электронная
144
печатная A5
392
16+
Такси в преисподнюю

Бесплатный фрагмент - Такси в преисподнюю

Объем:
192 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-3662-1
электронная
от 144
печатная A5
от 392

Пицца в пятницу

Ещё утром в пятницу я серьёзно намеревалась покончить жизнь самоубийством, соглашаясь взять на себя двойной грех. Но безбашенная парочка молодожёнов — хозяев дома обещала вернуться только в понедельник, Анджела — моя соседка по комнате последние два года — вообще ничего не обещала, а просто в очередной раз пропала на неизвестный срок, так что я не посмела оставить Лисёныша без еды, любви и внимания на целые выходные. Конечно, можно было бы и его прикончить (Анджела не раз обещала в один прекрасный день связать из его шерсти классные варежки), но это уже как-то совсем…

Впрочем, знала бы я, что уже этим вечером умру по вине своего коротконогого пса под колёсами автомобиля, возможно, взглянула бы на ситуацию иначе.

Позже, познакомившись ближе со Смертью, я обнаружила, насколько многогранная это личность, и поняла, почему, попросив её встретиться утром, лишь ночью удостоилась чести стать её знакомой. Оказалось, Смерть не только является противницей пунктуальности и терпеть не может следовать заранее подготовленным планам, но за долгое время существования она просто стала путаться в часовых поясах, сторонах света, РМ и АМ, и вообще у неё плохо с ориентацией…

Но, наверное, стоит обо всём по порядку.

В эту пятницу порядок замаячил у меня на горизонте, когда уже стемнело и я позволила себе немного расслабиться перед телевизором, отключить лишний в просмотре мыльной оперы мозг и вместо него чуток напрячь желудок, вооружившись банкой шоколадной пасты. Ложку себе — ложку Лисёнышу. Ложку себе — и снова порция для прожорливого пса. Бедняга надеялся подрасти, поэтому лопал всё подряд. Но будучи продуктом производства рослой овчарки и лохматой коротышки-дворняги, вряд ли мог мечтать дотянуться когда-нибудь даже ухом до моей коленки. Зато природа наградила его повышенной лохматостью, весёлым рыжим окрасом и неувядаемым оптимизмом — в глазах, оскале, вилянии хвоста и в каждом движении вообще.

Так мы и коротали вдвоём этот вечер, развалившись на хозяйских подушках. Единожды зазвонил телефон, и я ответила, не снимая зад с мягкой поверхности: мама интересовалась моими делами, папа перехватывал трубку несколько раз, задним фоном проносился голос брата, — семейство определённо готовилось к ужину и пребывало в прекраснейшем настроении. Конечно, ни одна нотка страдания и грусти не была услышана моими родными по ту сторону провода, хотя этим вечером мой голос представлял собою самый что ни на есть кончерто гроссо, — и я в роли дёрганого дирижёра…

Вот так всегда: когда испытываешь настоящее счастье, становишься слепым к чужой боли. Не только потому, что безграничная радость застилает тебе глаза, а просто с верхушки внезапно ставшего доступным Олимпа даже смотреть не хочется на эти унылые лица; спрашивать «Что случилось?» так вообще страшно…

Семье повезло: они не могли сейчас наблюдать моё уныние, ведь нас разделяли несколько сотен километров.

— Подожди секунду, мама, — мрачно попросила я на минуте двадцатой разговора, услышав, как кто-то позвонил в дверь.

Лисёныш с его собачьей интуицией среагировал на чужой визит раньше меня и, пройдясь пушистой метёлкой хвоста по моему лицу, умчался скрести недавно покрытую лаком древесину.

— Тебе этого не простят, — предупредила я пса, увидев на двери свежие царапины, но по задоринкам в глазах Лисёныша прочитала следующий ответ: «Ага, зато с тебя теперь любые взятки гладки…»

На пороге меня ожидал улыбающийся во все брекеты парнишка с коробкой преступно ароматной пиццы в руках.

— Мама, я перезвоню.

Я оборвала связь, не дождавшись ответа, и прежде, чем позволить курьеру что-либо сказать, уткнулась носом в протянутую коробку и пару секунд наслаждалась сырным ароматом.

— Прости, приятель, но я не заказывала.

Улыбка сбежала с лица парнишы, и он растерянно полез рукой в карман за скомяченным адресом.

— Но как же? Посмотрите: вот улица, номер дома… Может быть, это кто-то из ваших?..

— Только если ты имеешь в виду, что пиццу заказала моя собака, — огрызнулась я, переходя на беспардонные местоимения, — потому что кроме Лисёныша и меня в этом доме нет никого «нашего»!

Я приоткрыла дверь, решив для убедительности продемонстрировать незваному гостю пса, пока сам гость, задрав голову, оценивал взглядом большущий дом в два этажа: наверное, пытался решить в уме уравнение типа студентка + собака + х = шикарное жилище.

Найти неизвестное он не успел, потому что я завопила:

— Ах ты, сукин сын! — конечно, обращаясь к Лисёнышу, который хоть и назывался именем дикого зверя, но был никем иным как сынишкой упомянутой мною леди.

Парниша шарахнулся от меня, выронил бумажку с адресом, но удержал в руках коробку с пиццей, а, проследив за моим взглядом, облегчённо вздохнул: он понял, что причиной моего негодования стала рыжая собака, тайком улизнувшая из дома в темноту и вечернюю прохладу улицы.

Зря курьер расслабился: я отчаянно шлёпнула его по плечу.

— Из-за тебя сбежала моя собака!

Он одичало зыркнул на меня, потом опять перевёл взгляд на Лисёныша, который застыл посреди проезжей части и, казалось, не собирался никуда убегать, а просто стоял, повернув морду к дому и счастливо свесив язык на бороду.

— Что с ней станется? Сейчас вернётся обратно. Хотите, можете подержать пиццу, а я…

Слова курьера послужили собаке пинком под зад: Лисёныш резко дёрнулся с места и помчался вперёд по дороге навстречу, как ему казалось, приключениям, при этом набирая скорость — неожиданную, если учесть длину его лап и вынужденно домашний образ жизни.

— Ему же нельзя..! — ахнула я и, бросившись мимо парниши вниз по ступенькам, глянула в темнеющую даль улицы, обрамлённую слабым фонарным светом. — Он ещё щенком попал в передрягу, и с тех пор ему нельзя…

Я не договорила. Даже не собиралась что-то объяснять развозчику пиццы — скорее, освежила память самой себе. И незамедлительно ринулась вслед за Лисёнышем, пока тот ещё не успел окончательно исчезнуть с моих радаров.

— Стойте!

Какие-то мгновения парниша разрывался между вариантами побежать за мной, остаться присматривать за домом, у которого, кстати, и дверь осталась нараспашку, или вообще плюнуть на всё и самому съесть пиццу сейчас же на этом самом месте! Он так и стоял, дёргаясь то в одну, то в другую сторону, пока не определился. Сворачивая за угол в конце пустующей улицы, я слышала его голос у себя за спиной:

— Подождите!

А когда обернулась, увидела, что преданный своему делу парниша бежит ко мне с протянутой вперёд коробкой.

Я засмеялась, а в следующую секунду на меня из кустов выскочил Лисёныш — и прямо в руки! Тот ещё попрыгунчик. Я легко его поймала и, прижимая к себе, по инерции отступила на пару шагов назад — к моему несчастью, как раз под колёса несущейся из-за угла машины…

Двое в такси, не считая говорящей собаки

Я не то что не почувствовала боли — я вообще не успела понять, что со мной произошло, и в первые минуты после пробуждения ещё не знала, что умерла. Считай, проморгала собственную смерть!

Лисёныш старательно вылизывал моё лицо, и именно шершавая мочалка, вечно вываливающаяся из его пасти, привела меня в чувства.

— Всё! Всё, хватит целоваться!

Я смахнула с себя пса, и дышать сразу стало легче.

— Искусственное дыхание: собачий стиль.

Чего?!

Я сощурилась на Лисёныша, который по-прежнему часто пыхтел, с разинутой пастью усевшись подле меня. Вроде, собака как собака… Значит, что-то не так с хозяйкой. И с хозяином, то есть царём у меня в голове. Несколько секунд я как дурочка ещё ждала, затаив дыхание, надеялась увидеть, как двигается пасть Лисёныша, пока он произносит человеческие слова. Пёс удивлённо склонил набок голову, заприметив в моих глазах как будто неоправданную подозрительность.

— Да так, не обращай внимания, — ответила я на это и кое-как отлепила от асфальта тело, становясь на четвереньки в попытке привести себя в вертикальное положение.

Не то чтобы мне было трудно управиться с собственным туловищем — наоборот, оно казалось на удивление лёгким и послушным, но в то же время каким-то… слишком пластилиновым.

— Неважно выглядишь, хозяйка.

На этот раз краем глаза мне удалось уловить движение собачьих зубов, и я ошарашено отскочила от Лисёныша, без труда по ходу дела поднимаясь на обе ноги и выпрямляя спину.

— Ты что?!

— А что? — беззаботно отозвался пёс.

— Как это что!!

— Тяф! — для разнообразия сострил мой четвероногий друг и улыбнулся. — Так привычнее будет?

Странно, но его улыбке я нисколько не удивилась — только успела подумать, что не зря, однако, мне и раньше чудилось, будто пёс так усмехается, а не просто скалит зубы.

А потом началось…

В один миг произошло несколько событий: я вспомнила, что попала под машину, и вместе с воспоминаниями на меня обрушились самые разные, но одинаково тяжёлые эмоции; я оглянулась по сторонам и не увидела ни наскочившего на меня транспорта, ни кого-нибудь из людей (вот хотя бы того курьера), зато обратила внимание на то, как сгустились вечерние краски, и, пускай меня всё ещё окружали дома знакомой улицы, высокие фонари и шумящие листвой деревья, всё это виделось мне теперь как будто в тумане. Я услышала приближающиеся звуки сирены — несколько источников с разных сторон, — а ещё ощутила сильный холод и голод, и в довершение мои ноги внезапно стали отрываться от асфальта!

— Стоять! — пробасил Лисёныш и, прыгнув ко мне, вцепился зубами в мою ногу — оголённый участок между подвёрнутой брючиной джинсов и большой когтистой тапочкой, напоминающей лапу Йети.

Мой пёс не давал мне улететь, а я определённо куда-то улетала, хотя совсем не желала этого, и от страха даже обронила несколько слезинок.

— Лисёныш, что происходит?!

Пёс честно пытался ответить, но я тут же замахала на него руками, делая выбор в пользу его молчания, если так он сможет удержать меня на земле. Или хотя бы в паре сантиметров над ней.

Тем временем гул нарастал, звуки серены, перебивая друг друга, в конце концов сплетались и превращались у меня в воображении в приближающегося страшного монстра.

Я на одной ножке балансировала в воздухе, словно балерина на минном поле, когда мне в глаза ударил свет подъехавшего автомобиля. «Москвич» затормозил на перекрёстке, заставив асфальт дымиться. Его фары потухли, и одновременно замолчал мотор, но мигалка на крыше продолжала вращать вокруг своей оси луч зелёного света, создавая странное впечатление. И хотя, пока я находилась в подвешенном состоянии, мне было не до впечатлений, не уделить секунду-другую рассматриванию необычного авто я не могла: «Москвич» был сплошь покрыт яркими апокалипсическими рисунками, исполненными в самых ядерных цветах. Кстати, его сирена молчала, причём всё время, а не только что заткнулась: автомобиль подкрался незаметно, без громогласного предупреждения. В раскрывшуюся дверь вышагнул какой-то человек; я успела рассмотреть только красную вязаную шапку, из-под которой торчали тёмные завитки, да болотного цвета куртку. Человек подбежал ко мне и даже в спешке постарался как можно бережнее перекинуть меня на плечо. Естественно, я не сопротивлялась, а после даже охотно полезла на заднее сиденье машины, подталкиваемая крепкими руками незнакомца. Сам он возвратился на водительское место и уже повернул ключ зажигания, когда Лисёныш с разбега запрыгнул ко мне за заднее сидение.

Я захлопнула за нами дверь.

Машина понеслась…

Первые минуты мы молчали. Я ничего не спрашивала и, кажется, ни о чём даже не думала: куда меня везут? кто сидит за рулём? сколько ещё продлится этот сон, прежде чем я открою глаза, лёжа в своей мягкой кроватке, и с удовольствием обнаружу, что ни капельки из увиденного не помню? Всё неважно! Главное — это приятное ощущение спасения, которое появилось у меня в ту самую секунду, как руки незнакомца взяли мою невесомость под свой контроль! И почему-то я чувствовала себя именно спасённой, вырученной, вытащенной из беды, сидя в красноватом свете салонной лампочки на вязаных цветах диванного чехла.

Чувство безопасности продлилось недолго: достаточно было расслышать вой преследовавших нас сирен, выглянуть в окошко и прикинуть, с какой бешеной скоростью мы перемещаемся в пространстве.

— Бог мой, что же это творится! — запричитала я, сминая пальцами бледнеющие щёки.

Водитель таинственно хмыкнул.

— Бог не из нашей конторы. Но если ты и правда хочешь к нему, могу тебя высадить.

Я попыталась сглотнуть застрявший в горле ком, не в силах оторвать взгляд от зеркала заднего вида, через которое мне улыбался мой водитель.

— Чёрт… — только и выдохнула я.

— А вот этот вариант мне нравится больше.

Я откинулась на спину и изобразила facepalme. Тут Лисёныш подал голос, заставив меня дёрнуться:

— Хозяйка, ты чего такая нервная?

— Тебе весь список огласить, или достаточно назвать очевидное: ты разговариваешь!

— Конечно, я разговариваю! С ума сошла, что ли? Как будто бы раньше было по-другому!

Мой пёс вроде как даже обиделся и в следующее мгновение уже перебирался на переднее сидение, обращаясь к водителю:

— Слушай, кэп, с ней явно что-то не то. — Лисёныш развалился на мягком кресле и собственноручно (собственнолапочно?) пристегнулся ремнём безопасности. — Ей вообще можно в таком состоянии выезжать за пределы начинки?

— Может, она ещё не до конца мертва? — предположил водитель и надавил на ручник с такой силой, что тот ушёл совсем куда-то вниз.

Скорость движения увеличилась, отбросив меня на спинку дивана в моей попытке рассмотреть водителя поближе. Разноцветные огни за окном машины давно слились в сплошные линии. Я подумала, что, наверное, не такая уж и плохая это идея — пристегнуться.

— Правильно, — одобрил мою мысль лихач. — Если ты и вправду ещё не остыла, следует поберечь себя.

Он обернулся ко мне, сияя такой очаровательной улыбкой, что я тут же уверовала: это его преследуют агенты рекламы, желающие сделать это блестящее чудо «лицом» какой-нибудь зубной пасты или стоматологической клиники.

— Живот болит? — спросил водитель как-то даже обеспокоенно, разрушив вопросом возникшую у меня иллюзию.

Проследив за его взглядом, я с удивлением обнаружила, что держусь за живот, и поспешила убрать руки.

— Смотри на дорогу.

Водитель наградил меня улыбкой за дерзость и отвернулся, видимо, убедившись, что я в порядке.

— Если она всё ещё тёпленькая, тогда почему едва не улетучилась там, на перекрёстке? — рассуждал тем временем Лисёныш, прикуривая выуженную из бардачка сигару.

— Не знаю. Но любым событиям можно дать логическое объяснение.

— Тут ты прав… эм…

— Рядовой Аристократ, — представился водитель, сообразив, что дело стоит за обменом именами.

— Аристократ, — повторил мой пёс, кивая, и, зажав зубами сигару, протянул правую лапу. — Можешь звать меня Лисом. А это Соня.

Комичная во всех отношениях ситуация вызвала у меня негодование:

— И они рассуждают о логике…

Лисёныш выглянул из-за кресла и спросил, выдыхая слова вместе с кольцами сладковатого дыма, которые каким-то образом сохраняли форму даже на такой бешеной скорости:

— Ты что-нибудь помнишь?

— Например, что? Скажи мне, что надо помнить, чтобы всё это закончилось, и я вспомню!

— Значит, так, принцесса. Мне кажется, ты немного не въезжаешь в происходящее. Облегчу задачу — подскажу: мир устроен таким образом, что душа, потеряв свою оболочку и застряв в начинке, вспоминает, кто она есть, как провела последнюю из своих жизней и кем была во всех предыдущих. Понимаешь? То есть душа даже не вспоминает это головой. У неё и головы как таковой нет — та есть у тела. А душа вся как бы соткана из личных воспоминаний.

Мой недоуменный взгляд заставил пса продолжить эту мысль, накручивая на неё всё больше пояснений, однако ни я, ни Лисёныш уже не верили в результативность нашей беседы. Хотя я честно пыталась вникнуть в суть объяснений. Правда.

— Вот, например, я — я ведь уже не твой любимый пёсик Лисёныш. То есть, конечно же, я — твой пёс, ладно! — согласился он (таким молящим был мой взгляд). — Я был им в своей последней жизни. А ещё раньше был лыжником, коммунистом, веточкой сакуры, римским полководцем… Всё перечислять не стану — длинный список. Фишка в том, что теперь я снова всё это помню и могу тебе рассказать. Эти воспоминания возвращаются, только когда умираешь… Ну так как — помнишь что-нибудь?

Минуту я смотрела невидящим взглядом на плывущий по салону дым. Из всех этих сказок я смогла извлечь для себя главное:

— Так что же получается, Лисёныш, у меня больше нет собаки?

— Почему?

— Ты ведь умер?

— Ну да. Значит, теперь у тебя есть мёртвая собака: осталась там лежать на дороге. И ты осталась. Только пока не ясно, в каком состоянии.

— Ты не ответила на вопрос, — подал голос водитель, — что-нибудь помнишь?

— Ноль.

— Значит, ещё не остыла, — заключил Аристократ.

— Но и коматозницей не стала, — добавил Лисёныш. — Те хоть ничего не помнят, но и от земли оторваться не могут. Да и таксисты их игнорят с первой минуты появления.

Я ничего уже не понимала — только чувствовала, что голова у меня идёт кругом, и это не могло не радовать, ведь, если верить словам Лисёныша, у мёртвой меня головы вообще быть не может. По крайней мере, так я услышала.

«Москвич» сделал ещё несколько резких разворотов, потом стал медленно сбавлять скорость и, наконец, остановился: мигалка на крыше погасла, свет в салоне тоже. В окно я смогла рассмотреть отдалённую дорогу, освещённую луной, и поняла, что мы затаились где-то во мраке обочины. В такой ситуации выдать наше местоположение разговором или движением было бы невозможно, но почему-то мы всё равно молчали и не двигались ровно до того момента, пока мимо по дороге не промчался ряд горящих огнями машин — да так быстро, что мне и не удалось рассмотреть наших преследователей.

— Ну что, кэп, — первым подал голос Лисёныш, в темноте докуривая сигару, — едем на пропускной пункт или..?

— Хм, а ты неплохо осведомлён об устройстве конвейера и начинки вообще. Для обычной души-то.

Аристократ щёлкнул выключателем, вновь зажигая в салоне тусклое освещение. Он не глядя протянул Лисёнышу открытую ладонь и, позволив потушить в неё окурок, отправил остатки сигары себе в рот. То есть просто взял и съел.

— Ещё бы! — тем временем отозвался пёс, который на самом деле не пёс, а вообще не пойми кто — лыжник. — Я ведь хочу стать одним из ваших. Знание всех этих фишек по устройству системы — минимум, который от меня потребуют на экзамене.

Они оба вышли из машины, не удосужившись закрыть за собою двери, и продолжили разговор так, как будто вообще обо мне забыли. Зачем-то полезли в багажник, который, открывшись, изнутри засветился золотым, словно это был сундук с сокровищем. Кто его знает, может, и был, только Аристократ вытащил оттуда не клад, а что-то совсем ему противоположное…

— Так ты уже сдавал экзамены, а, господин Лис?

— Девять раз в этой вечности. По новым законам, ещё один провал — и придётся ждать до скончания века, чтобы попытаться снова. Сказать, что самое обидное? Столько испытаний по теории — и ни одной промашки! Каждый раз запарываю единственное практическое задание!

— Честно сказать, это здорово, господин Лис.

— В смысле?

— В смысле, сейчас у тебя есть реальная возможность попрактиковаться в этом деле, и если всё получится, как надо, то в следующий раз экзаменаторы потребуют с тебя только теорию.

Кажется, Лисёныш не мог поверить своему счастью: последовала пауза.

— Но ведь всё это не официально. Значит, опасно. Я не буду защищён от таксистов или контролёров, и со мной вообще может случиться что угодно!

— Это правда… И когда всё закончится, я направлю в Академию бумагу, в которой распишу все твои заслуги перед Родиной.

— Круто! Меня всё устраивает. Один вопрос: откуда мне знать, что твоё слово будет весомым для Академии?

— Поверь, оно более чем весомо.

Опять повисла пауза. Мне надоело слушать этот таинственный диалог из салона машины, и я полезла наружу. К тому же, мне показалось, что парень пытается обвести Лисёныша вокруг пальца, и я даже представила, как сейчас он включил свою гипнотическую улыбку, чтобы запудрить моему питомцу мозги. Конечно, я не могла позволить так с ним обращаться! Даже если мой пёс коммунист. То есть тем более.

— Так значит, ты — тот самый! — сладко пропел Лисёныш и, сидя у ног Аристократа, улыбнулся ему в ответ. — Я же сразу заподозрил: другой на твоём месте не стал бы церемониться — за секунду свёз на пропускной пункт.

— Приму за комплимент. Только — тс-с-с — никому ни слова!

Не отнимая от губ указательный палец, Рядовой Аристократ развернулся лицом ко мне и повторил:

— Ни-ко-му.

Я не успела ни кивнуть, ни покачать головой. И не потому, что исполненные пронзительной голубизной глаза Аристократа на мгновение дезориентировали меня, а просто ноги внезапно потеряли свою чувствительность, и меня опять потянуло вверх, как накаченный гелием шарик. Испуганно вскрикнув, я успела схватиться за дверь и повисла в воздухе. Аристократ незамедлительно пришёл на помощь, применив ко мне то самое «сокровище», которое хранилось до сих пор у него в багажнике: на моих лодыжках и запястьях сомкнулись тяжёлые браслеты, а вокруг шеи обвился кожаный ошейник, причём конец прилагающегося к нему поводка Аристократ вручил в зубы Лисёнышу!

— Знаю, так себе костюмчик, — сочувственно улыбнулся водила, пока я пребывала в лёгком шоке. — Но так ты точно не сможешь улететь.

— Это что за набор мазохиста?!

Лисёныш закашлялся смехом, но поводок удержал.

— Почти угадала, — кивнул Аристократ и для демонстрации вытащил из багажника латексный костюм. — Садомазахиста. Мой последний пассажир забыл свои игрушки.

— Как же, забыл, — скривилась я. — Признайся, что твоё.

— Тут и плеть, если что, имеется. — Аристократ помахал из багажника соответствующим инструментом. — Лис? Тебе как — понадобится?

Я обиженно надула щёки и решила молчать назло этим сёстрам Зайцевым, хотя, честно признаться, вид у Аристократа был самый добродушный, да и интонация, с которой он надо мной издевался, совсем не вредная.

— Ладно, не будем больше терять времени: если тело госпожи Сони ещё не остыло, значит, на её оживление остаётся…

— …одна ночь, — закончил мысль несбывшийся студент и радостно завилял хвостом, услышав в свой адрес похвалу (собака!). — Что прикажешь делать?

— Отправляйтесь в «Райские Кущи». Найдите там Нано Фрукта — он поможет, — отрапортовал Рядовой, снимая с себя куртку, чтобы в следующую секунду накинуть её мне на плечи. — Твоя задача, господин Лис, — оберегать эту красавицу.

— Есть!

Услышав про красавицу, я машинально поправила выбившуюся прядь волос (не знала же, сколько их на самом деле выбилось у меня из хвоста!) и смахнула с веснушчатых щёк проступившие слёзы.

Сам Рядовой остался в чёрной майке с чудаковатой надписью «ever and never» на груди. Я рассматривала выглядывавшую из-под маячного рукава татуировку, пока Аристократ опускал подвёрнутые рукава своей куртки и вдевал в них мои руки, попутно объясняя:

— Должно быть, тебе чертовски холодно. Да и голод испытываешь зверский, я прав? Еды у меня с собою нет: ничего, что могло бы тебе подойти. Но в куртке ты хотя бы немного согреешься. — Он застегнул на мне «молнию», и после этого наши взгляды наконец-то встретились. — Чем больше еды в желудке и тепла на коже, тем дольше ты сможешь оставаться здесь, не рискуя разделить участь олимпийского мишки.

— Сострил! Знаешь, чего тебе..!

Я не успела озвучить и малую долю того, что вертелось у меня на языке: Аристократ поднял капюшон мне на голову и до конца застегнул «молнию» — то есть так, что я полностью спряталась в этом дырявом мешке.

Лисёныш снова прокурено засмеялся — уж не знаю, над аристократической шуткой или над моим нелепым видом: куртка была мне длиною до коленок, и вообще в ней я чувствовала себя рыбачкой. Да-да, из той песни. И поняла, почему они «не встретятся никак».

Когда я открыла лицо, Аристократ, склонившись над багажником, как раз объяснял нам с Лисом, что сопроводить нас не может: у него дела. При этом краем глаза я заметила его «дела», золотым перстнем блестящие на одном из по-мертвецки синих пальцев торчащей из багажника руки. От такой картины меня, как и положено, согнуло пополам, но пустому желудку всё равно нечем было на это ответить.

— Я же говорил: ничего съестного, что могло бы тебе понравиться, — улыбнулся Аристократ, закрывая багажник, и я впервые задумалась о вероятности, с которой все его шутки могли оказаться правдой. — Пешком вам идти нельзя, но через два километра в том направлении ходят электрички, — добавил он на этот раз, кажется, серьёзно и махнул рукой куда-то в темноту поля.

Да, мы находились на краю поля! А значит — за чертой города. Мне пришлось напрячь глаза, чтобы что-нибудь рассмотреть, но стена из сосен, оградившая огромный участок земли с его противоположной стороны, — единственное, что я увидела.

— Ещё встретимся! — пообещал напоследок Рядовой Аристократ и умчался с «места преступления», мигая зелёным огнём, выбрасывая из-под шин мелкие камушки и в прямом смысле пуская пыль нам с Лисёнышем в глаза.

Какое-то время я ещё стояла, вкопавшись в землю когтями пушистых тапок, и наблюдала за удаляющимся по шоссе огоньком, который становился всё меньше и меньше, пока не исчез окончательно. Вместе с ним исчезла и моя надежда вернуться этим вечером домой и узреть счастливый финал глупой телевизионной мыльной оперы.

Заблудшие или заблудившиеся?

Я обречённо вздохнула и, всё ещё не веря в правдоподобность происходящего, но подчиняясь местной логике, решила покорно отправляться на поиски каких-нибудь рельсов. Конечно, мою голову не миновала идея в случае чего воспользоваться своей находкой по примеру Анны Карениной.

Но идти не удалось: я обернулась к сидящему на земле Лисёнышу и увидела, что подлец улыбается, по-прежнему зажимая в зубах поводок.

— Ты чего?

— Проверка связи, — ухмыльнулся он, кивая на поводок.

— Ну, класс. Убедился, что связана? Пойдём.

Досадно, конечно: не хозяйка и её пёс, а пёс и его псевдохозяйка, если посмотреть со стороны. Так и шагали по усеянной камнями земле, и только луна немного помогала различать дорогу.

Не знаю, каково было Лисёнышу семенить своими короткими лапками, но, по-моему, мне было в разы труднее идти, учитывая, какую тяжесть приходилось тащить у себя на конечностях. Тем не менее, мне хватало сил на то, чтобы жаловаться.

— Дурацкое поле! Дурацкое невспаханное поле!

— Удивляешь, хозяйка. Как будто, будь оно вспаханным, что-то изменилось бы.

Моя болтливая собака тоже не уставала поддерживать разговор, хотя ей приходилось прилагать усилия, чтобы не выпустить при этом поводок.

— Я вообще не верю, что где-то в поле могут быть проложены рельсы: и не важно, вспахано оно или нет!

— Резонно. Но опять неверно, хозяйка. Ты забываешь, что находишься не совсем…

— …в себе?!

— …в своём привычном мире, чтобы делать такие заключения.

Я насупилась, признавая победу за Лисёнышем.

— Призраками становятся не только живые существа, и в начинке застревают не только людские души, — принялся на полном серьёзе объяснять всезнайка, по-прежнему надеясь увлечь меня своей болтовнёй. — Погибшие поезда тоже становятся призраками: колесят по миру, невидимые обычному человеческому глазу, и так и будут колесить до самого Судного Дня… Так почему бы не воспользоваться бесплатным транспортом? — закончил он на позитивной нотке.

— Ага, весьма на руку таким, как ты, верно? Или лучше сказать «на лапу»?

— Таким, как я?

— Говорящим собакам — обитателям этой… псарни!

— Грубишь, хозяйка, а не стоит. Я же уже объяснял, что собачья шкура — всего лишь одно из моих многочисленных вместилищ…

— Ой, да хватит мне лекции читать, умник! — разозлилась я и попыталась вырваться вперёд, желая избавить себя от общества этого зануды.

Конечно, ошейник не позволил мне сделать ничего подобного. Лисёныш только рассмеялся моей попытке.

— Меньше резких движений, хозяйка. Береги тепло.

— Вот говоришь, не собака, а хозяйкой меня всё равно называешь.

— Ну… Вот ты, к примру, зовёшь хозяйкой Настю, потому что они с мужем сдают тебе квартиру… Ну? — повторил пёс, считая, что вывод напрашивается сам собой.

— Ладно, допустим. А мне-то как теперь тебя величать, собака, которая не собака?

— Да так и зови: Лис. Лисёныш — это уже как-то слишком, а вот Лис — то, что надо. В конце концов, пока не пройду через пропускной пункт, до тех пор не поменяюсь во внешности, а вот мордой я почему-то больше всего похожу на лису.

Какое-то время мы шли по полю в молчании, и мне даже стало немного не по себе от такой тишины. К тому же в голову лезло разное неприятное, а вот Лисёныш — по нему было видно — боролся с собой, чтобы сохранить гордое молчание и не развязать язык первым.

Наконец я увидела впереди исходящее от земли сияние, и стало понятно, что наш пешеходный путь на этом закончен. При ближайшем рассмотрении оказалось, так две тонкие полоски голубоватого света струились по полю, напоминая, скорее нити ручья, нежели рельсы. Но кто его знает, как должны выглядеть рельсы поезда, когда он — призрак.

Длинная цепочка вагонов скоро засияла на горизонте всё тем же призрачным светом. Поезд двигался быстро, но абсолютно бесшумно, не касаясь рельсов, а паря в нескольких сантиметрах над ними. Когда он затормозил, двери оказавшегося передо мной вагона разъехались, и оттуда попросту выпало несколько человек. Они дровами бросились к моим ногам, протянув руки вдоль тел и неопределённо постанывая, да так и остались лежать, когда Лис потащил меня внутрь, бросив презрительное: «У-у, заблудшие!»

Пассажиры никак не отреагировали на наше появление в вагоне. Один только кондуктор удостоил нас своим вниманием: подошёл, уставился невидящим взглядом и зомбированно спросился о билетах.

— Ты же говорил, бесплатно…

— Это его работа, — пожал плечами Лис. — Он тоже заблудший, так что не обращай внимания.

Я снова, более внимательно, оглядела кондуктора: у него, как и у всех немногочисленных пассажиров, светилась голубым кожа, свободная одежда плавала по телу, а волосы тянулись куда-то вверх. Он выпускал изо рта пузырьки воздуха, когда снова и снова задавал единственный интересующий его вопрос.

— Все они — заблудшие души? — догадалась я.

— Ага. Этот поезд когда-то затонул, поэтому, например, парик той тётки которую вечность пытается сбежать с её головы, — хихикнул Лис, указывая лапой на пожилую даму, чьи длинные волосы, извиваясь, будто плавая, касались самого потолка. — Эти души не смогли вовремя выбраться из круговорота событий, поэтому заблудились.

— И что — никто не может им помочь?

— Почему? Очень даже могут, и многие. Да только кому это надо?

— Но ведь так нельзя! Есть здесь у вас юристы, готовые отстоять права несчастных граждан?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 392