой девой она, очевидно, осталась по причине своей нереальной стервозности, и уже «мхом заросла в промежности», как выразился один молодой грузчик. Она подслушала этот разговор случайно, но раздувать ничего не стала. В принципе, этот малый был в чём-то прав.

Жизнь научила её кое-каким полезным вещам. Например, таким, что не стоит быть злопамятной, а обиды превращать для самой себя в хохму. Мхом, конечно, она ещё не заросла, но вот мужчины у неё действительно не было давно. Да и стоило ли? В наши дни в Зеленогорске трудно найти спутника жизни, такого, чтоб не пил все выходные напролёт, да не использовал матерные словечки, как они выражаются, «для связки слов». Сколько таких обалдуев шатается по городу? Тьма тьмущая. А хорошие мужики или с работы не вылезают, или сидят дома под боком жены-ревнивицы.

В жизни Жанны было несколько мужчин, но любила она только один раз, и любила по-настоящему. Все остальные приходили и уходили, как гости. С кем-то она спала, кого-то просто временно снабжала деньгами. Но рано или поздно наступал такой момент, когда она понимала, что больше не хочет терпеть этого человека рядом с собой, не хочет видеть его утром в своей квартире, прогуливающегося по кухне в трусах и с сигаретой в зубах. Сначала они говорили «доброе утро» и целовали в щёку, готовили завтрак и варили кофе, выносили мусор и временами что-то ремонтировали в вечно ломающейся сантехнике. Ну а потом забывали бриться и чистить зубы по утрам, становились вялыми и ленивыми. В будни они зевали во весь рот, собираясь на работу, и курили свои вонючие сигареты, а в выходные неизменно валялись на диване, тупо пялясь в экран телевизора и посасывая своё проклятое пиво, запах которого Жанна переносила хуже всего.

В один прекрасный день, избавившись от очередного сожителя, Жанна решила, что отныне больше никого не пустит в свой дом. Какой смысл в таком возрасте пытаться создать семью? Рожать уже поздно, да и было бы ещё от кого. А секс… что ж, женщины переживают его отсутствие куда легче мужчин. Катись оно всё! У неё есть работа и квартира, старая мать, живущая на окраине города, да пара племянниц от старшего брата — будет кому позаботиться о ней, когда придёт время пенсионного возраста.

Глядя на себя в зеркало, Жанна улыбнулась:

— Не так уж ты и стара, «мох в промежности».

Она тихонько рассмеялась. За спиной что-то звякнуло, словно вторив её смеху. Жанна обернулась и посмотрела на старый бабушкин комод, на котором стояла небольшая кукла с фарфоровым личиком.

— Ах, это ты, радость моя! — Она умилённо улыбнулась, подошла к ней и погладила по маленькой головке.

Этой кукле было уже чёрти знает сколько лет. Кажется, ещё первый мужчина Жанны дарил её на какой-то праздник. На ней было белое кружевное платьице и серебристые туфельки. А внутри находился механизм, наподобие тех, которые ставят в музыкальных шкатулках: поворачиваешь ключик несколько раз — и кукла начинает медленно раскачиваться из стороны в сторону, поднимая руки и качая головкой, а из её механического тела доносится звонкая мелодия марша Мендельсона. С тех пор немало воды утекло, и Жанна из наивной девочки превратилась в твёрдую и практичную женщину. Но куклу она любила по-своему, и потому даже мысли не допускала, чтобы с нею расстаться.

— Хочешь мне поднять настроение? — спросила Жанна.

Но кукла молчала, глядя на неё в упор своими огромными голубыми глазами.

Наверное, пружина внутри совсем ослабла, подумала Жанна. Иногда кукла ни с того ни с сего «оживала» и делала короткое движение, издавая при этом пару нот заложенной в ней мелодии. Жанна поцеловала её в фарфоровый лоб и начала одеваться.

Апрельское небо затягивали тучи. Вчера ещё светило солнце, а сегодня погода хмурилась. Дул прохладный ветерок, насвистывая грустные песни в голых ветвях кустов. В Центральном парке не было ни души, словно в выходной день. Скамейки пустовали. Рядом с бетонными урнами валялись окурки и смятые банки из-под пива.

Надо было идти по улице Пришвина, подумала Жанна. Ведь она так и собиралась сделать ещё утром, но по дороге на работу задумалась о чём-то и машинально пошла привычной дорогой. Теперь сворачивать было поздно.

Она вздрогнула от неожиданности, когда в сумочке задребезжал мобильник.

— Алло? — сказала она, после того, как добрая минута ушла на то, чтобы отыскать эту настырную вещицу среди косметики. И кому взбрело в голову звонить в такую рань?

Ага! Начальник!

— Здравствуйте, Илья Сергеич!

— Доброе утро, — вяло отозвался тот. — Вы не забыли?

— Платёжки я забрала ещё вчера… — начала она.

— Да нет, — перебил Илья Сергеич. — Я о том, что сегодня к нам нагрянет чёртов СЭС!

— Ну?

— Ну, а Варвара Юрьевна в Высокогорске. Получается, в магазине вы за старшую.

Это чертовски замечательная новость, — раздражённо подумала Жанна.

— Вы уж проследите там, Жанна Степановна, чтобы всё в порядке было. На заведующих у меня нет никакой надежды. Вся надежда только на вас. Встретьте их, как полагается: коньячок, бутербродики с икоркой — всё как всегда; да на всякий случай проследите, чтобы грузчики разобрали все коробки, дворник хорошо вымел возле центрального входа, а охраннику скажите, чтобы гнал подальше бомжей.

— Хорошо, Илья Сергеич, — сказала она.

— Ну, всё, удачи! Если что — звоните мне.

Опять вчера пьянствовал, решила Жанна. Не трудно это понять по его осипшему голосу. Такой же мужик, как и все прочие: типичный пьяница и разгильдяй. Наверняка всю ночь «зажигал» в каком-нибудь кабаке с малолетними проститутками, пока его свинообразная жена мирно посапывала дома.

Она убрала мобильник обратно в сумочку и зашагала дальше. Стук каблуков эхом отдавался в пустынном парке. Только ветер тихонько подвывал в голых ветвях акации.

— Девочки, — строгим тоном заявила она, заглянув в кабинет заведующих. — Сегодня у нас СЭС! Проследите, чтобы во всех отделах было всё тип-топ, ясно?

Толстая краснощёкая женщина с нелепой химией на голове кивнула. Это была Вера Андреевна, зав. гастрономией и молочного отдела. Не раз Жанна сама себе задавала вопрос: «Неужели эта свиноматка, страдающая гипертонией и диабетом, думает, что завив свои жидкие волосы в химию и выкрасив их в вишнёвый цвет, станет привлекательнее?»

— Сроки… — пробубнила она.

— Что «сроки»? — уже не скрывая раздражения, спросила Жанна.

— Сроки на варёные колбасы поджимают.

Жанна пожала плечами:

— Уберите, значит, с витрины.

Маленькие глазки Веры Андреевны, вечно покрасневшие от гипертонии, уплыли куда-то в сторону. Наверняка она боялась, что главбух, временно исполняющая обязанности управляющей, заметит в них ненависть. Мне плевать, подумала Жанна, на то, что вы все обо мне думаете. Она развернулась на каблуках, намереваясь отправиться в свой кабинет, но остановилась, вспомнив ещё одно важное указание Ильи Сергеевича.

— Икра есть?

— Что? — спросила Вера Андреевна.

— Надо к их приходу сделать бутерброды с икрой, и думаю, с какой-нибудь сырокопчёной колбасой.

— А, понятно! — заведующая плотоядно улыбнулась. — Господа из СЭС как всегда, голодные?

Жанна снова пожала плечами.

— И, наверное, коньяк какой-нибудь не очень дорогой. Можно ещё мартини и сок. «Риогранд», думаю, подойдёт. В прошлый раз они затребовали именно его.

— Хорошо, Жанна Степановна, — сказала Вера Андреевна. В голосе её так и сквозила неприязнь.

Мне плевать, — снова подумала Жанна. — Вы все здесь меня ненавидите.

Вечером она вернулась домой, уставшая и немного злая от того, что весь день приходилось выполнять чужие обязанности. Пока начальник отлёживался дома после гулянки, а его заместитель непонятно что делала в Высокогорске, она ублажала представителей СЭС в кабинете, бегала по всему магазину туда и сюда, стирая ноги до мозолей. Тупых грузчиков приходилось подгонять раз двадцать, прежде чем они удосужились наконец-то навести на разгрузке порядок. Дворник вообще явился на работу чуть ли не в обед, когда возле центрального входа мусора накопилось как на городской свалке.

А ну их всех!

Жанна приготовила себе кофе и поджарила на сковороде пару полуфабрикатов-котлет. Не бог весть, какой ужин, но всё же лучше чем ничего. Да и на готовку чего-то существенного уже просто не оставалось сил. Она приняла душ и, накинув халат, приготовилась сесть в кресло. Минут через двадцать должен был начаться «Дом2».

В это время что-то звякнуло на комоде, да так громко, что Жанна от неожиданности вздрогнула.

— Что ещё такое? Ах, это опять ты!

Она облегчённо вздохнула. В старой кукле пружина, видимо совсем уже ни к чёрту. Точно так же, как и её собственные нервы. Надо же было испугаться такой ерунды! Жанна нервно рассмеялась. Похоже, день действительно выдался тяжёлый. Она с неохотой поднялась с кресла и подошла к комоду. Голубые глаза куклы смотрели на неё холодно и равнодушно, но маленькие фарфоровые губы светились, как и всегда, детской беззаботной улыбкой.

— Больше так не пугай маму, — сказала ей Жанна. — У мамы был очень тяжёлый день, и она сильно устала.

Она поцеловала куклу в лоб и вновь опустилась в кресло.

Вторник

Всю ночь Жанну мучили кошмары: кто-то гонялся за ней по тёмным и длинным коридорам, хватал её сзади холодными руками. Она кричала, вырывалась из пугающих объятий и бежала дальше. Но коридоры казались бесконечно длинным лабиринтом, из которого, похоже, не было выхода.

Утром она проснулась с такой тяжёлой головой, словно с вечера «накатила» пол литра водки. Всё тело ныло, а под глазами набухли «мешки». Может, стоит поменьше пить кофе? — думала она. Или просто легче относиться к тяжёлым трудовым будням, стараться не поддаваться стрессам и не принимать так близко к сердцу мнения тех, с кем приходится иметь дело в магазине? Но как, чёрт возьми, этого добиться?

Она выпила чашку чая и стала собираться на работу. Утро было пасмурным и тяжёлым, таким же, как и вчера. Свинцовые тучи лениво ползли по небу, нагоняя меланхолию на весь Зеленогорск.

Вторник, подумала Жанна. Впереди ещё четыре трудовых дня. А суббота и воскресенье пролетят как один час. Нужно съездить куда-нибудь, например, к матери, или к брату повидать племянниц. Девчонки ещё те оторвы, но Жанна их очень любила, особенно младшую, которой месяц назад исполнилось тринадцать. Лиля походила на неё саму в молодости — такая же наивная и романтичная натура; и в глубине души Жанна всегда боялась, как бы девочке не пришлось повторить печальный опыт своей тётки.

В магазин она обычно заходила через чёрный ход, там, куда днём подъезжали машины с товаром для разгрузки, а вечером трое грузчиков сидели на самодельной лавке и потягивали пивко, пряча банки в пустых коробках из-под печенья. В это утро они лениво расхаживали возле разгрузочной площадки. Один сидел и курил, глядя отсутствующим взором в небо. Это был Вася Рогожин, тот самый малый, что предположил о наличии мха в её промежности. Ему было 25 лет.

— Здравствуйте, — сказал он, не выпуская сигарету изо рта.

— Здравствуй, — ответила Жанна, и отметила про себя, что сопляка этого, природа не обделила привлекательной внешностью: карие глаза, чёрные волосы, правильные черты лица и складная фигура. Наверняка дворовые девочки писались возле его дома кипятком.

— Что такой невесёлый, Вася? — зачем-то спросила она.

Парень пожал плечами:

— Погода ху… простите, плохая. Не люблю я весну.

Жанна молча кивнула и зашла в магазин, но дальше по коридору не пошла, остановившись возле дверей и приложив ухо к щели. Она знала, что сейчас начнутся самые интересные разговоры. Так было всегда: в глаза они улыбались и говорили банальные приветствия, а за спиной начинали обсуждать.

— На себя бы посмотрела, — услышала она голос Васи. — Рожа бледная, как у поганки.

— Все бабские проблемы от недо*ба, — выдал второй. Третий заржал как полудурок.

— Да, — сказал Вася. — Уж у неё-то как раз с этим беда.

— А чё, Вась, может, ты поможешь женщине, а? — предложил второй. — Ты ещё молодой, бабами не заезженный. Трахнул бы Степановну по-человечьи — глядишь, и прибавку к зарплате получишь.

Третий дебил заржал ещё громче.

— Не, — задумчиво сказал Вася. — Так вроде ничё, но старовата для меня.

Спасибо хоть на этом, подумала Жанна и пошла дальше. И зачем я только подслушиваю их идиотские разговоры?

Настроение стало ещё хуже.

Вечером она заметила слой пыли на старом комоде и решила протереть его влажной тряпкой. Для того чтобы сделать это, пришлось всё временно поставить на пол: баночки с кремами, настольное зеркало, декоративный подсвечник и куклу с фарфоровой головой. Она взяла её в руки.

— Как прошёл твой день, малышка?

Кукла молчала, равнодушно глядя Жанне в глаза. Сама не зная зачем, она поставила её обратно на комод, и несколько раз провернула ключик. Кукла дёрнулась, как паралитик, что-то надтреснуто звякнуло у неё внутри и замолкло.

Ну, всё, решила Жанна. Как я и предполагала, пружине действительно пришёл конец.

Среда

Ей снова снились кошмары.

Сначала это был грузчик Вася, который сидел во дворе магазина и курил. Жанна стояла перед ним и ждала чего-то.

— Чего смотришь? — грубо спросил он. Его глаза были черны, словно два бездонных колодца. Дым от сигареты окутывал всё лицо как маленькое облако. Черты лица искажались.

— Ты напоминаешь мне одного человека, — сказала Жанна.

Вася хмыкнул и щелбаном выбросил окурок в сторону.

— Ты сильно ошибаешься, — ответил он. — Я не собираюсь с тобой спать. Ты слишком стара для меня, и мхом заросла в промежности.

Из тёмного проёма разгрузки над эстакадой раздался громкий идиотский смех. Голос показался Жанне до боли знакомым и пугающим одновременно, словно что-то давно забытое заворочалось в её памяти, как холодная и скользкая змея.

— Противно, — сказал Вася. — Когда о тебе совсем не помнят. Столько было всего.

Он зачем-то улыбнулся, обнажив ряд поломанных окровавленных зубов. Из его рта и носа сочилась кровь. Глаза стали ещё темнее. Теперь они превратились в две чёрные дыры.

И тогда Жанна заметила, что сидит перед ней уже не Вася, а некто другой, тот, о ком она не вспоминала уже давно.

— Игорь! — выдохнула она. — Как ты тут?.. Господи, ты же умер!

Он посмотрел на неё долгим пронизывающим взглядом и покачал головой. Кровь из носа и рта уже лилась ручьями, стекая по подбородку на грудь и живот. На нём была рваная мотоциклетная куртка, из которой местами торчали обнажившиеся обломки костей. От тела исходил тяжёлый и тошнотворный запах крови, слегка похожий на медную окись, но больше всего напоминающий «аромат» сырой говяжьей печени.

И тут заиграл марш Мендельсона. Он звучал так громко, что казалось, заполнял звонкими металлическими нотами всю вселенную. Игорь медленно раскачивался на лавке, словно пытался пританцовывать. Из глубины грудной клетки доносились зловещие похрустывания и бульканье. Багровое пятно с неровными краями быстро расползалось под ним.

Жанна закричала.

Она проснулась в полной темноте, не сразу сообразив, что же происходит на самом деле. Музыка продолжала звучать и наяву, терзая мозг и уши.

— Чёртова кукла! — Жанна включила свет и посмотрела на комод.

Кукла танцевала на своей подставке, раскачиваясь в такт торжественной свадебной мелодии. Взгляд пластмассовых голубых глаз прямо-таки сверлил Жанну. Губы улыбались беззаботной искусственной улыбкой.

Должно быть, пружина сработала, решила Жанна. И зачем только я завела её на ночь глядя? Нервы и так уже на пределе. Чёртова работа!

Завершив свой незамысловатый танец, кукла дёрнулась, будто её хватил удар, и замолчала. Жанна тяжко вздохнула, рухнув обратно на постель. Будильник показывал половину пятого утра. Где-то она уже слышала, что самые мрачные кошмары людям снятся в предутренние часы. Наверняка теперь ей уже не заснуть. Жанна потянулась за пультом и включила телевизор. Ей было всё равно, что там шло. Лишь бы позабыть скорее то, что приснилось. Об Игоре она не вспоминала уже очень давно, да и не хотелось как-то. Это была старая история, из тех, какие обычно случаются с молоденькими наивными девчушками. Тогда она хапнула горя и пролила море слёз. Не зачем теперь ворошить память и поднимать на поверхность что-то пугающее и неприятное.

На улице снова выпал снег. Очевидно, зима на какое-то время решила вернуться в Зеленогорск и покачать свои права. Собираясь на работу, Жанна оделась потеплее. Не хватало ещё простудиться и пойти на больничный в самом конце месяца, когда работы существенно добавляли ежемесячные отчёты и начисление заработных плат сотрудникам.

— Что-то вы выглядите не очень хорошо, — Илья Сергеевич не поленился с самого утра сделать ей «комплимент». — Вы случаем, не заболели?

— Плохо спала, — ответила Жанна и попыталась улыбнуться, но по лицу начальника тут же поняла, что улыбка получилась дьявольски фальшивой.

Он оценивающе посмотрел на неё и почесал свою неряшливую рыжую бородку.

— Может, вам отпуск взять?

— Да нет, Илья Сергеич, всё нормально.

Даже и не подумаю, про себя решила она. В отпуск я пойду в июле, как и все нормальные люди.

Илья Сергеевич молча пожал плечами и отправился дальше, по своим делам.

Чёрт, подумала Жанна, неужели я и в самом деле выгляжу так неважно?

Четверг

Она проснулась в половине третьего ночи, вся в слезах и холодном поту. Нет, это просто невыносимо! «Что со мной происходит?» — думала Жанна. Она тихонько плакала и смотрела на куклу, неподвижно стоящую на комоде. Теперь во взгляде её уже отчётливо читались эмоции: печаль, смешанная с горечью и какой-то затаённой злобой. Наверное, я схожу с ума, подумала Жанна. Она встала с постели, накинула халат и подошла к окну, надеясь хоть немного забыться и притупить ощущения недавнего кошмара.

Ей снова приснился Игорь. На этот раз она увидела его у подъезда своего дома. Игорь медленно выехал из арки на своём старом мотоцикле «ИЖ Планета Спорт» 1977-го года выпуска, на том самом проклятом мотоцикле, на котором он и разбился. Стоял погожий летний день. Во дворе шелестели листьями тополи и берёзы, а в песочнице играла ребятня. На нём была чёрная мотоциклетная куртка из кожзаменителя, серые вельветовые брюки и кеды.

Увидев его, Жанна вздрогнула. Мысли вихрем пронеслись в голове, и осознание того, что его нет в живых, заставило всю её сущность сжаться в маленький комок. Игорь остановился метрах в десяти, поставил мотоцикл на подножку и помахал ей рукой.

— Иди сюда, — крикнул он. — Не бойся!

— Нет, — тихо сказала Жанна.

— У нас там хорошо! — он широко и приветливо улыбнулся, но даже с такого расстояния Жанна заметила, что из его рта снова сочится кровь. А птицы во дворе чирикали и пели, как ни в чём не бывало. Дети лепили из песка пирожки, и деревья лениво покачивали ветвями под тёплым летним ветерком. Никто, кроме Жанны не замечал его присутствия.

Игорь кашлянул и сплюнул на асфальт сгусток крови. Плечи его сникли, словно кто-то разом отрезал невидимые нити, поддерживавшие его сверху всё это время. Жанна увидела, что одна его нога под неестественным углом свисает с сидения, словно набитая ватой. А под мотоциклом расползается зловещая багровая лужа.

Она закричала.

И проснулась.

За окном стояли ночные сумерки. Только кое-где на асфальте вырисовывались белесые круги тающего снега. Капли дождя отстукивали по карнизу равномерный ритм.

Ей было всего восемнадцать, когда они познакомились. Игорь казался ей воплощением земного бога: высокий и красивый, с широкой белоснежной улыбкой и густыми чёрными волосами. Жанна сразу же влюбилась в него без памяти: ночами напролёт думала только о нём, и писала в своей секретной тетрадке стихи, разукрашивая поля цветными сердечками. Каждый день он заезжал за ней на своём мотоцикле, и Жанна, одевая шлем и обнимая его сзади за плечи, чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете.

В июле 1983-го тётя Поля, мамина старшая сестра, предложила ей съездить в Сочи.

— Одной мне ехать скучно, — сказала она. — А ты ведь за свои восемнадцать и на море-то не была ни разу.

Жанна согласилась не раздумывая. Она всегда мечтала побывать на Чёрном море, увидеть закат, такой, какой видела раньше только на фотографиях, когда солнце, краснея и увеличиваясь в размерах, плавно опускается за линию горизонта, словно ныряя в бескрайние воды. Было лишь одно «но», — ей не хотелось на целый месяц разлучаться с любимым.

Но Игорь, вопреки всем ожиданиям, отреагировал спокойно. Он нежно поцеловал её в губы и привлёк к себе.

— Не переживай, — ласково прошептал он ей на ухо. — Время пролетит быстро. Ты даже соскучиться не успеешь.

— Обещай мне, — сказала Жанна, глотая слёзы. — Что когда-нибудь мы вместе поедем на море. Я очень хочу побывать там с тобой.

— Глупенькая моя, — он широко улыбнулся. — Конечно, съездим. У нас с тобой ещё вся жизнь впереди.

— Правда?

— Ну конечно!

За день до отъезда, он приехал к ней домой рано утром, когда ещё и мама, и отец спали. Жанна вышла в коридор, сонно зевая и потягиваясь как кошка.

— Привет, — сказал Игорь. Только теперь она заметила, что он что-то прячет за спиной. — У меня есть для тебя кое-что.

С удивлением Жанна отметила, что он даже слегка покраснел. Игорь протянул ей высокую картонную коробку.

— Вот.

— Что это?

— Сюрприз, — он пожал плечами и покраснел ещё больше. — Надеюсь, тебе понравится. Хотел подарить завтра, но не знаю, почему-то захотелось сделать это сейчас.

— Ой, спасибо! — Жанна захихикала и бросилась ему на шею, целуя в губы, щёки и нос.

Сделав очевидное усилие над собой, Игорь отстранился.

— Ну ладно, — сказал он. — Мне пора идти. Откроешь потом.

— Ты заедешь днём?

Он остановился на пороге, словно сомневался в своих намерениях, но потом повернулся.

— Да, — сказал он.

— И мы поедем кататься?

— Да, — снова сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю, — он сделал шаг уже за порогом, но остановился на лестнице и вновь повернулся к ней лицом. — Я тебя люблю! Очень сильно.

— И я тебя! — Жанна тихонько притворила за ним дверь, прошла на цыпочках в свою комнату и поставила коробку на письменный стол. Ей не терпелось узнать, что же там такое, но открывать она не стала.

Мы сделаем это вместе, подумала она, днём, когда Игорь приедет за мной.

Но Игорь не приехал ни днём, ни к вечеру, когда тётя Поля упаковывала в чемоданы их вещи, а в сердце Жанны начало пульсировать и усиливаться чувство тревоги. В девятом часу вечера она хотела уже ехать до него сама, пока ходят трамваи, но тут с работы вернулся отец, раньше обычного и пьяный. В руке он держал ополовиненную бутылку водки.

— Что стряслось? — спросила мама.

Он промолчал, мрачно глядя в пол и медленно раздеваясь. Сердце Жанны бешено стучало в груди, словно пыталось выскочить наружу. Когда отец снял куртку и ботинки, он прошёл в комнату и почти упал в кресло, по-прежнему не выпуская из руки бутылку.

— Что случилось, Степан? — Уже громче и требовательней спросила мама.

Только теперь отец поднял на них глаза, и Жанна с ужасом увидела, что они красные и полны слёз.

— Игорь погиб, — сказал он дрогнувшим голосом. — Разбился на мотоцикле сегодня утром.

Сколько раз потом эти слова снова и снова звучали в голове Жанны. Она плакала и рыдала, закрывшись в своей комнате весь следующий день. О поездке на море теперь не могло быть и речи. Всё без него потеряло смысл: зачем и для чего? Она не хотела жить, но родители держали её в своих цепких заботливых кандалах, не оставляя одну ни днём ни ночью.

Уже потом она узнала подробности его гибели. Её отец и отец Игоря работали на заводе в одной бригаде. В то утро Николай Петрович явился на работу с опозданием. Его взгляд блуждал, как у сумасшедшего. Первым делом он подозвал Степана, и на одном выдохе сообщил, что теперь остался без сына. На прямой трассе «Зеленогорск — Выя» Игорь разогнался до скорости 100 км/ч, очевидно не справился с управлением и лоб в лоб столкнулся с «ЗИЛом».

Спустя два дня после похорон, Жанна сидела в своей комнате. За открытым окном весело чирикали воробьи. Ветер трепал тюлевую занавеску. Она подняла свой отсутствующий взор на письменный стол, где по-прежнему стояла запечатанная коробка. Его подарок. Его последний подарок. Руки сами потянулись и разорвали бумагу. Жанна вздохнула и извлекла на свет, то, что преподнес ей любимый в их последнюю встречу.

Это была кукла, небольшая заводная кукла в белом свадебном наряде и с большими голубыми глазами на наивном детском личике. Сама не зная зачем, Жанна просунула руку ей под платье и завела ключ. И тут же звонкий и торжественный марш Мендельсона разлился по всей комнате, гремя набатом в её голове. Жанна закрыла лицо ладонями и вновь разрыдалась. Вот почему в то утро, вручая ей этот подарок, Игорь краснел и стеснялся. Это был намёк. Таким образом, он хотел сделать ей предложение.

Жанна плакала и плакала, не в силах остановиться и прекратить терзать своё и без того покалеченное сердце. А кукла равнодушно танцевала на столе, раскачиваясь и двигая руками в такт музыке.

Пятница

— Мам? — сказала Жанна в телефонную трубку. — Это я. Как ты себя чувствуешь?

— Ой, доченька, привет! — Откликнулись на том конце провода. — Ты с работы звонишь? Как у тебя дела? Я так по тебе соскучилась!

— Нет, я звоню из дома, — сказала Жанна. — Отпуск взяла на работе. Я очень устала и хочу отдохнуть.

— Ты не заболела, доченька?

— Нет, мам, всё в порядке. Я просто… просто устала.

Она солгала. Телефон с самого утра разрывался от звонков. Несколько раз ей звонил сам Илья Сергеевич и раз двадцать девчонки из бухгалтерии. Но Жанна и не думала снимать трубку. Пусть делают, что хотят. Мне сейчас не до них, думала она.

— С сегодняшнего дня? — спросила мама.

— Что?

— Я говорю, с сегодняшнего дня, ты пошла в отпуск?

— Нет, — ответила Жанна. — Со вчерашнего. Мам, я, наверное, не смогу приехать в эти выходные, ты уж прости.

— Да ладно, чего уж там.

— У меня просто дел дома накопилось море, да и вообще, некогда пока. Но я потом к тебе обязательно приеду.

— Обещаешь? Я ведь волнуюсь за тебя.

— Обещаю, мам. Ну, всё, пока! — Она повесила трубку и подумала о том, сможет ли сдержать своё обещание?

Игорь смог, и я смогу.

— Ты заедешь днём?.. И мы поедем кататься?..

Вечером Жанна приняла душ, накрасилась и оделась. Часы показывали 23:30. Поздновато для прогулок, ну что поделаешь?

— Я тоже тебя люблю, — тихо сказала она, — очень сильно.

Прости меня.

В глазах потемнело, и она рухнула на пол как срубленное дерево. Бутылка с остатками уксусной эссенции вылетела из ослабевшей руки и откатилась в угол комнаты. За потемневшим окном снова посыпал редкий апрельский снежок. В окнах соседних домов загорались и гасли огни. И никто, кроме Жанны не слышал рокот старого мотоцикла, вырулившего из арки и остановившегося возле её подъезда.

Что-то щёлкнуло внутри куклы, и она качнулась в сторону, повернув фарфоровую голову в ту сторону, где лежала Жанна. В голубых пластмассовых глазах сияло торжество.

Как бы там ни было, свадьба всё же состоялась.

Пускай и не здесь, и не сейчас.

Кукла дёрнулась ещё раз и остановилась. Теперь уже навсегда.

Влюблённый взгляд ушедшей навсегда

Октябрьские ночи — самые тёмные и зловещие ночи из всех, что случаются в течение года. Снега ещё нет, но небо рано скрывается мглою, превращая землю в холодную чёрную твердь, которая зачастую становится похожей на болото из-за постоянных дождей. В этом году октябрь выдался на редкость дождливым. С неба ни днем, ни ночью не сползали тяжёлые тучи, пряча мир от солнца и луны под беспросветной тёмно-серой пеленой.

Около одиннадцати вечера, когда мрак уже основательно окутал территории городского зеленогорского кладбища, тяжёлые стальные ворота громко взвизгнули, и на центральную аллею, пошатываясь, вышел странный человек, одетый в чёрное замшевое пальто и вязанную шерстяную шапочку. Ботинки смачно хлюпали по холодной грязи, чавкали, когда он наступал в разъезженную похоронными кортежами колею. В одной руке тускло светился огонёк тлеющей сигареты, в другой побулькивала бутылка с кагором.

Пройдя до конца аллеи, человек затянулся сигаретой, кашлянул, и тут же выбросил её прочь. Очевидно, порция тлеющего фильтра пришлась его лёгким не по вкусу. Он плюнул в сторону и сделал несколько жадных глотков из своей бутыли. Кагор слегка обжёг гортань, но помог избавиться от привкуса фильтра. Человек огляделся по сторонам: вокруг только всё сгущающиеся сумерки, высокие тёмные сосны и памятники, памятники… кресты, снова памятники, надгробные плиты… Царство мёртвых, недоступное живым.

Казалось бы.

Свет вспыхнувшей зажигалки на секунду осветил его лицо, довольно симпатичное, если не считать недельной небритости и тёмных кругов под глазами: тонкий нос, словно вылепленный античным скульптором, симметричный аристократический подбородок, и глаза, большие и тёмные, словно два колодца, засасывающие в бездну прекрасного и пугающего бытия. Того самого, что находится по ту сторону от мира суеты и злободневности, того самого, что мы в течение жизни пробуем на вкус, погружаясь в пучину мистических сновидений, и окунаемся навсегда, когда сердце перестаёт биться.

Ещё глоток, и ещё, и ещё…

Он медленно пробирался по кладбищу, блуждал как призрак среди могил, заглядывал на каждый памятник и постепенно начинал хмелеть всё сильнее. Наконец предательский организм изрыгнул излишки кагора коротким рвотным рефлексом. Парня согнуло пополам, словно тонкую осину под порывом резкого осеннего ветра. Когда он поднял голову и вытер выступившие слёзы, мир начал приобретать привычные черты: все искажения, вызванные возбуждённым состоянием сознания, отступали.

Но неожиданно, взгляд, практически праздно брошенный в сторону, заставил его вернуться в мир опасных иллюзий. Из груди вырвался надрывный стон. Парень бросился к высокому чёрному памятнику, что доселе неприметно располагался за кустом шиповника, перемахнул через стальную оградку с кованными розочками на калитке и, зарыдав, упал на могилу.

— Господи! Я нашёл тебя, нашёл!

Всхлипывая, он поднялся на колени и стал целовать памятник, холодный чёрный мрамор, на котором ещё пару лет назад старательные работники похоронного бюро выгравировали портрет симпатичной улыбающейся девушки и надпись «Лилия Лебедева 1995—2011. Нет утешения нам, потерявшим тебя навсегда».

— Я нашёл тебя! Нашёл! Прости меня, господи! Прости меня!

Парень упал на могилу вновь, зарываясь лицом в опавшую листву и сосновые иголки. С неба хлынул промозглый октябрьский дождь, приглушая рыдания и стоны человека. Ночь становилась темнее. Скоро дожди должны были смениться снегом, и может быть тогда, хоть кому-то в этом маленьком страшном мирке станет немного легче.

МЕСЯЦ СПУСТЯ

За индевевшим окном плавно, словно танцуя балет, падали большие снежинки. На кухне за простым раскладным столом «ушатиком» сидели двое мужчин, двое братьев, старший и младший. На плите посвистывал, закипая, чайник. Один из этих парней смотрел в окно, на танцующие снежинки, второй наполнял бокал красным, как венозная кровь вином.

— Сём, может, выпьешь?

— Нет. Старый мир отошёл от меня прочь. И вместе с ним мои старые привычки.

Старший брат устало вздохнул и одним махом осушил бокал.

— Тебе надо устроиться на работу, ремонт сделать в квартире. Посмотри, как ты себя запустил.

В голосе явно слышался укор, но сквозь него так и просачивались нотки жалости. Таков он и есть, старший брат. Таким он и был всегда.

— Я устроюсь на работу. Обещаю.

— Ты собирался сделать это ещё полгода назад, но не сделал. Знаешь, я давно хотел спросить, почему ты не берёшь деньги за эти свои сеансы?

Семён продолжал задумчиво смотреть в окно.

— Лично я не верю в эти твои способности. Да мне и плевать на них. Но если люди к тебе ходят, просят помочь, отнимают твоё время, почему бы им не платить за это? Или они даже не предлагают?

— Предлагают. Я сам не беру.

— Почему?

— Зачем мне их деньги?

— Но ты же должен как-то жить, что-то есть. Я не могу всегда платить за твою квартиру. Мне нужно кормить семью.

— Стас, — прервал его Семён. — Я найду работу. Я обещаю. Я теперь больше не пью, и снова начал слышать, как поют деревья, когда снег сыплется на их ветки…

— Ох, чёрт, опять…

— Помнишь ту маленькую девочку сегодня у магазина? Ей всего три года, не больше.

— Ну, помню, и что?..

— А то. Она стояла с розовым шариком на улице и была очень счастлива.

— Сём, она просто ребёнок…

— Нет, просто ей, чтобы быть счастливой, нужно всего лишь смотреть на свой шарик и держать маму за руку. А вы в поисках счастья изрыли всю землю, испробовали всё, что было возможно, но вместо счастья обрели только боль. И чем больше вы ищете счастья, тем острее становится ваша боль.

— А ты? Ты разве не чувствуешь боли?

— Нет. Теперь уже нет.

ЗА ГОД ДО ЭТОГО

Семён сидел за столом в простой клетчатой рубашке и джинсах. В зала горел яркий свет стоваттной лампочки. В комнату вошли мужчина и женщина средних лет. Она была чуть полноватой и выглядела явно старше, чем ей было на самом деле. Под серо-зелёными, покрасневшими от слёз глазами, набухли «мешки». Мужчина небрежно скинул дублёнку и плюхнулся в кресло, протирая лысину носовым платком. Женщина осторожно опустилась на стул по другую сторону стола. Тот жалобно скрипнул под её грузной фигурой.

Мужчина огляделся по сторонам и явно не найдя того, что искал, с улыбкой заключил:

— А где свечи, магические шары, карты Таро и прочая хрень?

— Вова, — тихо выдохнула женщина и опустила глаза.

— Я этим не пользуюсь, — спокойно ответил Семён.

— А как вы будете, мм… гадать?

— А я и не буду гадать. Вы ведь не за этим сюда пришли, верно?

Мужчина сделал паузу, вновь оценивающе оглядел комнату и молодого худощавого парня в клетчатой рубашке, сидящего за столом.

— Ты… э, вы экстрасенс?

Семён пожал плечами:

— Если честно, я не знаю. Просто иногда могу помочь людям, вот и всё.

— В чём же заключается ваша помощь?

— Вова, перестань, — уже громче сказала женщина.

Семён улыбнулся:

— Всё нормально, я не обижаюсь. Людям сложно поверить в то, чего они не могут видеть и слышать. Я это понимаю.

Лысый мужчина устало вздохнул. Ему явно не нравилось подобное времяпровождение.

— И всё-таки, вы мне не ответили, — начал он.

— Перестаньте, — мягко перебил его Семён. — Вам нельзя нервничать. У вас ведь и так много болезней: язва, простатит. Всё это от нервов.

Мужчина резко переменился в лице. А Семён продолжал:

— У вас очень плохая работа. Там много пыли и грохот. Металлический грохот. Все постоянно кричат, потому что друг друга там очень сложно услышать, если не кричать. Это отнимает много сил. И ещё вы дышите горячим воздухом. Лицо словно горит.

В повисшей тишине было слышно, как тикают настенные часы. Наконец, женщина заговорила:

— Да, всё правильно, мой муж работает на заводе, и у него именно те болезни, о которых вы сказали…

— Но вы пришли не из-за этого.

Женщина шумно выдохнула. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с силами и заговорить вновь.

— Наш сын ушёл из дома два месяца назад…

— Он умер, — перебил её Семён. — Он принимал наркотики и умер от передозировки ещё неделю назад, или около того. И вы знаете об этом. Зачем вы обманываете меня?

— Откуда?.. Кто вам?..

Женщину душили слёзы. Они крупными каплями скатывались по её пухлым щекам, падали на стол бесцветными кляксами. Наконец она не выдержала и дала волю эмоциям. Она больше не могла говорить.

— Простите, — тихо сказал Семён.

В это время с кресла поднялся мужчина. От его недавнего скептицизма не осталось и следа. Он дышал тяжело, глаза блестели, но явно лучше справлялся с эмоциями, чем жена.

— Мы, — судорожно сглотнув, начал он. — Мы просто не хотели так сразу. Нужно было вас проверить, ну, что вы настоящий, понимаете? Так много шарлатанов вокруг в последнее время.

— Проверили?

Мужчина кивнул.

— Зачем вы пришли ко мне?

— Понимаете, — начал мужчина, с трудом двигая пересохшим языком. — Наш сын был наркоманом. Вы это правильно заметили. Он в последнее время стал совсем невменяемый: всё тащил из дома, бил сестру и жену, чтобы они дали ему деньги на дозу. Мы два раза клали его в больницу, но всё без толку. Однажды у меня лопнуло терпение, и я выгнал его из дома. А через полтора месяца его нашли мёртвым в подвале. Да, вы правильно сказали, — это была передозировка.

— Чем я могу помочь вам? — Семён в упор посмотрел на собеседника, простой молодой парень, под взглядом которого взрослый крепкий мужчина сжался и поник.

— Мы хотели узнать, не злится ли он на нас из-за этого? Ведь мы выгнали его из дома?

Семён удовлетворённо кивнул, расслабился и полуприкрыл глаза.

— Тише, пожалуйста.

Женщина разом перестала плакать.

— Как его звали?

— Боря, — сказал мужчина.

— Боря, — эхом отозвался Семён.

— Боря, — имя ушло в глубину, проваливаясь сквозь реальность, как частица антивещества. Оно тянуло сознание Семёна в холодную мёртвую бездну, во вселенную, лишённую звёзд. Там звучит музыка, которую невозможно услышать, там движется то, что не может двигаться, там живёт то, что здесь уже умерло.

Боря.

Он откликнулся откуда-то снизу, словно из трясины глубокого сна. Вокруг хаотично разбросанные иллюзии, вещи, отсутствующие в реальной жизни и вместе с тем, чёткая картина его видений: подвал, тусклая лампочка под грязным потолком, шум в водопроводных трубах.

— Боря ты умер

— Я так и знал.

— Уходи.

— Ладно.

— Злишься на родителей?

— Нет. Пусть Машка меня простит. Я сдал её золотые серёжки-бабочки. Она от них тащилась.

— Простит.

— Правда?

— Я обещаю. Иди с миром.

— Хорошо.

Семён открыл глаза и пристально посмотрел на мужчину и женщину.

— Ему очень стыдно. Он не злится на вас.

Женщина опустила голову и снова заплакала.

— Он просит прощения у какой-то Машки за то, что украл её серёжки-бабочки.

Женщина громко зарыдала. Мужчина, сделав титаническое усилие над собой, смог только выдавить:

— Маша, его младшая сестра.

И тоже заплакал.

ЧЕРЕЗ ДЕНЬ

— Я чувствую, что за дверью стоит женщина. Её душа не на месте. Она словно часть себя потеряла, потеряла то, чем жила все последние годы жизни. Она очень страдает. Я хочу ей помочь.

Молодой парень в очках, может быть лет на пять старше самого Семёна, поднялся.

— Хорошо, — сказал он. — Если так, я могу зайти и завтра. Я понимаю, что моя проблема не столь серьёзна. Могу и подождать.

Семён покачал головой:

— Нет. Твоя проблема тоже серьёзна. Ты очень много пьёшь в последнее время. Ты разочаровался в себе.

— Я знаю, — согласился парень в очках.

Семён неожиданно улыбнулся:

— Я читал твои рассказы. Они звучат как музыка.

— Правда?

— Да. Они как музыка.

Парень улыбнулся и кивнул. Ему было приятно слышать такое о своём творчестве. Но там ждала женщина с реальной проблемой, и потому он более не мог задерживать Семёна. Уже на пороге молодой экстрасенс его окликнул:

— Лёха.

— Да?

Семён как-то по-детски улыбнулся:

— Напиши как-нибудь рассказ обо мне.

— Хорошо, напишу, — ответил парень в очках, слегка замешкавшись. Затем он поклонился и молча вышел.

— Только пусть он тоже звучит как музыка.

ЗА ТРИ МЕСЯЦА ДО ЭТОГО

Они любили гулять по крыше, особенно в такую погоду как сегодня. Яркое солнце плавило своими лучами остатки самого плохого настроения. Свежий ветер трепал их длинные, выкрашенные в чёрный цвет волосы. Лиля улыбалась.

— Лилька, — сказала Альбина. — У тебя глаза, как у кошки.

— Зелёные? — Лиля засмеялась звонко и заразительно.

— Хитрые, — Альбина тоже захихикала. — Как у моей Муськи.

Девочки схватились за руки и начали танцевать на крыше, напевая припев из The Kill группы 30 Second To Mars. Испуганные голуби вспорхнули ввысь, теряя по пути свои перья. Солнце отражалось на льдинках мириадами крошечных ярких звёздочек.

Когда девочки остановились, Альбина отпустила руки подружки и посмотрела ввысь, в синеву яркого ноябрьского неба. Из её рта вырывался парок. Не смотря на солнечную погоду, было довольно прохладно. Лужицы вчерашнего дождя превратились в миниатюрные ледяные катки.

— Лилька, ты когда-нибудь влюблялась?

— Ну, — девочка смущённо покраснела, а затем неожиданно вновь громко рассмеялась. Её смех звучал как первоапрельская капель. Такой же звонкий, неожиданный и позитивный.

— Оп-паньки! — Альбина сморщила личико и подмигнула подруге. — Расскажи-ка мне свой секрет.

— Ну, я не знаю. Это такая тупость, вообще! Это тупость, Альбинка!

— Давай, рассказывай!

Когда смех утих, Лиля неожиданно стала серьёзной. Она уселась на самом краю крыши в позе полулотоса, подставив лицо свежему прохладному ветру. В этот момент она показалась подруге старше своих лет. Гораздо старше.

— Я даже не знаю, как его зовут. Тупость.

— Ты влюбилась? — спросила Альбина.

Лиля согласно покивала.

— Он старше меня почти вдвое. Ему уже тридцать.

— Ого. Не знаешь, как зовут, но знаешь, сколько ему лет?

— Угу, — Лиля грустно улыбнулась.

— А кто он?

Лиля пожала плечами:

— Не знаю. Он ездит на красной машине и живёт в третьем подъезде моего дома. Он классный.

— Слушай, а он это, случайно не женат?

Лиля неожиданно улыбнулась:

— Случайно, нет.

— Ага, и это ты знаешь. А как его зовут, не знаешь?

— Нет.

Девочки снова рассмеялись, резво вскочили на ноги и, схватившись за руки, начали снова танцевать на крыше, напевая свою любимую песню.

ТРИ ДНЯ СПУСТЯ

Было пасмурно. С неба снова падал редкий снежок. Его красная «лада калина» стояла возле подъезда. Левая передняя дверца была приоткрыта. Из салона доносилась музыка. Это была Леди Гага. Возможно, он просто слушал радио, но вдруг это была его любимая исполнительница. На всякий случай Лиля решила запомнить эту песню. Сердце бешено колотилось внутри. Но если не сейчас, то когда? Наверняка такая любовь приходит к человеку только раз в жизни, и Лиля просто не имела права её просто так, из-за своей трусости упускать.

Она нерешительно приблизилась к машине. Теперь было видно и его: высокий, широкоплечий, с очень выразительными глазами. Сейчас он просто курил. Но каждое его движение заставляло трепетать всю её сущность. Лиля сделала ещё один шаг, и ещё…

— Привет, — небрежно бросил он, глядя на неё с прищуром. О, господи, как же она любила эти карие бездонные глаза и его светлые волосы, зачёсанные назад.

— Привет, — как она не боролась, но дрожь в её голосе выдала волнение.

Он улыбнулся. Господи, он мне улыбнулся!

— Тебя как зовут?

— Лиля.

— А меня Андрей.

Он выбросил окурок:

— Я давно за тобой наблюдаю.

— Правда?

— Угу. Ты мне тоже нравишься.

Внезапно девочка почувствовала, что начинает предательски краснеть.

— Хочешь покататься? — спросил Андрей.

— Я?

Он расхохотался.

— Ну, конечно ты, дурочка! Здесь ведь только ты и я. Садись, поехали.

«Только ты и я», мысленно повторила Лиля.

В тот день они объехали полгорода. Она сидела рядом с ним, смеялась, когда он травил несмешные анекдоты, говорила, что мороженное очень вкусное, хотя на самом деле никогда не любила эскимо в шоколаде. Однажды он даже приобнял её, когда рассказывал свою очередную шутку. С каждым новым жестом, с каждым новым словом Лиля понимала, что влюбляется всё больше и больше.

А через пару дней она написала в своём дневнике стихотворение, которое назвала «Ты самый лучший». Лиле очень хотелось прочитать его Андрею. Она знала, что он будет тронут до глубины души, потому что она очень старалась. Очень-очень. Но вряд ли предательская дрожь в голосе позволит ей сделать это так красиво, как она хотела. Вряд ли он ощутит её подлинную любовь и ответит ей взаимностью, если она будет блеять как овечка, запинаясь на каждом слове.

И тогда Лиля нашла выход. На всякий случай она ещё разок проверила своё творение на предмет ошибок, исправила пару строк, чтобы рифма казалась мелодичнее, а затем взяла открытку и старательно переписала в неё всё цветными фломастерами.

Теперь он точно не останется равнодушен.

СПУСТЯ ПАРУ ЧАСОВ ПОСЛЕ КЛАДБИЩА

Семён сидел в своей комнате, всё ещё ощущая хмель и привкус сигарет, которые никогда не любил. Лицо покрывал толстый слой грязи. Замшевое пальто он бросил в ванную. Это был подарок брата на его двадцать пятый день рождения. Из глубины души невольно поднималось чувство стыда. Но он ничего не мог поделать. Людям нужно помогать. Пускай даже такой ценой. Пускай даже ценой любимого пальто.

В эту ночь большой свет включать не хотелось, и потому Семён зажёг свечу. И теперь она, слабо потрескивая, освещала его чумазое и слегка напуганное лицо.

Свечки тоже умеют плакать, подумал Семён. Капелька растаявшего воска в тот же миг скатилась вниз, к основанию. Я даже слышу, как она плачет вместе со мной. Но я больше не хочу плакать, потому что могу им помочь. Нужно помогать людям, потому что я могу это делать.

ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ

Он обещал свозить её в какое-то безумно-красивое место на зеленогорском водохранилище. Стыдно признаться, но за свои шестнадцать Лиля там никогда не была. Однако внутреннее чувство подсказывало, что там и есть то самое место, где можно признаться в любви. Она всегда мечтала, чтобы её первый поцелуй был чем-то особенным.

Зеленогорское водохранилище, господи! От одного названия так и веяло романтикой, незыблемым вдохновением и чувством связи с тем, ради кого ты готова жить и умереть. Да-да, она так и написала в своём стихотворении, что готова жить ради него и умереть, если того потребует судьба.

Андрюша забрал её на своей красной машине от самого подъезда. Хорошо, что мама была на работе, иначе она сошла бы с ума и непременно подумала бы, что Лиля шлюха, раз позволяет себе кататься на машине со взрослым парнем. Ладно, потом, когда с Андреем всё устаканится, Лиля обязательно познакомит его с мамой. Он наверняка ей понравится. Мама всегда говорила, что встречаться нужно только с серьёзными и состоявшимися мужчинами. А Андрей как раз и был таким.

Весь путь до водохранилища Андрей странно молчал, тупо уперевшись в дорогу. Возможно, он тоже нервничал, возможно, он так же как и она приготовил ей сюрприз, и теперь сомневался, стоит ли показывать его Лиле. На всякий случай она решила, что одобрит этот подарок, даже если он и окажется не очень качественным. Андрей ведь работает, и у него нет времени сидеть ночами за шлифованием стихов. Пускай это будет простой стих, но главное, чтобы он шёл от души.

Через сорок минут они были на месте. Пологий берег круто уходил вниз, к серой и холодной ноябрьской воде. Лёд ещё не сковал водоём, но у берегов уже виднелись заиндевевшие зоны. Андрей не спешил выходить из машины. Он нервно выкурил сигарету, выбросил её в окно и стал постукивать пальцами по рулю.

— Послушай, — сказала Лиля, и даже удивилась тому, сколь уверенно прозвучал в этой напряжённой ситуации её голос.

— Да?

— Я приготовила тебе сюрприз.

— Да? Прикольно. Покажи.

Лиля извлекла из наплечной сумки открытку и протянула её Андрею. Теперь он узнает всё, прочтёт стихи, расчувствуется, и они будут целоваться в машине целый час, а может, даже больше.

Он быстро пробежал глазами по аккуратно выведенным надписям, усмехнулся и, расслабившись, откинулся на спинку сиденья.

— Значит, любишь меня?

— Да, — тихо, но внятно ответила она.

— Готова на всё ради меня?

— Да, — снова сказала она.

Он усмехнулся, потёр виски костяшками пальцев, и, отбарабанив дробь пальцами на руле своего авто, так буднично и спокойно поинтересовался:

— Хочешь сделать мне приятное?

— Да.

— По-настоящему приятное?

— Да, — как зомби повторила она.

— Ты когда-нибудь слышала о минете? Можешь это сделать для меня?

Он небрежно отбросил её открытку на заднее сиденье своей машины и начал расстегивать ремень брюк.

ТОТ САМЫЙ ВЕЧЕР

Мама уже наверняка пришла домой с работы и сейчас терзала Лилин телефон своими звонками. Но девочка была далеко, слишком далеко от этого мира, чтобы смочь поднести мобильник к уху и нажать кнопку приёма связи. Она его даже не слышала. Ветер нещадно лупил по лицу крупинками острого мелкого снега. Город внизу загорался разноцветными огнями окон многоэтажек и придорожных фонарей. Кто-то куда-то ехал на машине, кто-то слушал дома любимую музыку, кто-то писал стихи о любви.

Лиля в последний раз посмотрела на всё это свысока. Мир слишком мелочен и жаден для того, чтобы в него внедряли любовь. Люди пошлы и потерянны, потерянны навсегда и безвозвратно. И потерянны даже те, кого мы любим больше всего, и за кого готовы умереть.

Тушь размазалась по всему лицу от безнадёжно выплаканных слёз. Дыхание врывалось облачками пара в темноту ноябрьского вечера. Дыхание с запахом спиртного, которого он влил в неё насильно, перед тем как…

Она мечтала о первом поцелуе. Она любила его и готова была ради него на всё… Что ж, так и получилось, только Лиля не думала, что будет ТАКОЕ.

Я не хочу думать об этом, — решила она. — Но я не смогу об этом забыть.

Город внизу продолжал жить своей жизнью, медленно погружаясь во мрак холодной осенней ночи. Стиснув зубы, девочка просто шагнула вниз, успев дважды перевернуться в своём первом и последнем полёте. Она падала вниз, но чувствовала, что как журавль взлетает к небесам, оставляя всё, и хорошее, и плохое тем, кто ещё до сих пор продолжает в это верить, таким как мама, как Альбинка, таким как Андрей.

ПРОЩАЙТЕ.

ПРИМЕРНО ЧЕРЕЗ ГОД

Семён открыл глаза и с трудом понял, где он находится. Осенняя октябрьская мгла жалила сотнями глаз, уставившимися на него из мира тех, кто хотел уйти, но не смог сделать этого до конца. Он поднял лицо, испачканное грязью, прочитал надпись на памятнике и понял, что смог завершить свою очередную миссию. Жалко пальто. Оно уже ни на что не годно. Семён очень его любил. В прошлом году брат специально купил его на юбилей Сёмы. Ну что ж, без жертв не обойтись. По крайней мере, тот, кто нуждался в помощи, смог её наконец получить.

Он поднялся с холодной земли и медленно побрёл к кладбищенской аллее. Торопиться было некуда. До дома всего три — четыре километра.

— Спасибо, Сёма!

— Не за что, Андрей.

Где-то на самой глубине колодца, тень парня на красной машине начала таять. Верёвка сползла с синюшного лица и шеи, длинной как у гуся, исчез язык, высунувшийся наружу, как у ведического бога Шивы.

— Она простила меня?

— Я думаю, да.

— Я, правда, не хотел этого.

— Я знаю, Андрей, я знаю.

ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ ПОСЛЕ КЛАДБИЩА

Стас налил себе ещё. Кагор и впрямь походил на тёмную венозную кровь.

— Может, всё-таки выпьешь?

Семён отрицательно покачал головой.

— Я помог людям обрести покой. Кто, если не я поможет им это сделать?

От выпитого Стас почему-то поморщился. А может, подобную реакцию вызвала тема данного разговора. За окном начинало мало-помалу темнеть, однако снежинки всё так же продолжали танцевать свой балет, плавно кружась и падая на землю.

Стас потянулся за сигаретой.

— Давно тебя хотел спросить. На улице ведь уже холодно. Снег выпал. А ты всё ещё ходишь в своей курточке. Простынешь, брат. Одень пальто, которое я подарил тебе.

Семён внезапно потупил взор и поджал губы. В этот момент он более всего напоминал нашкодившего ребёнка.

— Я, — начал он, но слова резко оборвал громкий и резкий звонок в дверь.

— Открыто! — бросил Семён.

— Подожди, ты что, никогда не закрываешь двери?

— Нет, — сказал Семён. — Вдруг придут те, которых я ждал целый месяц.

И неожиданно он улыбнулся.

Стас привстал за столом, приветствуя вошедшую женщину средних лет и странного худощавого парня в очках, который явно был с нею не знаком, судя по тому, как он удивлённо оглядывал всех присутствующих. Женщина держала в руках большой чёрный пакет, прижимая его к груди, как ребёнка.

— Здравствуйте, — сказала она. — Здравствуй, Сёма! Помнишь, ты говорил мне, что однажды Лиля приснится мне, и всё расскажет сама?

Семён с улыбкой кивнул.

— Это странно, — она тоже нерешительно улыбнулась. Было видно, что груз тяжких переживаний начинает её мало-помалу отпускать. — Она и правда мне сегодня приснилась. Но ничего не рассказала, сказала только, что у неё всё хорошо и попросила…

— Что? — спросил Стас.

Женщина начала разворачивать большой чёрный пакет.

— Она попросила Сёмочке купить новое пальто, потому что старое он испачкал. Как это понимать, Сёма?

Семён улыбнулся.

— Всё хорошо. Она спокойна.

Женщина нерешительно улыбнулась, положила пакет на стол и собиралась уже уходить, как вдруг резко бросилась к Семёну, обняла его и замерла так на целую минуту.

— Спасибо, Сёмочка, — тихо сказала она, вытерла скатившуюся слезу и быстро удалилась из квартиры.

— Мать твою, — нарушил тишину голос Стаса. — Слушай, а ты чего стоишь?

Он обращался к странному худощавому парню в очках, о котором все словно и забыли в тот миг, когда мать Лили вошла в квартиру.

— Кто, я? — он словно проснулся. — Сём, я написал рассказ о тебе. Как ты и просил.

— Твои рассказы звучат как музыка, — сказал Семён с улыбкой.

А снег за окном продолжал свой тихий и безмятежный балет. Однажды на смену ему придёт весенняя капель, затем тёплый летний дождь, затем снова осенний листопад… Вечный цикл, нескончаемый путь, колесо, крутящееся только в одном направлении. Жизнь-смерть-жизнь-смерть…

Какая к чёрту разница?

Я точно знаю, что один из вас…

1

Запах в подъезде стоял такой, словно кто-то совсем недавно «наложил здесь кирпичей», а затем посмотрел на своё «произведение искусства» и от души поблевал. Впрочем, удивляться тут было не чему: в этом районе Зеленогорска в подъездах вообще не мыли.

Железная грязная дверь своим тяжёлым и гнетущим видом отлично вписывалась в этот «живописный» антураж, как и десятки растоптанных окурков, валяющихся возле порога. Семён потянулся рукой к кнопке звонка, но прежде чем надавить на неё, проверил, нет ли там какой-нибудь размазанной сопли, или ещё чего похуже.

Единственной хорошей новостью в этом убогом месте стало наличие лампочки, которую, видимо, ещё не успели спереть, и которая позволяла видеть, что находится под ногами. Худшим сюрпризом в этой ситуации могла стать иголка от шприца, которые наркоши разбрасывали повсюду. Встанешь на такую — и пиши пропало: ВИЧ, гепатит C, сифилис, — полный реестр постыдных и неизлечимых болезней. И доказывай потом всем вокруг, что ты подхватил это дерьмо, не прогуливаясь по вагине какой-нибудь дворовой проститутки.

Он откашлялся, неосознанно пытаясь прогнать вязкий и вонючий запах из лёгких, и всё-таки нажал на кнопку звонка. Несколько долгих секунд ничего не происходило, а затем откуда-то из глубины донёсся хриплый приглушенный голос.

— Кто там? — прозвучало это так, словно в глотку говорившей кто-то запихал целую горсть подшипников.

В этот момент Семён всерьёз засомневался, а не ошибся ли он квартирой, но почти сразу же отверг данную мысль. Дверь хоть и была сейчас обшарпанной и грязной до жути, он всё же помнил её хорошо. Вот только кому принадлежал этот голос? Неужели?..

— Это я, Сёма! — ответил он.

— Какой Сёма? — голос на этот раз прозвучал чуть внятнее, или просто он уже начинал врубаться в изуродованную дикцию скрытого за дверью оппонента.

— Тётя Маша? — неуверенно спросил он.

И тут же в голову пришла мысль, что это просто невозможно. Тётка всегда была женщиной порядочной. Вряд ли за пять лет его отсутствия она могла превратиться во что-то отталкивающее и маргинальное. Впрочем, причины существуют разные. Порой жизнь преподносит неприятные сюрпризы в виде, допустим, флюса, или фурункула на щеке. Эти вещи могут негативно повлиять на голос и дикцию.

Пауза за дверью несколько затянулась, заставив Семёна нетерпеливо топтаться на месте. Наконец, по ту сторону раздался сиплый звук, похожий и на вздох, и на сухой кашель одновременно.

— Сёмка, ты что ли?

Это точно она! — подумал Семён и не удивился, что данное открытие его сильно обескуражило.

В квартире послышалась возня, затем лязгнула задвижка, и железная дверь, тосклива скрипнув, распахнулась.

Первое, что ощутил Семен, была волна алкогольного перегара, едва не свалившая его с ног. В полутёмном коридоре, пошатываясь, стоял какой-то низкорослый гоблин с тонкими цыплячьими ножками и огромным распухшим лицом. Свет, падающий с площадки, перекрывала дверная тень. Но даже она не могла спрятать от взора гигантский синяк, расплывшийся, как клякса под левым глазом. Растрепавшиеся волосы на голове стояли дыбом.

Прежде чем сказать хоть слово, парень проглотил ком, внезапно подступивший к горлу. В тот момент он понял, что все «красоты» изгаженного зеленогорского подъезда были лишь прелюдией к основным сценам. Почему-то снова захотелось кашлянуть, но Семён понял, что если позволит себе это сделать, его желудок поспешит избавиться от остатков привокзальной шаурмы. А от неё и так, надо сказать, подташнивало.

— Тётя, Маша, — еле слышно выдавил он.

Существо в коридоре покачнулось и, чтобы не упасть, ухватилось тощей рукой за дверной косяк. В полутьме маленькими искорками блеснули глаза.

— Заходи, — со вздохом сказала она и повернулась к нему спиной. Голос прозвучал глухо, но в нём чувствовались какие-то едва уловимые эмоции.

Семён сделал нерешительный шаг за порог.

— Ты меня хоть узнала? — спросил он.

Тётя Маша остановилась и, не поворачивая головы, бросила:

— Узнала, Сёмка, проходи на кухню.

Было что-то пугающее в этой маленькой и косматой фигуре. Тощая и ссутуленная, она медленно плелась по коридору, скользя ладонью по старым и местами вспучившимся обоям.

Парень закрыл за собой дверь и подумал о том, стоит ли ему снимать в квартире кроссовки. Вряд ли пол по чистоте отличался от того, что «блистал» плевками и окурками в подъезде.

2

Он и не ожидал, что кухня окажется чище: раковина была переполнена грязной посудой, тарелками, ложками и кружками. Старый холодильник «Свияга» находился на том же месте, что и пять лет назад. Его дверцу они с братцем ещё в детстве расклеили вкладышами из жвачек. Стол, впрочем, был относительно чист. На нём стояла ополовиненная бутыль дешёвой зеленогорской «перцовки» и пара стаканов. Подоконник же просто ломился от обилия разнообразной стеклотары.

В ярком свете шестидесятиваттной лампы Семён мог лучше разглядеть то, во что превратилась его родная тётка, и сказать по правде, он бы многое отдал за то, чтобы этого избежать.

Помимо огромного фиолетового фингала, её лицо распирала уже начавшая слегка опадать гематома, часть которой сползла под подбородок и начала багроветь. Нижняя губа оттопырилась, придавая женщине очень неприятное сходство с шимпанзе.

Тётя Маша шумно выдохнула через нос и просто плюхнулась в кресло, стоящее возле окна. На подлокотнике, в пустой консервной банке дымился окурок.

— Присаживайся, племяш, выпей с тёткой.

Все слова приветствия застряли у Семёна в горле. Трясущимися пальцами он кое-как извлёк из пачки сигарету и закурил.

— Присаживайся, — повторила она. — В ногах правды нет.

Семён осторожно опустился на табурет по другую сторону стола и понял, что смертельно хочет выпить. Но глотать это сомнительное пойло не хотелось даже ему, хотя на зоне он чего только не пробовал.

— Чего случилось-то? — наконец смог произнести он.

Тётя Маша пренебрежительно махнула рукой.

— Я упала.

— Мм, я вижу, ты часто падала, особенно носом. Сколько раз ломала?

— Не помню уже. Много, наверное, — сказала она и потянулась за бутылкой. Её рука с большим трудом выполняла все дальнейшие манипуляции, словно она не наполняла стаканы, а рисовала картину на сенсорном планшете.

Прежде чем выпить, Семён с подозрением принюхался к содержимому стакана и понял, что не ошибался относительно качества напитка: от него так и несло сивушными маслами. Тётке же, судя по всему, было глубоко начхать. Она круто запрокинула стакан и одним большим глотком пригубила всю дозу.

— Ты прости меня, — тихо сказала она, утерев тыльной стороной ладони разбитые губы.

— Тебя-то за что?

— Ну, как? — она попыталась виновато улыбнуться, но опухшее лицо лишь перекосилось. — Пять лет отсидел из-за моего недосмотра.

— Какой, нахер, недосмотр, тёть Маш? Мне тогда двадцать шесть было, и я должен был знать, чем это чревато, когда бил того придурка по роже. И вообще, твой сынулька должен у меня прощения просить, а не ты. Это ведь из-за него такая канитель вышла.

Глаза её, утопленные алкоголем, на какой-то миг злобно сверкнули, но она тут же взяла себя в руки и лишь грустно покачала головой.

— Ты уж его прости. Он ведь не со зла.

— Угу, — буркнул Семён. — Его надо было за соучастие подтянуть.

— Ну, хватит, — взмолилась она.

Теперь пришёл черёд Семёна брать себя в руки. Он постарался успокоиться и сделал глубокую затяжку, враз докурив сигарету до самого фильтра. Горечь, поднятая в душе, как взвесь со дна стакана, вызвала новый прилив желания напиться. Он подумал о деньгах, которые кореша на зоне собрали ему в дорогу.

— Дома-то есть ещё кто? Может, пошлём кого за водкой?

Услышав такое предложение, тётка даже оживилась.

— Посмотри в зала. Если девчонки дома, то их отправь.

— А Эдик? — спросил он.

Глаза её снова блеснули.

— Ой, только Эдичку не буди, ради бога!

— Да нужен он мне, — буркнул Семён себе под нос и вылез из-за стола.

3

Понятно, почему они не отвечали на мои письма, — подумал он.

Всё происходящее до сих пор казалось ему ночным кошмаром. Глоток свежего воздуха свободы был окончательно отравлен мрачной реальностью. Приезжая сюда, Семён не питал иллюзий относительно того, что его придурковатый двоюродный брат возьмётся за ум и станет похожим на нормального человека, но такого он ожидать просто не мог.

В большой комнате на диване, укрывшись ватным одеялом, спали две девушки. Одну из них он узнал сразу. Это была Виолетта, подружка Эдика, которую он привёл в свой дом из какого-то подвала, когда той не было ещё и шестнадцати.

Девчонка была довольно симпатичная: стройненькая, кареглазая, с правильными чертами лица. Однако наличие испорченного улицей характера и тонны психологического мусора в душе сводили все её достоинства на нет. Пока Эдик бухал, жалея себя и обвиняя весь мир в своих проблемах, эта стерва крутила романы с несколькими парнями сразу. Целью этих отношений всегда было одно — попасть в их дом, чтобы потом от туда что-нибудь спереть и навсегда пропасть из виду. Так, по крайней мере, рассчитывала она. И Семён, ещё будучи на свободе, не раз намекал ей на то, что добром подобные похождения не кончатся.

Страшно было представить, что это оторва могла набедокурить за прошедшие пять лет.

— Подъём! — скомандовал он. — Сёма вернулся!

Виолетта лишь дёрнулась на своём месте и слабо застонала. Её подружка оторвала помятое лицо от подушки и затуманенными, ничего не понимающими глазами посмотрела на парня.

— Ты кто? — хриплым голосом поинтересовалась она.

— То же самое я тебя хотел спросить, подруга.

— Я, это… Лёля.

— Ага, понятно. А я Семён.

В голубых и всё ещё пьяных глазах девушки появилось понимание.

— А, так ты брат Эдика?

Семён кивнул.

— Откинулся, значит?

— Ага, откинулся.

Лёля улыбнулась, продемонстрировав поломанные и жёлтые передние зубы. Семён подумал, что если бы не это обстоятельство, то он, возможно, смог бы её трахнуть. После пяти лет периодической мастурбации даже это пьяное чудо с растрепавшимися рыжими кудряшками казалось подарком небес. И всё же он решил воздержаться. Неизвестно ещё, какие венерические сюрпризы скрывало в себе её влагалище.

— Сбегаешь за пузырём? — спросил он.

На этот раз она не улыбнулась, а прямо таки просияла.

— Так конечно, не проблема! Надо ведь отметить твоё возвращение!

— Точно, надо, — сказал Семён и полез в рюкзак за деньгами.

Лёля довольно резво спрыгнула с дивана. На ней была изрядно вылинявшая и помятая футболка с двумя красными сердечками как раз в районе сисек, и серо-синие джинсы с заниженной талией, в которые с трудом помещалась её пышная задница.

Семён протянул ей пару сложенных вдвое банкнот.

— Вот, возьми литр водяры, только нормального чего-нибудь. И пожрать.

Потом секунду подумал и добавил:

— Если пропадёшь с деньгами — найду и налысо побрею. Поняла?

— Да всё нормально будет!

Она вновь продемонстрировала свою некрасивую улыбку.

Лучше бы ты этого не делала, — с тоской подумал Семён.

4

Виолетта снова застонала и перевернулась на спину. Прядь чёрных волос спала с её лица, открывая взору болезненную бледность кожи и тёмные круги под глазами.

— Что с ней? — спросил он.

Лёля напяливала на себя истоптанные балетки, которые только что вынула из-под дивана. Глядя на это, Семён впервые пожалел, что всё-таки решил снять кроссовки. Вместо ответа она грубо начала тормошить подругу.

— Эй, Виолка, вставай! Сёма из тюряги вернулся. Виолка!

Девушка снова застонала и с трудом разомкнула веки. Поначалу она смотрела словно в пустоту, но затем её взгляд сфокусировался.

— Привет, — хрипло сказала она.

Семён нахмурился.

— Привет, а с тобой-то что?

Девушка зашипела сквозь стиснутые зубы и медленно вынула из-под одеяла свою правую руку.

— Она кошелёк у чурки отжала, — будничным тоном прокомментировала рыжая подруга. — Вот её и наказали.

— Твою же мать! — только и сказал Семён. Его вдруг снова затошнило, и теперь списывать это на шаурму было глупо.

Сквозь бинты, неумело наложенные на кисть, проступали тёмные пятна засохшей крови. Ноготь большого пальца потемнел, мизинец и безымянный покраснели и опухли. Остальных же просто не было. Искалеченная рука в таком виде казалась ненужным отростком. Словно вместо нормальной конечности ей пришили чей-то гнилой протез.

Семён с трудом сглотнул слюну. Теперь выпить захотелось ещё сильнее.

— Отрубили, что ли? — спросил он, поморщившись, хотя и совсем не жаждал знать ответа.

— Секатором отрезали, — простонала она.

— Твою же мать, — в сердцах повторил Семён. — Тебе в больницу надо, дура.

Виолетта покачала головой.

— Выпить есть чё?

— Сейчас, твоя подружка сбегает, — ответил он и отвернулся.

5

Куда катится твой маленький и без того ублюдочный мирок, Сёма? В какую задницу ты угодил, едва выйдя из застенок на такую манящую и столь долгожданную свободу?

После пятой или шестой стопки его уже заштормило. Тошнота ушла, но мрак, царящий вокруг, стал только плотнее. Теперь Семён ощущал его каждым нервом, каждой клеточкой своего тела.

Тётка, сидящая в своём замызганном кресле, что-то рассказывала про их нелёгкую жизнь и про то, как тяжело сейчас приходится её ненаглядному Эдичке. Виолетта с бледным лицом пристроилась на подоконнике, поджав ноги и прижав искалеченную руку к груди. Рыжая Лёля продолжала периодически «радовать» всех присутствующих своей улыбкой и с каждым тостом двигалась к нему всё ближе, пока наконец её бедро не прижалось к его колену вплотную.

За окном уже мало-помалу начинали сгущаться липкие осенние сумерки. В окнах домов зажигался свет. Мир словно скручивался в тугую спираль и втягивал в себя все надежды Семёна на нормальную человеческую жизнь. А где-то там, на севере области Митяй, Карэ и Боцман, передавая друг другу кружку с чифирем, откровенно завидовали его свободе.

Если бы знали

Когда-то у него всё было более менее в порядке: сносная работа в автосервисе, хорошенькая девушка, работающая училкой в музыкальной школе, и самое главное — надежды. Но Эдик, избалованный и эгоистичный ублюдок однажды просто взял и перечеркнул всё это одним махом. Хотя винить только его одного в этом и правда не стоило. Семёну должно было хватить мозгов в тот злополучный вечер не повестись на его пьяные жалобы и не отправиться на разборки с наркоманом Пашей из пятого подъезда. Но кто же знал, что этот лох окажется таким хлипким, что с одного удара покачнётся и рухнет вниз, кубарем покатившись по лестнице и сломав к чертям собачьим почти все свои рёбра?

Всегда у него так, — подумал Семён про Эдика. — Сначала он стонет и жалуется, чтобы близкие люди впряглись в его никчёмную жизнь и принялись решать его проблемы, а потом, когда дело запахнет жаренным, просто взять и сказать всем, что я тут вообще не при чём, и ни в чём, мать вашу так, не виноват. Дескать, сами напакостили — сами и расхлёбывайте.

Они и расхлёбывали: сначала мать, а потом и двоюродный брат Семён, родители которого погибли в автокатастрофе. Ему не было и десяти лет, когда старенькая «шестёрка» отца по мокрому асфальту вылетела на встречку и попала под передний бампер гружёного шлакоблоком «КАМАЗа».

Воспоминания о родителях всегда заставляли его впадать в уныние. Ведь если бы не это трагическое стечение обстоятельств, он никогда бы не оказался здесь, в Зеленогорске, в компании тошнотворно-заботливой тётки и безумного братца-дегенерата.

Ещё покойная бабушка по какой-то, ведомой только ей одной причине, начала воспитывать в Эдике эгоизм, который с годами явно прогрессировал, превращая душу в душёнку, а все нормальные человеческие чувства погружая в беспросветный мрак зависти, жадности и непомерной жалости к своей драгоценной персоне.

Иногда он мог украсть у матери из кошелька деньги, но наказывали за это почему-то Семёна, мотивируя это тем, что он не досмотрел за братом. Но какого хрена, ведь Эдик был младше его всего на два года?

Быть может, причина скрывалась в инвалидности Эдика, который родился с девятью пальцами на руках вместо полного набора. Хотя, какого чёрта? Кто станет считать это проблемой для реализации своих возможностей? Разве что сам Эдик, который никогда и нигде не работал, изводя бабушку, а после её смерти и свою мать постоянным нытьём и призывами к тому, что все близкие обязаны ему бескорыстно и безвозмездно помогать.

Постепенно эта привычка превратилась в закоренелую. Порой Эдик уже не просил, а требовал заботы и ухода за собой. В немалой степени этому способствовал быстро крепчающий алкоголизм. Во время запоев, этот худосочный нытик с четырьмя пальцами на правой руке, превращался в настоящего домашнего монстра: орал как ненормальный на мать и Виолетту, называл всех вокруг говноедами и жополизами, явно зная, что никто за такие слова не сможет дать ему в морду, или как минимум, послать в весёлое путешествие на три буквы.

Только с Семёном такой номер не прокатывал. Эдик знал, что брат за гнилое словечко в свой адрес пускай и не изобьёт, но может дать хорошего и болезненного пинка под зад. Впрочем, рядом всегда была драгоценная мамаша, готовая в любой момент заступиться за сынулю и отстоять его права где угодно и перед кем угодно.

Иногда Семёна посещало подозрение, что тётя Маша страдает одной из форм мазохизма. Иначе как объяснить то, что со временем она начала как само собой разумеющееся переносить не только оскорбления, но и побои своего сыночка, при этом продолжая заботиться о нём и всем повторять, какой же у неё Эдичка бедненький и несчастный.

6

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 442