электронная
216
печатная A5
438
12+
Стихи

Бесплатный фрагмент - Стихи

в переводах Мири Яниковой


Объем:
96 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4493-5046-6
электронная
от 216
печатная A5
от 438

Предисловие

Эта книга является полным переводом всех трех сборников поэтессы Рахели, два из которых — «Обсевок» и «Со стороны» — вышли при ее жизни, а третий был составлен в основном из стихов, написанных ею в последние годы.

Рахель родилась 20 сентября 1890 года в Саратове в многодетной традиционной еврейской семье и провела детство и юность в Полтаве. Разговорным языком в семье был русский, и на нем она начинала в юности писать стихи. Попав в Эрец Исраэль в 1908 году, практически случайно, по дороге в Италию, где она планировала поступить в университет, Рахель вместе с Шошаной — ее старшей и неразлучной сестрой — внезапно решают остаться здесь навсегда и присоединиться к первопроходцам Второй Алии. Девушки поступают в женскую сельскохозяйственную школу на берегу Кинерета, и там проходят самые счастливые годы жизни поэтессы.

Стихов она в это время не пишет — она твердо решила, что ее поэтическое творчество сможет продолжиться только на иврите, который она к этому времени освоила еще недостаточно.

В 1913 году Рахель уезжает учиться на агронома в Тулузу и из-за начавшейся через год войны на шесть лет застревает за пределами Эрец Исраэль. Почти все эти годы она проводит в России, работает там в приюте для детей еврейских беженцев, и там она заболевает туберкулезом… Она возвращается в Эрец Исраэль в 1919 году на «Руслане», первом корабле Третьей Алии, вышедшем после войны из Одессы в Палестину.

После неудачной попытки вернуться к труду в киббуце, одолеваемая болезнью и вынужденная из-за этого покинуть свой любимый Кинерет, и затем после нескольких лет скитаний по разным городам — Цфату, Петах-Тикве, Иерусалиму, — в надежде найти посильную работу в качестве учительницы в школе или переводчицы, она в 1925 году поселяется в Тель-Авиве, по адресу Буграшов 5, где и проходят последние годы ее жизни.

В течение нескольких лет, во второй половине двадцатых годов, Рахель вела поэтическую колонку в литературном приложении к газете «Давар». Ее прекрасные стихи, написанные на языке ТАНАХа, который буквально в те дни превращался в разговорный язык еврейского ишува Палестины, сразу же сделали ее национальной поэтессой.

Она умерла от туберкулеза 16 апреля 1931 года, оставив после себя три поэтических сборника.

ОБСЕВОК

Настроение

А.Д.Гордону

Вот закат начался.

Как приход его скор!

Цвет золотой проник в небеса

и на вершины гор.

И почернели поля —

молча лежат.

Будет по ним тропка моя

молча бежать.

Но не позволю судьбе

безраздельно царить.

Буду за свет, за сиянье небес

с радостью благодарить.

* * *

Разве это конец, если видно вдали,

как туман охраняет намеки чудес, —

зелень яркой травы и сиянье небес —

пока осени дни не пришли.

Подчинюсь приговору, приму этот крах,

ведь алеет закат и сияет рассвет,

и цветы улыбаются мне на тропах

прошлых лет.

* * *

Я боялась — уйдет, не прощаясь, и этот от нас,

горечь рот искривила,

и скорбь такая в глазах…

Только глянет на детские игры,

закровоточит тотчас,

«все равно теперь», — будто сказав.

Как-то вечер настанет — и все на местах,

а его будет место пустым,

и ужалит змеей нас покой,

побледнев, мы поднимемся,

ринемся в комнату — там пустота,

и конверт на столе только белый такой…

* * *

Опоздала она, а придя, она не решилась,

не решилась воскликнуть: ну вот, я пришла! — в двери сердца стуча,

и стояла покорно она, и рука ее опустилась,

и печаль в умоляющем взгляде, лишь грусть и печаль.

Потому и тлеют едва в честь нее зажженные свечи,

будто яркая осень горит среди сумерек и темноты,

потому и тиха моя радость, тиха, непрочна и не вечна,

как тоска напрасной надежды, как боль ожиданий пустых.

В саду

Утро в Элуле. Мир розовый и голубой,

утешение льется везде.

Может быть, встать, стряхнуть вчерашнюю боль

и поверить в завтрашний день?

Может быть, в сердце покорном смириться с судьбой,

все принять и собой овладеть?

Вот уже появилась меж гряд и борозд на пути

та, что включает кран,

каждый жаждущий стебель получит жизнь и сможет расти,

эта влага очень щедра.

Может, зло, что мне причинили, Богу простить

и начать все снова с утра?

* * *

Мы отправились в путь,

был веселым вначале поход.

Мы отправились в путь,

чтобы встретить Царицы приход.

Но один за другим

проходили над нами года,

и один за другим

отставали друзья навсегда.

Ты ведь тоже уйдешь,

заплутавши средь этих путей.

Ты ведь тоже уйдешь, —

я останусь одна в пустоте.

И обманет родник —

в нем воды не окажется вдруг.

И обманет родник —

и тогда я от жажды умру.

Его дочь

Как его — ее глазки серы,

и глубок, печален их взгляд,

и в кудрях, золотых без меры,

проступает карминный ряд.

Как отец, и эта подарит

наслажденье, отдых, покой,

и как он, сможет ранить, ударить

своей маленькою рукой.

В глубине ее глаз наитье

и какой-то скрытый намек,

тот секрет, что прочною нитью

от отцов до внуков пролег.

Ничего не прошу…

Ничего не прошу. Мне и малого может хватить:

из сияния летнего — осенью будет отрадным

солнца луч на пути.

Я спешащую жизнь предо мной осмотрю постепенно.

Так спокойно. И всякая радость, нежданная радость —

будь же благословенна.

Посмотрю на спешащую жизнь краем глаза и издалека.

Проходящим — привет! Захочу ль себе что-то забрать я?

Отдавать, отдавать, все не хватит никак?

Подчинись приговору

Подчинись, заглуши в себе сердца глас,

подчинись приговору и в этот раз.

Не борись. Подчинись.

Там, на севере, снег покрывает поля,

а под ними весны ожидает земля —

В тишине. В глубине.

Подчинись, заглуши в себе сердца глас,

уподобься траве, что под снегом спаслась.

Видит сны. Ждет весны.

* * *

Лучше память горькую выгнать прочь

и свободу себе вернуть,

отгоревших искр не ловить сквозь ночь,

к подаянью рук не тянуть.

Превратить во Вселенную душу свою,

и пребудет в ней кто-то один,

и опять обновить неразрывный союз

с небесами, с цветеньем долин.

Ожидание

Вперить глаза в кричащий ночи зрак

и руки протянуть к чему-то в пустоте,

настроить чуткий слух на шорох в темноте

и чуда ждать, надеяться на знак…

Сто раз поверить, сотни раз вести борьбу

с той тайной верой в воздаянья близкий дар,

тонуть в забвенье и опять всплывать всегда,

и проклинать судьбу, и принимать судьбу.

Уйти в укрытье, в прошлое свое,

изведать чистоту, изведать милость в нем,

рыдать, покуда ночь не обернется днем,

и опьяняться болью, сладостью ее.

* * *

Полночный вестник был в гостях,

у изголовья встал.

Нет плоти на его костях,

в глазницах — пустота.

И я узнала, что — пора,

и ветхий мост сожжен,

что между Завтра и Вчера

держала длань времен.

Он угрожал, гремела весть

сквозь смех, бросавший в дрожь:

«Последней будет эта песнь,

что ты сейчас поешь!»

* * *

В большом одиночестве, раненном и живом,

буду часами лежать и тихо грустить.

Судьба в винограднике моем не оставила ничего,

но смирилось сердце, простив.

И если эти дни — последние дни, увы,

я буду молчать,

чтоб с этих дружественных небес не ушло синевы,

ни одного луча.

* * *

И вот последний отголосок эха стих,

от всех сокровищ не осталось ни следа,

и обнищало сразу сердце, и грустит

в оковах льда.

Как жить тому, кто забывает о былом,

как превозмочь ему перед грядущим страх?

Его не скроет больше память под крылом,

рассеяв мрак…

Обсевок

Я здесь не сеяла, плуг не влачила,

и не молилась я о дожде,

только — смотрите, что получилось,

что за колосья налились везде!

Может быть, это — с того урожая,

счастья остатки с пустынной земли?

Те, что я в бедности прежде сажала, —

тайно пробились и тайно взошли?

Помню слова, что спасали от боли.

Дайте же мне воздаянье скорей,

и колоски с позабытого поля,

и с незасеянных даже полей!

* * *

Вот встреча, полувстреча, быстрый взгляд,

вот ты приветствие едва пробормотал, —

и сразу же сметает все подряд

лавина боли, счастья шквал.

И прорвана плотина забытья,

и бури не сдержать, не отдалить,

и на колени опускаюсь я,

и пью, чтоб жажду утолить…

Покорность

Умирает он и уходит —

гордый взор, что весел вполне,

и вдова седая — покорность

подбирается тихо ко мне.

Кулаки разожмет, что окрепли,

и раскроет стиснутый рот,

и горстями, полными пепла,

угли тлеющие обольет.

И забьюсь я в угол без света

со склоненную головой,

и пойму я, что гостья эта

больше дом не покинет мой.

Грушевое дерево

Что такое весна?

Ты проснулся с утра —

и увидел грушу в цветенье.

И давившая прежде на плечи гора

исчезает в одно мгновенье.

Так пойми:

как же вечно грустить о цветке,

том, что осень сгубила давно,

если нынче весна тебе дарит букет

и подносит прямо в окно?

Эхо

Залману

Там горы к небу поднялись —

в дали прошедших лет.

И с песней я взлетала ввысь,

кричала: «Кто там? Отзовись!» —

И эхо мне в ответ.

Померк тот свет, прошли года,

вершины стерлись те.

но эхо живо, как тогда,

ты крикни, и оно всегда

ответит в пустоте.

Когда беда приходит вдруг,

когда вокруг темно, —

как сохранить хотя бы звук,

хотя бы тень, пожатье рук,

пусть эхо лишь одно!..

В больнице

Мчатся тропы, сияет их белизна.

Что до этого мне, заключенной в палате?

Я стою тихонечко у окна.

Просто плачу.

Спросит врач: «Ты сегодня плакала, да?

Ты хотела увидеть, что там, за горой?»

И я улыбнусь: а ведь он угадал!

И я кивну головой.

* * *

Ну вот же, вот она, боль! На твоих же руках лежит,

близка — ты коснуться можешь, сильна — ты почти кричишь.

Так что же холоден взгляд, равнодушное сердце молчит,

страданье твое не станет единым с страданьем чужим?

Страданья — не братья, чужая боль не страшна,

и можно уйти, она имеет свой срок,

так и живет человек всю жизнь, и он одинок,

так и узнает в свой срок одиночество он сполна…

* * *

Вдруг проснуться в больнице так рано,

что все еще спят

накануне случайного дня такого,

и почувствовать — в сердце вгрызаются, сердце дробят,

раздирают его отчаянья когти.

В эти дыры мгновений прогнившую жизни нить

продевая слабой рукой,

вновь и вновь ощутить —

что здоровый узнает о минуте трудной такой?

Здесь в больнице, едва лишь сумерки недалеко —

и царит уже ночь везде,

и за ней спускаются тихо в ушедший день

примирение и покой.

Шаг врача в коридоре послышится издалека,

и своей ощутишь ты рукой,

что коснулась ее утешающая рука.

Что здоровый узнает о минуте чудной такой?

* * *

Возьми в свои руки руку мою

с любовью брата.

Мы оба знали: простреленному кораблю

нет к родным берегам возврата.

Единственный, я внимаю тебе,

сними кручину.

Мы оба знали: родных небес

не увидеть блудному сыну.

Бессонной ночью

А бессонной ночью — на сердце лед,

а бессонной ночью — ужасен гнет.

Протянуть ли руку — порвать ли нить?

Отступить?

А наутро — свет. он на крыльях мчит,

и тихонько он мне в окно стучит.

Не тяну я руку, не рву я нить.

Сердце! Дай мне повременить!

Я

Да, я такая: проста без затей,

мысли мои тихи.

Люблю тишину, и глаза детей,

и Франсиса Жама стихи.

Был пурпур мне ближе других цветов,

я жила среди горных вершин,

я была своей средь больших ветров

и своей — средь орлов больших.

Да, это было, но это — ушло.

Меняются времена.

Душа носилась на крыльях орлов,

а нынче меня не узнать…

В пути

И вновь простор полей, и ветер вешний,

шаг невесом.

Так может, этот плен и этот ад кромешный —

лишь страшный сон?

Но ведь тогда и память об отрадах

и о дарах,

что узниках утешить были рады,

скользнет во мрак?

Так пусть кошмар и ад не гасят пламя

еще чуть-чуть,

чтоб этот малый свет не смог с тенями

прочь ускользнуть!..

* * *

Без слов, без движенья и взгляда,

в долгий миг тишины, —

прижаться и быть с тобой рядом

в вечера, что неги полны.

И тогда покой я узнаю

в эти жаркие дни,

сев отдохнуть у края,

у темного леса в тени.

И тогда я забуду,

что меня настигла беда,

та, что жизни тихое чудо

превращает в траур всегда.

Прижаться и быть с тобой рядом

в вечера, что неги полны,

без слов, без движенья и взгляда,

в долгий миг тишины…

* * *

Итак — конец и этим кандалам.

Их прежде не брала любая сила —

теперь же скука их перепилила.

Итак, свобода. Как я к ней рвалась,

ее боялась… Сердце же, однако,

не радо, чтобы не сказать — готово плакать…

Его жена

Как ей просто его величать

его именем средь бела дня!

Ну, а я привыкла молчать,

чтобы голос не выдал меня.

Как ей просто шагать по земле

рядом с ним ясным днем!

Ну, а я пробираюсь во мгле

и тайком.

Есть кольцо золотое у ней,

и алмазы на нем горят.

Но мои кандалы — тяжелей

во сто крат.

Печальный мотив

Различишь ли зов из своей дали,

различишь ли зов,

как ни страшна даль?

Он рыдает в сердце, в душе болит

и благословляет сквозь все года.

Через мир огромный ведут пути

и, сойдясь на миг, разойтись спешат,

и своей потери не обрести,

и стопы усталой неверен шаг.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 216
печатная A5
от 438