электронная
400
печатная A5
576
18+
Солнцепоклонница

Бесплатный фрагмент - Солнцепоклонница


5
Объем:
260 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0053-3812-9
электронная
от 400
печатная A5
от 576

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Солнцепоклонница

Солнцепоклонница, я на рассвете на улицу вышла;

Солнцем умоется, ветром утрется, проснется душа.

Солнцепоклонница… Скажешь — язычница? Так оно вышло…

Более теплого, доброго бога себе не нашла.

Просто животное, лучше ли, хуже ли утренней птицы;

Просто охота теплее согреться и слаще напиться;

Просто живу, не смелее, чем мышь, не трусливей, чем львица;

Просто красиво начать, просто вовремя остановиться.

Солнцепоклонница, кровь будоражит языческий трепет;

Солнцелюбовница, ноги в воде, ветер волосы треплет;

Просто почувствовать жизнь на рассвете я вышла;

Солнцепоклонница. Скажешь — язычница? Так оно вышло…


Сегодня я поняла, что начинаю оттаивать. Кто когда-либо получал обморожение, знает, какой невыносимой болью сопровождается возвращение тканей к жизни, возобновление кровообращения.

Я проснулась от этого ранним утром, что совершенно для меня не типично — я в последнее время не любитель просыпаться по утрам; проснулась и начала рыдать. Это был один из тех моментов, когда ты не властен над собой. Ты больше не Человек Контролирующий, просто живой организм, наконец-то ты просто животное, переживающее горе, и тебе доступно врожденное право отдаться ему без остатка. Я глотала ртом воздух, и его не хватало, как будто я утонула, меня вытащили на берег, откачали, и вот я начинаю осознавать, что произошло. У меня раскраснелось лицо, уши горели и в груди жгло. Впервые за много лет у меня жгло в груди — обычно там кололись игольчатые кристаллы льда. Хотелось закричать. Но я боялась перепугать домашних и стала думать: что делать, что делать? О! Я поеду в лес!

Я очень часто езжу в сосновый бор на велосипеде, к реке. Это мое место силы, я жила у Оки в детстве и всегда, сколько себя помню, любила ходить в сосновый бор. Идея мне понравилась, я тихонько выпила кофе, съела бутерброд с маслом, предусмотрительно взяла полотенце и поехала на велосипеде в лес. Я крутила педали десять километров, а затем, пробравшись через хвощ и осоку выше человеческого роста, подъехала к самой реке: тихое, румяное летнее утро и полное одиночество — то что надо.

Я сидела на траве у кромки воды, следила за рыбалкой чаек и ощущала себя детективом, только что нашедшим ключ к нераскрытому, давно пылившемуся в архиве делу, не дававшему покоя всю мою сознательную жизнь. И вот прозрение! Теперь я знаю имя преступника, и самое ошеломляющее — он всегда был здесь, рядом, но я не смела даже глядеть в ту сторону.

Я разделась догола и нырнула в реку: это будет для меня как крещение, мой Иордан, я выйду из реки обновленной. Течение было довольно мощным, и меня отнесло вбок; я решила не заплывать дальше середины реки, иначе мне придется потом голышом добираться обратно к велосипеду откуда-нибудь из ближайшего поселка. От этой мысли стало смешно, и это добавило сил. Вообще я хорошо плаваю, уверенно чувствую себя в воде, и мне было даже в радость побороться с волнами. Я вышла, обтерлась полотенцем, оделась, опустошила жестяную баночку Боржоми, купленную по пути, посидела на берегу, побродила босиком по песку, по зарослям мать-и-мачехи. Я вспомнила, как в детстве мама показывала мне этот лист и говорила: «Смотри, это мать-и-мачеха. Одна сторона листа гладкая и холодная, как мачеха, а обратная — теплая и мягкая, как мама». Но мне тогда казалось наоборот: та, что она называла мамой, мне для меня была шершавой и неприветливой.

Когда солнце поднялось выше, к моему берегу приплыл катер с пятью шумными рыбаками: «Девушка, можно мы у вас здесь причалим?»

Я ответила: «Здесь заминировано», — но они не поверили и продолжили высаживаться; тогда я решила, что пришла пора уезжать оттуда, и отправилась к своему любимому дубу. Кинолента моей жизни не переставала прокручиваться в голове, туда-сюда, то в прямой хронологии, то в реверсе, то на повторе; я словно пересматривала фильм, эпизоды из которого попадали в поле моего зрения неоднократно, но никогда — целиком: кое-где пленка была разорвана, кое-где — поцарапана, да и в том, что имелось, я едва ли раньше улавливала и половину смысла. Теперь же, сквозь призму нового знания, я нашла и завязку, и кульминацию, и развязку, каждая мелочь обрела логику, ключ впервые подошел к замку. Теперь я видела историю от начала до конца, ее окончательный монтаж.

Вместе с ощущением прозрения меня наполнила нестерпимая грусть, хотелось выть как по покойнику, оплакать годы, посвященные бегу по кругу, колоссальное количество энергии, потраченной впустую; нужно было, чтобы все это вымылось, вышло, чтобы мне очиститься. Я легла под дубом, как лесное животное, на теплую землю животом, и плакала, плакала, плакала, впервые за десятки лет. А потом просто лежала без сил, долго-долго, и почти уснула. Лес стоял вокруг меня ярусами, каждый ярус — в своем оттенке зеленого, солнце грело сквозь листву, на все голоса перекликались птицы. Мое лицо было на уровне стебельков травы. Я думала: вот однажды я так и останусь в земле, растворюсь в ней, и это совсем не страшно, а очень даже хорошо.

Надо мной шелестел огромный ветвистый дуб, немного кособокий, повернувшийся всеми ветками к югу. Он отвернулся от роскошной темно-зеленой сосны, поскрипывающей от качки. Землю под ним устилали остатки сгнивших за зиму желудей, редкая из-за недостатка света трава, молодые побеги завязавшихся дубков.

«Я ветка, я часть дерева, — думала я, — я смотрю на дерево, на котором я росла, а оно гнилое. Засохшее наполовину, разрубленное пополам, из ран вытекают соки, и оно продолжает терять силу. Мне стыдно, страшно, невыразимо грустно видеть его, и я борюсь с искушением снова зажмуриться, отвернуться. Но я больше не делаю этого! Я буду смотреть, чего бы мне это ни стоило, и я опишу дерево, на котором мне было суждено расцвести и скукожиться. Я произнесу вслух то, что я вижу».

Солнце уже намекало на приближение вечера, когда я встала и поехала домой. Я решила, что беру отпуск по крайней мере на неделю, и совершенно не собиралась подсчитывать, сколько денег в связи с этим потеряю. А сегодня приму душ, пойду в любимое кафе, выпью бокал вина, съем что-нибудь вкусное. Больше никаких мыслей, никаких чувств, никаких планов. Я впервые остановилась от масштабного марафонского забега длиной в полжизни. Я наконец поняла, кто приговорил меня к смерти ровно двадцать лет назад.

На следующий день я задумала написать эту книгу.

«Я напишу ее для себя и о себе, — решила я, — для того чтобы извлечь саму себя из хаоса, как скульптор высекает фигуру из каменной глыбы. Это одновременно и крик от ужаса, и выдох облегчения. Это будет хорошая история просто потому, что она правдивая. Я хочу воспользоваться правом Адама давать имена, „и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей“».

Часть I.
К центру лабиринта

Город, в котором я родилась, приучил меня жить с полузакрытыми глазами.

Я выработала скользящий, избегающий, гнушающийся задержаться взгляд, позволяющий не пораниться тотчас же, неосторожно вглядевшись. Меня оскорбляло здесь буквально все: повсеместные решетки заборов, понурые коробки, то тут то там бессистемно залатанные утеплителем, теснящиеся друг к другу вплотную, уничтожая, обесценивая то, по чему я тосковала больше всего — пространство и свет. От золота рассветов и пурпура закатов жители этого города надежно огородились дремотно-серыми стенами собственных жилищ и натужно яркими фасадами торговых центров. Разбитые дороги при каждом дожде неминуемо превращались в реки, тающий снег приобретал консистенцию соплей, обращая город в сморкающегося зануду; дождь многократно множил вездесущую жирную грязь, взвесью парящую в воздухе. Здесь не то что забыли, а будто бы никогда и не знали о красоте, совсем в ней не нуждались, из какой-то врожденной душевной нищеты довольствовались в каждом аспекте своего существования крайним, убогим минимумом. Суровая утилитарность проявлялась здесь и в прянично-нарядном туристическом центре, где за фасадами купеческих особняков сутулились дощатые одноэтажки. Когда-то этот город справедливо именовался горьким.

Я мечтала уехать, умчаться, сбежать ближе к югу, к солнцу, к морю, вырваться из уродливого города, утонувшего в пыли, где к мусорному контейнеру «Пятерочки» выстраивается очередь: «Тут нет бананового йогурта. Только персиковый. Персиковый будешь?»

Я отозвала у этого города свой кредит доверия, когда у подъездов вырубили сирень. Местные старухи — им лень подняться домой — ходят ссать в кусты, в квартирах на первом этаже невыносимо воняет из окна. Психанули. Восемь роскошных кустов разносортной сирени — мой любимый цветок весны; лиловый, белый, пурпурный… Вместе с ней и во мне что-то срубили под корень, и уже почти совсем не больно. До этого я почти все этому городу прощала: и заплатки на каждом фасаде, и когда распахали автомобильными шинами весь двор, исполосовали, превратили в непроходимую жижу, чередующуюся со зловонными болотцами незасыхающих луж, газон, где мы в детстве бегали с мячом и играли в бадминтон. И глазом не успели моргнуть, весь двор — парковка. Меня до сих пор держит здесь какая-то жестокая сила, а может, выученная беспомощность, как у лабораторной крысы, которую в клетке долго били электрическим током. Дверца давно открыта, но крыса больше и не пытается выйти.

Как ребенок боится идти в другую комнату через темный коридор, пробегает быстрее-быстрее, сжавшись, зажмурившись, так я ходила через собственный двор, неспокойно, тревожно, уговаривая себя: «Опомнись — ну ты же взрослый человек!» Погуляв с собакой или сбегав в магазин за продуктами, облегченно выдыхала каждый раз, если удалось не натолкнуться на тяжелую, мрачную приземистую фигуру, медленно, но неотвратимо на меня надвигающуюся. Она преследовала меня, внезапно выворачивала из-за угла, выходила с пакетом заплесневевшего хлеба кормить паршивых голубей, угрюмо тащила сумки с рынка, облучая окрестности осуждающим взглядом, в поле которого, как птица — в силок, могла попасть и я, стоило лишь не вовремя выйти из дома. А когда — вовремя, когда — не вовремя, нипочем не угадаешь. Эта грузная квадратная фигура — мой приговор, моя вечная, неискупная вина, тяжкий, неуплатный долг, упрек самому моему существованию.

Украдкой, воровски, на цыпочках кралась во дворе собственного дома, которым меня попрекнула темная квадратная фигура: «Недостойная, дурная, неблагодарная, не имеешь права, хорошо, что другие не такие, как ты». Сказала — и забыла, встряхнулась, пошла по своим делам, сломала мне голени хладнокровным ударом, а заговори, пожалуйся — не вспомнит: «Не было такого, не говорила, выдумываешь все, вечно все выдумываешь!» А мне залечивать, зализывать, заращивать, заново учиться ходить.

Однажды, чтобы избежать встречи, я скрылась от нее за мусорным баком. Стою и думаю: «Вот это днище, дожили, доигрались; мусорный бак — мой теперь щит». Стою, жду, когда пройдет. Не оглянется — маловероятно, квадратная фигура негибка, малоподвижна, зашорена, на маневр не способна. Лишь бы собака не залаяла. Не залаяла, спасибо тебе, моя верная собака, друг мой!

Я всегда любила мифы и сказки народов мира. Моя учительница литературы в пятом классе просила написать, какие жанры мы предпочитаем. Из этого она собиралась делать выводы о нашем интеллектуальном и психологическом развитии. «Детективы-дефективы, — рассуждала она, — если вы их любите, есть основание предположить, что вы люди с дефектом. Если же вы до сих пор читаете сказки, то вы, скорее всего, так и не вышли из детсадовского возраста». Это глубокомысленное вступление не помешало моей лучшей подруге невозмутимо указать Агату Кристи как любимого автора; оно не заставило и меня отречься от Братьев Гримм. Для меня до сих пор «Сказки тысяча и одной ночи» — и Библия, и Коран, и Трипитака, и Веды. Я всегда чувствовала, а теперь знаю наверняка, что правды в сказках народов мира не меньше, чем в самом современном учебнике нейробиологии. Паттерны психики, проверенные веками, осмысляемые поколениями, переданные как ценное знание — книга мудрости, медицинский справочник по диагностике души, изложенный языком, на котором говорит с нами наше бессознательное. Некоторые считают, что мы изрядно поднялись над «дремучими предками», которые верили в Лешего и Бабу Ягу, но на самом деле мы в большинстве своем просто ослепли. То, что описано в сказках, происходит по сей день, у нас на глазах: злое заклинание способно превратить тебя в камень; ты три магических раза потерпишь поражение в схватке с драконом; тебе и в двадцать первом веке понадобится клубок, чтобы найти путь, мертвая вода, чтобы склеить свое разорванное на куски тело, и живая — чтобы воскреснуть.

Мое путешествие длинной в сорок лет привело меня на край света.

Позади простиралась длинная ухабистая дорога через леса, болота и горы, поле боя, на котором я дралась с призраками, туманная чаща, через которую я пробиралась, хватаясь за терновник, попадая в собственные капканы, месяцами зализывала раны. И вот я здесь, на самом краю. Впереди меня пустота. Не кромешная тьма, не бездонная пропасть, не пугающая бездна — пустота. В ней нет ни страха, ни радости, ни желаний, ни меня самой. Там, где должна была быть вторая половина дороги, — ничего. Густой белый туман, неоконченный рисунок, оборванная пленка недоснятого фильма, недоигранная пьеса во внезапно опустевшем театре. Ты протягиваешь руку — и ничего не можешь нащупать, ты поднимаешь ногу, и тебе не на что ее опустить.

То, чем я занималась до этой черты, не имеет смысла продолжать. Я пыталась выдавить молоко из камня, я сражалась с ветряными мельницами, я изо всех сил, на износ, бежала марафон, и финиш отодвигался от меня все дальше и дальше. Истратив все силы, потеряв цель и смысл, я могла продолжать бежать лишь какое-то время по инерции, и вот инерция иссякла. Я достигла горизонта, и впереди меня ничего нет.

Ни одного желания, кроме желания спать. Я сплю до того момента, когда мой мозг уже сопротивляется сну. Мне очень не хочется выходить наружу, там мне легко и уютно, в самом сне со сновидениями и в промежуточном состоянии дремы. Нет повторяемости и безысходной предсказуемости. Там, как в воде, меньше чувствуется гравитация. Когда же я открываю глаза, жизнь наваливается на меня со всей своей тяжестью. Какое-то время я сижу на кровати, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что придется проделать всю череду безрадостных занятий снова и снова.

В моем доме танцуют тени — дети солнца и деревьев, ветер — их музыка. Острые, тонкие штрихи оставляет комнатная драцена, мягкие, размытые пляшущие пятна — листья берез и рябин, что растут за окном. Как морские водоросли извиваются в водах залива, как бликует поверхность пруда — дрожит, оживает, сочиняет мне сказку стена цвета полыни, у которой на кресле, свернувшись крендельком, дремлет белоснежная кошка. Я абсолютно уверена, что на этом все. Я не могу больше работать. В детстве я заводила механического цыпленка, и он лихорадочно клевал воображаемые зернышки на полу, все замедляясь и замедляясь, уставая, и в конце концов замирал клювиком вниз. Завод кончился, ключик сломан. Камень в сотый раз скатился к подножью, едва достигнув вершины горы, Сизиф смертельно устал, он снова у подножья, он больше не покатит камень вверх.

Я уже почти убеждена в том, что без меня здесь ничего страшного не случится: моей кошке найдут хозяйку поласковей — я ее так редко глажу; у дочки есть папа — переедет к нему или к бабушке, собаку все обожают, она не будет долго скучать. Не так уж много во мне проку окружающим. Вот только долги. Я не хочу обременять ими семью. Правило хорошего туриста — унеси с собой свой мусор. Только эта мысль дает мне сил для последнего рывка — попросить о помощи. Для этого требуется недюжинное мужество. Не такая уж большая сумма, есть же люди, чьи дела процветают, чьи цыплята клюют зернышки с завидной бодростью, для кого оплатить мои счета будет означать просто съездить на роскошный курорт не пять, а четыре раз за год. Я, зажмурившись от унижения, топчу свою гордость и пишу знакомому финансисту:

Я никогда бы этого не написала, если бы обстоятельства были хоть на один процент менее плачевными. И хотя мы с Вами вообще друг другу никто, и я не имею никакого морально права Вас обременять, Вы единственный человек, к которому я рискну обратиться за помощь. Попробую изложить ситуацию конструктивно и без пафоса.

Я сейчас живу на пределе своих возможностей, мне трудно. Мало того, мне периодически кажется, что я не справлюсь. Это первый раз в жизни, когда я понимаю, что у меня иссякли силы. Нет ни одного близкого человека, который бы меня в этот момент поддержал. Если бы был, я бы не обращалась к малознакомому. Да я бы и сейчас этого не сделала, если бы у меня не было дочки, и тут уже не до гордости, нужно попробовать выкарабкаться. У меня жуткий упадок работоспособности. Надеюсь, вам незнакомо такое состояние. Совсем нет радости, а только обязанности, выполнять которые вдруг стало невыносимо тяжело.

Но я беру себя в руки! И делаю все, что нужно. Дом в порядке, ребенок одет, обут. И даже пеку все эти пироги — через силу. Все, что я зарабатываю, уходит на оплату по счетам, мы едим очень скромно, наша жизнь сведена к минимуму. Я посещаю психолога, я очень хочу из этого состояния выйти, вернуть жизненные силы. Я делаю вообще все, что можно и нужно. Я не тот человек, который пищит при малейших трудностях. Но я не уверена, что у меня получится.

Вам я это пишу, естественно, не просто, чтобы пожаловаться, а чтобы попросить финансовой поддержки. Мне очень нужна рука помощи. Речь идет не о такой уж большой сумме, но она огромна, когда ее нет, и когда совершенный упадок энергии, и когда ты один во всем мире. Буду откровенна, я не гарантирую, что смогу вам эти деньги вернуть, потому что я вообще не уверена сейчас, что выкарабкаюсь из депрессии, и что все наладится. Если бы я окончательно не убедилась, что не справляюсь сама, я бы в жизни никогда не обратилась. Но я должна это сделать, как зацепиться за соломинку.

Просто да или нет, я приму любой ответ с уважением. Я настоятельно прошу: пусть это письмо останется между нами. Мне трудно обнажать свою слабость, пожалуйста, не надо рассказывать никому из наших общих знакомых.

«Такая изящная эротичная женщина, да еще и умница (а это редко сочетается с красотой) — ну просто не имеет право на всякие там депрессии! — оживляется он. — Кстати, вам очень идет то длинное платье с открытыми плечами и небольшим разрезом. И еще: не торопитесь тратить деньги на психолога! Может быть, я вам помогу вместо него. Нужно только подумать, на каких условиях :) :)».

Он радуется, как кошка брошенному ей фантику на нитке, предвкушает игру. «Я перекупил половину вашего долга, и теперь вы должны мне».

Он хочет заняться моим финансовым воспитанием, ставить мне задачи, играть со мной в project management. У меня нет сил на игры, я истощена, мой ящик с игрушками давно сгорел. Я вынуждена отказаться: «В этом нет никакого смысла. Это никак не меняет дело и совершенно никак не облегчает ситуацию. Стать должной теперь вам — абсолютно бесполезное перекладывание суммы долга из одного места в другое. Мы не очень хорошо поняли друг друга, извините, мне не стоило Вам писать».

В тот же день он обсуждает с общими знакомыми мою «деградацию», непроходимую наивность баб, весело шутит на тему кредиторов.

Моя лучшая подруга считает, что я недостаточно стараюсь, предполагает, что я ленива, что преувеличиваю трудности. Ей виднее, она бегает марафоны, ее ролевая модель — героиня очередной книги по самосовершенствованию, мать четверых детей, несколько раз пробежавшая триатлон. Она готовилась к последнему «Айронмэну» шесть лет. Во время велозабега ее сбила машина, которая сопровождает спортсменов. Она отказалась от госпитализации, залезла обратно на велосипед и продолжила гонку. Впереди еще сто километров велотрека, а потом сорок два бегом и четыре километра вплавь. С финиша спортсменку увезли в реанимацию, где она до сих пор не пришла в сознание. «Тем, кто не бегает триатлоны, не понять, — комментирует подруга, — ты готовишься столько времени, потом, когда ты на дистанции, это другое сознание, ты не можешь сойти, ты начал и должен добежать до конца. Я бы поступила точно так же!»

Не мне чета.

Как утопающий хватается за все подряд, лишь бы остаться на поверхности, я набираю номер и звоню отцу. Я давно ему не звонила, я уже в тринадцать лет научилась не докучать ему нытьем «я скучаю». Года два назад мы встречались последний раз, а до этого прошло десять лет с нашей предыдущей встречи, а между ней и еще одной — еще почти десять лет. Каждый раз мне казалось, что нам удастся по-настоящему поговорить, но ни разу не удавалось. Тогда, два года назад, он потерял глаз: орудовал болгаркой и она сорвалась. Папа работал плотником, хотя был пилотом на пенсии; при храме, хотя всю жизнь был атеистом; в церкви Святой Татьяны, хотя так звали мою маму, от которой он до сих пор шарахался, как от упыря, и делал вид, что не видит, если случайно встречал на улице. Я думала, несчастный случай сделает его сентиментальным, может быть, ему понадобится поддержка дочери, может быть, сейчас самое время предпринять очередную попытку поговорить. Должны же мы за всю жизнь хоть один раз поговорить по-настоящему! Я узнаю номер у его бывших коллег. «У вас случайно нет телефона моего папы?» — спрашиваю я у командира его экипажа и сгораю от смущения.

Мы встретились на автобусной остановке, мы никуда не пройдем, не сядем даже на лавочку. Мы разговариваем стоя, он спешит. На нем небрежно застегнутая куртка, грязные рабочие брюки. Его стеклянный глаз выглядит совсем как настоящий, я бы не угадала, где была травма, если бы не шрам на весь висок.

Как дела? Как твой сын? Он, наверно, уже учится в институте? На кого? Дизайнер? А в какой области: графический, интерьерный, веб-дизайнер? Не разбираешься? Ну, веб-дизайнер, делает сайты. Не знаешь, что такое сайты? Ну это как дом, только в интернете. Ты знаешь, что такое интернет? Может быть, нам познакомиться с твоим сыном, мы все же родная кровь. Не обязательно избегать друг друга.

Он принес мне пшено, сахар и гречку. Тяжеленная, готовая вот-вот развалиться коробка перетянута пестрым кушаком от чьего-то фланелевого халата. Он не купил это. Он взял это в церкви: то ли гуманитарная помощь, то ли пожертвования прихожан. Он думает, я позвонила ему, чтобы попросить чего-нибудь. Мне не нужна гречка, мне не нужны деньги, мне нужен папа. Я хочу, чтобы он гордился мной. Я преуспела и здесь, и там, я занимаюсь теннисом, у меня умница-дочь — я говорю ему правду, я подчеркиваю эту правду. Мне хочется ему нравиться. Он внимательно слушает, у него загорается неожиданная мысль:

— Слушай, раз у тебя все так хорошо, может быть, ты тогда добавишь мне полмиллиона? А то я тут надумал квартиру покупать сыну, и как раз пятисот тысяч не хватает, а неохота брать ипотеку.

Это было всего лишь два года назад. Мой бюджет выдерживал иностранные языки для себя, теннис с лучшим в городе тренером, объективы L-класса для моей камеры, я одевалась в дорогие бренды и покупала продукты, не глядя на ценник. Теперь все по-другому. Теперь я на нуле. У меня кончился завод. Так страшно мне никогда еще не было. Если тебя сбила машина, и ты лежишь обездвиженный, никому в голову не придет обвинять тебя в лени, неспособности взять себя в руки и деградации, тебе принесут апельсинов. Другое дело, когда внешне ты лучишься здоровьем… Завтра Новый год, у меня нет денег даже накрыть на стол. Я звоню папе. Я не могу сдерживать слезы. Папа, мне больше не к кому обратиться. У тебя есть жена, если кто-то из вас заболеет и не сможет работать, другой его поддержит. У меня вообще, вообще никого нет. У меня все дела — под откос. Я практически никогда не болею, но сейчас, сейчас у меня все совсем плохо с продуктивностью. Ты мог бы меня немного поддержать материально. Я знаю, ты копил на квартиру. Может быть, у тебя все еще есть какие-то свободные сбережения.

«А зачем же ты залезла в такие долги? Я думал, ты умная», — отвечает мужчина, который произвел меня на свет.

Утром я собиралась, как обычно, проспать до обеда, а лучше весь день, а лучше — до весны, но меня разбудил звонок: «Ты дома? Выходи, я у подъезда». Я почистила зубы, накинула плащ на пижаму. «Что так долго?» — проворчал он и сунул мне в карман сложенную пополам пачку купюр.

— Заходи!

— Нет, я тороплюсь.

Он развернулся и ушел. Примерно так, в голливудских фильмах, выглядит покупка-продажа наркотиков на улицах Бронкса. Никто их случайных прохожих не заподозрит, что вы знакомы.

Это все, что мне отмерено.

Я рассматриваю пачку: увесистая, с мизинец толщиной, сплошь состоит из потертых банкнот по пятьдесят рублей. Это ровно в сто раз меньше, чем способный хоть как-то помочь мне минимум. Ровно в сто раз меньше…

                                         * * *

Мое тело знает все. Глубоко внутри меня — тайник, он трещит, распираемый переизбытком файлов, там есть ответы на все мои вопросы. Но я не имею доступа к архиву, я не разбираю пиктограмм, хотя они меня завораживают, хотя я бьюсь над их расшифровкой от зари до зари и не знаю усталости.

Как добраться до сути? Как понять устройство биомашины, тюрьмы, внутри которой я заключена? Почему я считаю правильным одно, но делаю другое, почему я самой себе не принадлежу? Я взахлеб читала книги по эволюции и биологии поведения человека, я знала такие интервью генетиков и антропологов, которыми удивляла аспирантов биологического факультета; они благодарили за ссылки и утверждали, что общение со мной их обогащает. Я могла поддержать разговор о связи миндалины с агрессией, функции мозолистого тела, про глюкокортикоиды, дофаминовые пути, про шизофрению и посттравматическое стрессовое расстройство. Я продралась сквозь сто страниц о рибонуклеиновых кислотах и не отступила. Ранее я заходила и с другой стороны: цитировала наизусть библию, знала по именам всех пророков Ветхого завета, все притчи Христа, все пророчества книги Откровения. Я пиявкой присасывалась к учебникам по психологии, и, наверно, нет уже автора, которого я не прочитала бы от корки до корки. Я впивалась в книги, подкасты, фильмы, документальные или художественные, которые, как мне казалось, пододвинут меня хоть на йоту к пониманию того, что я и почему живу так, как живу, а не так, как хочу, что со мной происходит. Я пыталась понять, почему мой папа поступил именно так двадцать семь лет назад. И это оставалось для меня непостижимым.

Моя собака увлеченно ловит собственный хвост, стремглав оборачивается пять, десять раз вокруг своей оси, с полной самоотдачей, без малейшего сомнения в адекватности цели. Для нее это не проблема — провести некоторое время за бестолковым, обреченным на провал занятием, она никогда не посчитает его глупым, ей не придет в голову упрекнуть себя в недостатке интеллекта. Я лишь чуть-чуть превзошла ее. Крошечный шажок вверх по эволюционной лестнице. Хотя я тоже бегу за своим хвостом, но у меня хватает ума понять это. Хватит ли у меня ума остановиться?

По сравнению с другими биологическими видами, человека можно назвать разумным существом, но, если смотреть на всю экосистему в целом, контроля над собой у нас не больше, чем у плесени на завалявшейся корке хлеба. Человек не способен создать даже простейший живой организм, с колоссальным трудом ему дается отдаленное понимание того, как устроен и работает его собственный. У меня в голове есть Нечто, по сложности сопоставимое со Вселенной. Некоторые считают, что мозг сложнее Вселенной. Известно, что он принимает решение за тридцать секунд до того, как человек об этом узнает. Тридцать секунд для мозговых процессов — это целая вечность. Получается, мозг и я — не одно и то же!

Однажды мой мозг принял решение и по истечении тридцати секунд забыл сообщить мне об этом, с тех пор я без перебоев действую по плану, не имея понятия о плане, ищу то не знаю что, иду туда не знаю куда.

Если отпустить себя, как отпускаешь с поводка пса и позволяешь ему идти по следу, я понимаю: мое тело знает, куда идти. Я позволю ему вести себя.

Я продолжаю работать, общаться с друзьями, ходить в кино, следить за политическими новостями. Но одновременно я закрываю глаза и иду по лабиринту.

Хождение по лабиринту — мое паломничество. Лабиринт уникурсальный, имеет лишь один вход и одну дорожку, ведущую к центру замкнутого пространства. Большей частью он погружен в абсолютный мрак, и мне приходится передвигаться на ощупь. Дойдя до центра, я найду ответ, но потом, чтобы получить освобождение, я должна буду тем же путем выйти обратно, и для этого у меня есть золотая нить. Я привязала ее у входа. Я потихоньку разматываю клубок.


DEAD WOMAN’S DIARY

Я тут развела широкую корпоративную деятельность и теперь работаю онлайн и оффлайн в соотношении 50 на 50%.

Я преподаю трем солидным, приземленным, амбициозным руководителям в канадской автомобильной компании, а также четырем харизматичным молодым сотрудникам многопрофильной российской. С первыми я чувствую себя с как воспитательница детского сада, а со вторыми — как пионервожатая. И то и другое бодрит и дает шанс выйти в свет моим зависевшимся в шкафу блузкам и жакетам Massimo Dutti, бесконечная покупка которых неплохо справлялась последние два года со стимуляцией моего угнетенного мезолимбического дофаминового пути.

Существенным минусом является ранний подъем и неудобные передвижения по городу в пробках, которые крадут мое время, от чего за годы онлайн-преподавания я счастливо отвыкла.

Также активизировалось мое сотрудничество с американцами, которые усыновляют детей из славянских стран. Я обучаю их приемных детей английскому, и это для меня самое выгодное направление — в связи с курсом доллара.

В любом случае это процесс поднятия со дна финансовой ямы, хотя ее край все еще высоко надо мной.

Что я по этому поводу чувствую? А вот что:

профессия — это ловушка, и никуда от нее не деться. Хочешь не хочешь, а продолжаешь и будешь менять не обстоятельства, а отношение к ним. В этом нет ничего нового, эту спираль я прокручивала много раз: от апатии к новому всплеску энтузиазма с последующим его затуханием.

Я биоробот, набор моих программ ограничен; я не могу изменить свою функцию, давным-давно заданную, и уже ничего не хочу, я создана работать и буду работать хорошо.

Хорошо, что будут деньги.

Мне очень нравятся люди, с которыми я работаю, и мне интересны темы, которые мы на хорошем лингвистическом уровне обсуждаем на занятиях; безусловно, это развитие в широком смысле.

DEAD WOMAN’S DIARY

22.02.

Чтобы провести демонстрационный урок, нужна блузка с длинным рукавом. Необходимо закрыть предплечья — это моя ахиллесова пята, брешь в моей броне. В этом месте сквозь человеческую просвечивает пятнистая, пупырчатая лягушачья кожа. Я периодически думаю о пластике или тату, но в итоге почему-то так и не предпринимаю ничего, кроме блузок с длинными рукавами на деловых переговорах. Обычно этого бывает вполне достаточно. Только потом, когда я увлекусь, расслаблюсь, забуду, надену футболку, кто-нибудь нет-нет да спросит:

— Что это у тебя?

— Да так, — пожимаю плечами и немедленно перевожу тему.

Мне бы самой это знать… Но увы!

Я предлагаю студентам игру: каждый пишет на клочке бумаги профессию, которую мы должны угадать, по очереди задавая вопросы типа «нужна ли квалификация», «работаешь с людьми, с техникой или с животными», «свободный ли график». Беспроигрышный вариант, чтобы познакомиться и составить представления об их уровне.

Артем загадывает «welder», теперь я знаю, как по-английски «сварщик». Всегда учишься у своих студентов, иногда даже на демонстрационном уроке. Наверно, каждого как-то характеризует то, что они выбрали, учитывая, что все четверо — account managers в «Яндекс. Деньги». Они разъясняют: это не то же самое, что бухгалтер. Они не сводят дебет с кредитом, а заключают договоры с корпоративными клиентами. Да и внешность их ничего общего не имеет с типичной бухгалтерской: sporty casual, так скорее выглядели бы программисты. У того, кто загадал «сварщика», три кольца в правой ноздре. Сколько ему лет? Наверно, нет тридцати, но близко. Это он принес мне стакан воды, когда я, запыхавшись, вбежала в переговорную, только что вырвавшись из пробки, на пятнадцать минут позже. Сварщик, ну надо же! Наверно, каждый, играя в такую игру, думает о чем-то совершенно для себя противоположном, ну, или желанном и недостижимом. Этому худому блондину с выточенными с ювелирной точностью чертами лица стать сварщиком грозило не больше, чем мне — поваром горячего цеха в школьной столовой. В любом случае мы не угадали «его» профессию.

Маша, которую я с ее согласия тут же окрестила Mary, загадала «vet-surgeon». Толстовка, осветленные волосы, небрежно забранные на затылке. Энергичная, по-своему амбициозная, продуктивная, соревнуется с парнями, не делает себе поблажек. Она села рядом со мной, и будучи единственной, кроме меня, здесь девушкой, получила приглашение первой представиться и рассказать об ожиданиях и пожеланиях группы по поводу курса. Girls first! Сергей заявил: «Это сексизм», — и, несмотря на шуточный характер своего замечания, в итоге Машу перебил и изложил всю суть дела сам. Им не хотелось бы идти строго по учебнику или программе преподавателя, какой бы она ни была, как это было с моей предшественницей, с которой не сработались. Они хотят устраивать свободные дискуссии на актуальные темы. Я предложила обсуждать TED-talks, и вообще возрадовалась тому, что их английский настолько fluent, что беседы имеют все шансы быть увлекательными. С добросовестным предпросмотром материалов курс Proficient — повод отшлифовать и собственные навыки ведения светских бесед.

Сергей, энергичный, спортивного телосложения брюнет с короткой стрижкой и круглым лицом, в чертах которого можно заподозрить пару капель восточной крови. Позже я узнаю, что он увлекается боевыми искусствами. Сергей доминирует в эфире, занимает обширное пространство за столом, разворачивается к собеседнику, приближается и отклоняется. Его скорость и нетерпение заставляют Mary, читающую текст, оправдываться: «Sorry, I’m still sleeping», — хотя она в порядке, просто это Сергей несется на болиде формулы один, а мы все расслабленно движемся в Бентли, не забывая наслаждаться окрестностями. Он, как выяснилось, учился, как и я, в лингвистическом, а в мечтах, как и я, — neuro scientist, именно эту профессию он загадал в игре. Информация о том, что загадал Егор, исчезла в карстовом провале моей памяти. Бесстрастный, словно вылинявший, голос, очки, черная футболка с логотипом компании, шелковой нитью переплетенная с кровеносной системой вежливость — это Егор, контактное лицо, он отвечал по телефону, он распечатывал нам материалы, он создал группу в Telegram. Наверно, для равновесия, у него яркая, боевая, сексапильная жена. «Предыдущая учительница боялась использовать Telegram, — говорит Сергей, — потому что он блокируется Роскомнадзором». Я не стала рассказывать, как недавно делала фоторепортаж митинга в поддержку Telegram в Москве, мы уже расходились.

Второй раз я не опоздала, но для того мне пришлось пересесть на метро, потому что скорость потока не имела никакого уважения к моему времени и планам. Зато опоздали все остальные. Моя Mary все в той же толстовке. В формате дежурного small talk жалуюсь ей на пробки. У нее две собаки-дворняги (ах вот откуда загаданный на прошлом занятии «ветеринар»! ), из-за них она переезжает из одного из самых красивых мест в городе в частный сектор — там будет двор вокруг частного дома, дешевле в плане аренды и удобнее для собак. Я обращаю внимания на круги у нее под глазами. Кажется, она не высыпается и не верит в макияж.

Мой безусловный фаворит Артем, тот, что с пирсингом, весьма лингвистически одарен. С его легкой руки treacherous rapids из опасных скоростей, моя недодуманная версия, превращаются в пороги на горной реке — вариант перевода после сверки с google translate, или чем он там пользуется…. Кто, собственно, у кого учится?

У него красная клетчатая рубашка и широкие брюки карго. Мы на все лады мусолим тему «Comfort zone». Он говорит, что с трудом заставляет себя прийти в «Сбербанк», чтобы забрать новую карту, или за покупками в супермаркет. «То есть все, что не является креативным, делать не хочется?» — «Не то чтобы я такой креативный, нет». — «Просто ленивый?»

Эти люди вдохновляют меня так, что во мне рождается сказочник, кот-баюн. В моей голове — доисторический бульон с потенциалом самозарождения историй. Простодушно разделенная с товарищем байка обогащает, расширяет пространство, которого как ни крути, всегда мало, хоть ты в офисе, хоть во дворце, хоть мерить его собственной черепной коробкой. Тянет выйти за свои пределы. Рассказываю то одно, то другое, то небрежно, то слегка волнуясь — четверо моих слушателей замирают, я ощущаю, как их взгляды прочно прилипают к моему лицу. Согревающий, почти осязаемый интерес течет на меня из внимательных, улыбающихся глаз Артема.

Узел 1.
The House with a Graveyard


Mary, Mary, quite contrary,

How does your garden grow?

With silver bells, and cockle shells,

And pretty maids all in a row.

(English nursery rhyme)

Уж и не вспомнить, как и почему я поселилась в этом доме. Все окна тут на север, и зимой комнаты такие сырые, промозглые, что не согреть ни камином, ни электрообогревателем, хоть костер разводи. Ветер так завывает под крышей, так гудит в вентиляционных трубах, что не отличишь от лязга дверных защелок и стонов местных привидений, а их здесь хватает. За домом — кладбище. Небольшое, на шесть могил.

Весной там буйно расцветает сирень, и я не могу удержаться от искушения вынести туда столик и пить чай по утрам. Весной тут больше жизни, чем в центре мегаполиса. Щедрое великолепие ошарашивает после полугода безжизненных сумерек, вымораживающих за ненадобностью способность осязать и обонять. И вот здесь, все вместе, одновременно — бело-розовые яблони, жемчужины ландышей, канделябры каштанов и, конечно, сирень — изысканное, ароматное подношение в награду за пережитую зиму. Каждый куст — гигантский букет, белый, сиреневый, лиловый, россыпь мелких, как рис, цветочков или крупные, породистые, тяжелые грозди. Преодолевая смущение и уколы совести, ломаешь ветки, воровски уносишь в дом, ставишь в воду и вдыхаешь, зажмурившись, каждый раз проходя мимо.

Здесь лежат художник, поэтесса, архитектор, кинорежиссер и пианист. Их замшелые надгробья — обитель юрких ящерок. Их тут десятки всех мастей, то прячутся в расщелине, то выползают погреться. Зарисовать бы, но их едва успеваешь сфотографировать. Мне не известно, чья шестая могила. Она самая старая, с камня почти полностью стерлась гравировка, и он так просел в землю, что его уже едва видно.

Тихим утром, когда пьешь чай, закусываешь булкой с медом, все тут кажется безмятежным. Но это лишь временная иллюзия, потому что мертвецы мои беспокойны. Я не знаю о них почти ничего, только то, что болтают соседи: всех бедолаг вырвало из жизни несчастье, без покаянья, не закончив дел, они покинули этот мир, но не до конца — бродят теперь по дому и кладбищу, неприкаянные, ищут успокоения. От этого жизнь здесь временами становится невыносимой, и, честно говоря, все меньше друзей продолжают навещать меня; раз или два будучи напуганы шорохом или стоном в ночи, они найдут потом кучу срочных дел, чтобы не приезжать: «Давай-ка ты к нам!» Разве станешь их за это винить! Я и сама не понимаю, почему не съеду из этого сомнительного местечка. Какое мне дело до чужих могил!

Художник умер совсем маленьким, еще мальчишкой. Говорят, он был веселым, кудрявым, убегал спозаранку играть в лес, в поле, там и сгинул. Заблудился, наверно, может в болоте утонул, мало ли здесь вокруг топей. Его даже не искали, а если искали, то быстро успокоились — пропал без вести и все тут. Говорят, его отец, пройдоха и ловелас, бросил их и подался в матросы, после чего мать сидела дни напролет, уставившись в горизонт, а в полнолуние гуляла по карнизу. Впрочем, этому нет подтверждений, только досужие домыслы. По сути, я ничего о нем не знаю, кроме того, что на дощечках, которые он раскрасил, до сих пор не потускнели краски, а сколько лет прошло! Лошади, цирковые гимнасты, кукольный театр. Не пойму, чем выполнено, кажется, теми же красками, что на полу и стенах в тех частях дома, куда не заглядывали мои маляры. Я нашла рисунки на чердаке, засмотрелась, отнесла себе в комнату, думала при случае съездить, оценить у антиквара. С тех пор и начался морок.

Сижу за письменным столом, погружена в дела, а в ухо голос: «А сегодня каштан расцвел. Розовато-кремовые свечки, а сердцевинки — желтые, как яйцо наших кур». Смотрю в окно: и правда — чудо! Этот каштан растет прямо посередине кладбища. Посадили дерево, видимо, в тот день, когда похоронили мальчишку, и оно по мере роста опрокинуло надгробную плиту, как будто пытаясь его освободить.

Обдумываю план презентации, а в ухо: «Тебе надо выучиться на флориста. Посадишь ирисы, туберозу, гортензию, лизантус, будешь составлять букеты. Знаешь, сколько прилетит бабочек!»

Так, малыш, стоп! Какой, к черту, лизантус, какие бабочки?! Я взрослый, серьезный человек, я работаю. Ты вообще в курсе, сколько стоит содержать этот дом?! Вот и отстань со своими глупостями!

И он умолкает на время, как будто напугался, мне даже стыдно как-то бывает. Бедная сиротка! Зимой он поправляет банты на елке. Я наряжу кое-как, а утром смотрю — все переделано: тут золотые шары, тут красные барабанчики, между ними, каскадами — бусы, и как красиво стало! Я слышу его смех, особенно в период цветения сада. Птицы поют с четырех утра, и лягушки надрываются в пруду, и этот хохот колокольчиком, как будто из-за куста сирени. Я даже подходила проверить, так было правдоподобно. Нет никого, конечно. Морок.

Поэтесса умерла в юности. Наряду с акварелями мальчишки на чердаке в старых секретерах пылилась тетрадка. Традиционно засушенная роза между страниц, старательным девичьим почерком — строфы о крыльях, мечтах, дороге… На обложке — бурые пятна. Мне рассказывали, что она слыла дурнушкой, но отличалась остроумием и была щедра на шутки. Однажды она влюбилась, что нередко случалось в ту пору с девицами ее возраста, и призналась в чувствах. Возлюбленный не только отверг ее, но и посмеялся, а отец отчитал за разврат, и она в отчаянии от стыда взяла ножницы и отрезала себе язык. Ее нашли утром за письменным столом, залитом кровью, которой она и захлебнулась.

Я видела ее только один раз, когда сама была влюблена до головокружения, и хотелось петь. Мы должны были утром лететь на море, у дверей стояли чемоданы, в отдельном пакете — соломенная шляпа с широченными полями. Среди ночи я услышала хрип. Сквозь сон подумала, что это он уже заехал за мной, и скрипит входная дверь. Проспала! Неужели мы опоздаем на самолет? Когда я открыла глаза, в дверях увидела ее. Бледная, тонкая, почти прозрачная фигура в белом викторианском платье. Необыкновенной длины черные волосы разбросаны по телу, как саван, лицо в слезах, рот искривился в беззвучном вопле, а вместо языка — черная дыра.

У меня спина похолодела, хотелось закричать, но я была не способна произвести ни звука, так же, как и отвести взгляд. Видение растаяло, стоило лучу света пробиться из-за колыхнувшейся занавески.

Утром я никуда не поехала. Позвонила, сказала, что планы поменялись, отключила телефон, интернет, накупила в местной лавке шоколада и смотрела три дня сериалы. Больше самоубийца не появлялась, и я даже как-то забыла о той страшной ночи. Дела, проекты, новые знакомства все разметали, развеяли; должно быть мне это просто приснилось, решила я в итоге. Но совсем недавно мертвая дева напомнила о себе. Все из-за птицы.

Недалеко, на утесе стоит маяк. Во время сезонных миграций птицы иногда принимают его за луну и разбиваются о прожектор. Сотни пернатых трупиков устилают побережье. Не знаю, какими судьбами, но одна птица умудрилась врезаться в мое окно, хотя оно ну никак не похоже на маяк. Я подобрала ее раньше кошки и принялась выхаживать. Как помешанная, ловила ей мух, собирала в саду червяков, меняла воду в блюдце. Однажды утром захожу к ней со свежей личинкой в пинцете, а в коробке никого нет. Сначала грешила на мурку: не запрыгнула ли она в окно, что, если оно было неплотно закрыто. Но я нигде не нашла ни перьев, ни костей. Неужели улетела, вот так, не попрощавшись? Я так привязалась к этой птице, что даже загрустила о ней и между делом начеркала пару строк о привязанности и разлуке на полях ежедневника, прямо под балансом доходов и расходов за квартал. Ночью мне почудился сдавленный крик и звук шагов в прихожей. Думала, приснилось, пошла на кухню выпить воды, а вдоль коридора — кровавые следы босых ног. Смотрю на стол — прямо на отчете лежит отрезанный язык в лужице запекшейся крови.

Утром в окно постучала птица. Посуетилась на подоконнике и упорхнула прежде, чем я успела рассмотреть, моя ли.

По сравнению со зловещей поэтессой, от которой кровь стынет, архитектора трудно и привидением-то назвать. Не призрак никакой, а так, добрый ангел. Он появляется только во время ремонта, и, скорее всего, это он шепчет на ухо и подбивает меня заказывать на Amazon все эти бесконечные книги по истории балконов, декорацию антревольтов, а потом я хватаюсь за голову: кто меня дернул спустить столько денег на подшивку номеров Architectural Digest за год!

Когда я въехала в дом, штукатурка здесь отслаивалась, паутина свисала простынями, полы прогнили, в мебели царствовали жучки. Два или три года маляры сменяли штукатуров, плотники делали замеры, мебельщики охали над антикварными буфетами, обсуждали лаки, пружины, текстиль. Дом постепенно прогрелся, запахло древесиной и свежей краской, а потом и выпечкой; зимними вечерами я устраивалась у камина и под треск огня продолжала изучать типы винтовых лестниц, рисунки паркетной кладки, состав ковров, значение орнаментов на итальянской керамике. Когда я разгибала спину и поднимала глаза, рядом со мной с карандашом за ухом сидел мужчина с бородой, седой от штукатурки. Встретившись со мной глазами, он улыбался, подмигивал, мол, отличное решение ты придумала для веранды, одобряю; и исчезал, оставив после себя клуб пыли, от которого я непременно начинала чихать.

— Нужно хорошенько вытрясти новые ковры на снегу. Завтра придет мальчик чистить двор, скажи, чтобы выбил как следует. Не хватало еще, чтобы началась аллергия.

Однажды летом в столовую заползла гадюка. Черно-коричневые чешуйки выкладывали на спине зловещий узор. Она лежала посреди комнаты, как потерянный шнурок с ботинка великана.

— Сделай к ней шаг, — услышала я сзади. Это был кинорежиссер. Указание, несмотря на его абсурдность, прозвучало очень убедительно, и я, как под гипнозом, шагнула вперед. Змея не шелохнулась.

— Еще. Еще шаг. И еще чуть-чуть. Стой!

Змея приподняла голову, напряглась и испытующе уставилась на меня.

— Дальше ни шагу! Это зона змеи. Она ее охраняет, — прозвучало сзади, — Так и с людьми. Они подпустят тебя к себе только на строго определенное расстояние, у каждого — свое, и ни на шаг ближе. Задача режиссера — суметь войти в зону змеи, только тогда ты сможешь показать интересную историю.

Эээ, гадюка в моем доме — это перебор! — решила я, когда здравый смысл вернулся. Я сдернула со стола скатерть, набросила на тварь и со всей силы принялась колотить сверху сковородкой. Когда я решилась заглянуть под ткань, ожидая увидеть там кровавую отбивную, змеи не было. То ли ей удалось ускользнуть, то ли мне все от начала до конца привиделось. Однако голос возвращался снова и снова, заставляя меня всматриваться в туман над заливом, цвет носков человека, уходящего навсегда, муху, застрявшую в разбитой кнопке лифта, как в капле янтаря. «Запоминай мелочи, детали, цвета и формы; именно они передадут и чувства, и события, и избавят тебя от заботы называть их напрямую», — умничал кинорежиссер мне над ухом дни напролет, и я отслеживала все новинки, зарекомендовавшие себя в Каннах, не пропускала ни одного фестиваля короткометражек.

В одной из комнат, самой дальней и неухоженной, стояло раздолбанное пианино. Даже не стояло, что подразумевает какую-то самостоятельность, а, точнее сказать, громоздилось наряду c сундуками, разбитыми люстрами, скелетами винтажных кресел без обивки. Когда-то, безусловно, оно было шикарным, и я давно отвезла бы его в антикварную лавку, если бы не отсутствие нескольких клавиш в самом центре. Так выглядела бы инфографика частоты звучания нот в репертуаре владельца. Какие это были ноты, мне все равно не определить с моим музыкальным слухом. Инструмент я не выбрасывала, как и большую часть хлама в доме, и он продолжал служить прибежищем пауков.

Последнюю зиму я пережила с трудом. К весне во мне теплилось не больше жизни, чем в бесприютных духах, что слонялись по дому. Безусловно, кое-что от меня осталось, но даже динозавры не исчезли бесследно, их кости, подпертые металлическими штырями, красуются в музее естественных наук. Траектория моего маршрута представляла зигзаг: кровать — ванная — кухня. Когда звонили коллеги или знакомые, они бормотали что-то про солнце, молодую листву и птиц, но это звучало как далекое эхо. От всего вышеперечисленного я настойчиво отгораживалась плотной занавеской, виртуальной реальностью кинематографа и в итоге свела дни и ночи в монотонную мрачную бесконечность. Постепенно я перестала утруждать себя тем, чтобы перебраться на кровать, отрубалась прямо за компьютером, на котором смотрела фильм, и к утру на лбу или щеке отпечатывалась клавиатура.

Я пыталась представить свое будущее, но оно выглядело как блеклые пятна на стекле в дождливый день — суета и скука. Иногда казалось, что, потеряв надежду, я наконец стала свободной от изматывающих страстей, которые обречена была разжигать и тушить, разжигать и тушить долгие годы. Свобода представляла собой бескрайнее поле, глазу не за что зацепиться, горизонт утопает в тумане. Нет ни обязательств, ни предпочтений, любая возможность одинаково допустима и одинаково не вызывает ни восторга, ни сопротивления. Куда ни глянь — везде монохромная равнина, наполненная тоской по человеку, которым я не стала.

Однажды посреди ночи я услышала музыку. Сначала она была частью сна, но потом прогнала его и подняла меня из постели, и я, не обуваясь, пошла на звук. Он вел в ту отдаленную гостиную, где жило пианино. Что за мелодия? А ведь она мне знакома. Gnossienne Эрика Сати! Gnossienne — от греческого gnosis — знание. Первая, вторая, за ней третья, не спеша, одну за другой, как будто в его распоряжении целая вечность, на пианино без клавиш Гноссиены играл юноша. Тонкий, высокий, невесомый, бесстрастный. Словно выточенные из белого мрамора тонкие губы, заостренный нос, идеальная линия бровей. Его вызывающую худобу прячет под собой свободная клетчатая рубашка и широкие брюки. Из-под коротких рукавов торчат убийственно тонкие бледные руки, как куски арматуры; они пронзают мое воображение, и оно кровоточит фантазиями о его ребрах, доступных для пересчета, выпирающих лопатках, впалом животе, склонной мгновенно покрываться мурашками коже, сквозь которую просвечивают голубые венки. У него длинные, ровные пальцы, из-под них льется музыка, ни на какую другую не похожая, странная, задумчивая, будто настойчиво напоминающая о чем-то, что я знала когда-то, но забыла, заблудилась, потеряла.

Он замечает меня, и его полупрозрачная кожа меняет оттенок. Взгляд, почти осязаемый, теплый, как разогретое на солнцепеке молоко с медом, течет на меня из внимательных, улыбающихся глаз. Я чувствую прикосновение теплой руки к своему затылку, от чего меня накрывает волна восторга, я ощущаю, как греется ледяной каменный пол под босыми ногами.

Сквозь жалюзи проступает утро, лает собака, хлопает дверь, шумит душ — бледнеет, отдаляется, необратимо растворяется в свете нового дня музыкант. Постой! Не исчезай! Сжимаю веки, тасую в памяти, как карточную колоду, картинки: живое фортепиано, летающие над клавишами белые пальцы, долгий, внимательный взгляд зеленых глаз. Прикасаюсь к нежной ладони, что все еще лежит на моем затылке — замкнуть электрическую цепь счастья. Нет тока! Безжалостным розовым светом обжигает дом возвратившееся солнце. Выбегаю во двор. Сад и кладбище захлебнулись в тумане. Один, два — провожу рукой по влажному мху надгробий, три, четыре, пять — камень, дерево, мрамор. Приседаю у шестого камня, разгребаю нападавшие листья и ветки, протираю мокрой травой, нащупываю буквы, читаю подушечками пальцев, как алфавит Брайля, и, наконец, впервые за тысячу прожитых здесь лет, понимаю, чья… это… могила…


DEAD WOMAN’S DIARY

26.02.

Сколько часов своей в жизни я могу продать? От этого зависит, сколько счетов мне удастся оплатить. Сегодня американцы купили двадцать за прекрасную сумму, которую я завтра пойду получать через Western Union. С американцами я занималась бы хоть до полуночи, до полного изнеможения и полуобморочного состояния. Благодаря курсу доллара, это самый выгодный проект.

— А что, это ваша работа — вот так преподавать онлайн? — утром с экрана на меня смотрело симпатичное лицо шестнадцатилетнего пацана в огромной золотой шапке волос. Электроник из советского фильма!

— Да, моя работа.

— Так это ж тупо!

— Почему же «тупо»?

— Ну, таких же, как я, мало. А что вы в остальное время делаете?

Электроника усыновляли американцы и, чтобы преодолеть языковой барьер, оплатили ему курс английского.

— Чем ты хочешь заниматься после школы, Паша? У тебя уже есть идеи о будущем? — я делала шаги к сближению.

— Это мое дело, и об этом не надо вам знать.

Сэнди, будущая приемная мама, договаривается со мной о расписании, выглядит немного испуганной. Они сейчас в Киеве, в процессе оформления документов.

— А тупо они разговаривают, да? — комментирует Электроник английскую речь приемной мамы.

— Почему «тупо»?

— Ну, быстро так, слова не проговаривают. Мамку я еще как-то могу понимать, а батьку вообще никак.

— Ему очень нравятся Ваши уроки, — Сэнди лучезарно улыбается, оплачивает блок занятий.

— «Spider» — це буде «паук», да? У нас тут богато спадеров. Шо це «postman»? А! — почтальон! Так бы и сказали. Они каже: «art and design»? — шо це «art and design»? А! Це малеванье! А я уже был в Америке три раза. Нормально. Раньше я в другой семье жил. Так там у батьки имя такое было: Билл. Мы его звали Билл-дебил. И его жене это так понравилось, что она тоже его все лето звала Билл-дебил, Билл-дебил. Прикиньте, да! Мы только, когда уезжали в августе, признались ей, что это означает. Це ноутбуки у них тупые! Как можно было придумать такой ноутбук — эппл! Во дают!

С каждым следующим занятием Электроник нравится мне все больше: замечательный мальчишка, энергичный, смешной, добрый.

— Поверить не могу, что отменяю уроки, — пишет Сэнди в скайпе, — но Паша не сможет быть сегодня онлайн. Мы надеемся продолжить на следующей неделе.

— Да, конечно. Может быть, вам неудобно время? Мы передвинем.

— Нет, дело совсем не в расписании. И уроки прекрасные. Тут все серьезнее. У Паши никогда не было родителей, и для него это очень трудно — строить отношения. К сожалению, не все гладко… Но мы надеемся продолжить на следующей неделе, когда все придет в норму. Мой муж сломал ключицу, и он сейчас в больнице. Он выздоравливает, думаю, все будет хорошо.

— О, жаль это слышать. Скорейшего выздоровления. Буду ждать информации. До связи!

DEAD WOMAN’S DIARY

НЮАНСЫ ВОСПРИЯТИЯ

— Ты у себя живешь или опять с родителями? — спрашиваю у подруги, проверяю соотношение депрессия/адаптация на данный момент. Она делит диск пиццы Primavera на ровные сектора, вздыхает:

— С родителями. Одной скучно.

— Как мама? Еще работает учителем химии в лицее?

— Нет, она уже на пенсии. Вот руку сломала. Поскользнулась. Ходила с гипсом шесть недель, потом ей что-то опять исправляли, операцию делали, и еще надо ходить шесть недель с гипсом.

— О, сочувствую. Пусть выздоравливает побыстрее. А какая рука?

— Хм, а это хороший вопрос. Кажется, правая. А может быть, левая… Я не помню…

Невнимательность — бич человечества. Мы смотрим на мир и не видим его. Я читала о старообрядцах, неспособных разглядеть европейскую живопись: где голова, где ноги и что это вообще такое. Они крутят репродукцию Мадонны в руках, не понимают, где верх, где низ. Поколениями живя в лесах в отрыве от цивилизации, они не развили способность воспринимать плоское графическое изображение, нарисованное оказывается в их слепой зоне. Узнавать — дело привычки. Знать и видеть — взаимоисключающие состояния.

Я в очередной раз убеждаюсь, что и мое восприятие реальности имеет феноменальное искажение и ограниченность. Недавно звонили с «Авито» по поводу настольной игры, которую я решила продать. Я условилась о встрече. Но в назначенный час не смогла отыскать игру, хотя пересмотрела все уголки в доме. Через несколько недель игра была обнаружена — она лежала на открытой полке в моей комнате прямо перед глазами. Я смотрела на нее каждый день и не видела.

Это полбеды. В понедельник я поняла, что у Артема нет и никогда не было пирсинга в носу. Ни единого колечка! Я была уверена, что у него пирсинг в носу на все сто, и только на третьем уроке увидела, что у него по два колечка в обоих ушах. Он сидел слева от меня на первом занятии, и у меня по какому-то закону кривых зеркал сложилось впечатление, что кольца — в носу. Я пребывала в заблуждении во время следующей встречи, когда созерцала его в анфас. Мои глаза открылись только на третий сказочно-магический раз.

Если в конце курса я пойму, что в группе три девчонки и один парень, а не наоборот, как мне показалось в начале, удивляться уже не придется — я закалена.

DEAD WOMAN’S DIARY

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЗИМЫ

Я живу, стиснув зубы, застыв, подвергнувшись пластификации, и словно не имею права расслабиться, а даже если захочу, то утратила способность. Наверно, она лежит где-то глубоко, под слоями льда и камня, моя неспешность и мягкость, но снаружи голос резок, высказывания быстры, жесты четки и напряжены. Наверно, где-то в недрах звучит моя приглушенная песня, поет мое «хочу», но либо я оглохла, либо песнь немая. Только ледяное «надо» звенит в ушах, и тело вытягивается согласно его команде, равняется на выживание, марширует. Я похоронила в себе женщину, и никого не позвала на ее поминки.

Я читаю книгу «Исцеление травмы». На антилопу нападает тигр. Если удар неизбежен и антилопа понимает, что убежать она уже не может, у нее наступает состояние иммобилизации, она теряет чувствительность и как будто бы умирает, и это одна из защитных реакций организма, наряду с выбросом адреналина для борьбы или бегства, третий способ поведения, столько же естественный, как и первые два. Если тигр ее съест, она уже не почувствует боли, если он примет ее за падаль, может уйти, и потом антилопа встанет, встряхнется (тряска, по мнению автора, очень здесь важна) и убежит, а потом продолжит жить как ни в чем не бывало, без травмы. Этот механизм есть у большинства организмов, в том числе у людей, им управляет рептильный мозг, и он никак не контролируется неокортексом. То есть, если соответствующий древний отдел мозга посчитал, что была угроза жизни, он сработает автоматически, включив соответствующие инстинкты (например, замереть, как в случае с антилопой). Это может произойти и в тех случаях, когда лобные доли подают сигнал, что риска для жизни нет. Например, ты соглашаешься на операцию, ты знаешь, что все хорошо, но для твоего рептильного мозга тебя разрезали, твоему телу нанесены травмы, плохо совместимые с жизнью, и он сработает в ответ на этот стимул соответствующей реакцией.

Именно поэтому не стоит винить себя за недостаток ума, мудрости или силы воли в плане управления какими-то аспектами своего поведения. Только сейчас я это поняла, когда прочитала биологическое объяснение. Метафизического мне было недостаточно, оно было неубедительным.

Это еще раз подтверждает мое убеждение в том, что люди по сравнению с животными имеют крайне неустойчивую, не самодостаточную нервную систему, неспособную к саморегулированию. Потому что (по книге) животные всегда выходят из состояния иммобилизации (если их не съедают), а люди по причине другого устройства головного мозга — не всегда, они могут оставаться травмированными много лет.

Узел 2.
QUALIA

«Мы видим все не таким, как оно есть,

мы видим все таким, какие мы есть».


QUALIA

Квалиа — (от лат. qualia — свойства, качества) — одно из центральных понятий философии сознания. Это свойства чувственного опыта, «каково оно», субъективное переживание от первого лица, которое нельзя передать в сообщении и которое не может быть постигнуто каким-либо другим образом, кроме прямого переживания.

Большую часть года царит зима: замороженное бездорожье, смесь снега, грязи и мусора, глядящие себе под ноги прохожие с шеями, втянутыми в плечи. Никогда не прекращающееся гудение дорог, этих зараженных сосудов тяжелобольного города, подземных, наземных, парящих над головой, высасывает и без того скудные силы. Дойти до супермаркета, когда кончились продукты, — все, ради чего я выбиралась из своей камеры пожизненного заключения. Раз в две-три недели я отпускала себя чуть дальше: сорок пять минут в промерзлом автобусе с рекламой на блеклом мониторе, которая расскажет мне все про МРТ для пациентов с клаустрофобией, с лишним весом и металлическими элементами. В эти дни мы с подругой ужинаем в суши-ресторане. Мое безразличие и ее консерватизм сделали нас завсегдатаями этого места. За ужином я вещаю о какой-нибудь свежепрочитанной книге по когнитивной философии, словно любовно рассматриваю каждый кирпичик, из которых строю башню своего заточения в виртуальном мире.

— Эволюция — это слепой процесс, не имеющий ни направления, ни цели. Как сложилось, так и сложилось; можно сколько угодно утверждать, что получилось все не лучшим образом, от этого ничего не изменится. Когда не удовлетворена какая-то базовая потребность, она мигом встает во главу угла, и все мысли начинают хороводить вокруг, что лихо сужает кругозор. Жалкое состояние! Никак невозможно отцепиться. Собственно, о каком самоконтроле можно говорить, если в организме только каждая четвертая клетка — непосредственно твоя, а три четвертых того, что мы считаем собой, — это вирусы и бактерии, которые живут с нами в симбиозе. Они-то и имеют контрольный пакет акций. Кроме того, львиная доля мыслительных процессов происходит без участия сознания, и мы видим только последнее звено длинной нейронной цепи, то есть наблюдаем за собственной персоной со стороны, как зритель в кукольном театре.

Куда бы я ни выходила, чтобы развлечься, безнадежности некуда было деться, она, как верный пес, ждала у дверей, и в конце концов мы вместе возвращались домой.

Чаще всего мои собеседники — светящиеся пиксели на мониторе компьютера, черненькие значки, бледные тени чьих-то мыслей, растерявшееся в ноосфере эхо чужого дыхания — все, что век высоких технологий оставил от многогранного понятия «человеческое общение». Работаешь весь день за компьютером, тайно тоскуя по живым, теплым людям из крови и плоти, неповторимым тембрам голосов, по гладкой, бархатистой коже с шероховатостями и шрамами, с пульсирующими под ней венами. Кто-то считает, социальные сети изменили жизнь к лучшему: освободили идеи и замыслы от тела, и мы теперь передаем их друг другу напрямую, избавленные от необходимости передвигаться в пространстве. В древности такую работу выполняли мастера по изготовлению мумий: «Сначала они извлекают через ноздри железным крючком мозг. Затем делают острым эфиопским камнем разрез чуть ниже живота и очищают всю брюшную полость от внутренностей. Вычистив брюшную полость и промыв ее пальмовым вином, мастера наполняют чрево чистой миррой и касией и снова зашивают. После этого тело возвращают родным»

Приходит лето и действует поистине целительно, воскрешает тебя, как Лазаря, на четвертый день, когда уже отпеты все панихиды и справлены все тризны. Хочется гулять, кататься на велосипеде, впитать в себя теплый, влажный воздух, аромат липы, сладкий, как чай с медом, уткнуться носом во все крупные и мелкие цветы, прикоснуться к листьям деревьев, широким, плотным, ладошкообразным. Ты видел, как расцветает земля, уже десятки раз, но радуешься солнцу с восторгом двухмесячного котенка. На время исчезает холодный серый город, где и дома, и дороги, и твоя душа покрыты многочисленными уродливыми заплатами, глаза пьют, не отрываясь, зелень всех оттенков, красное, розовое, лиловое, медовую палитру закатов, богатый спектр небесной бирюзы. Душа постепенно вылечивается от вынужденного дальтонизма, приобретенного в мегаполисе, где жители в жестком дефиците света различают до двухсот оттенков серого, ровно как эскимосы, окруженные снегом, — сотни нюансов белого цвета. Лето снова убеждает в щедрости Земли, в ее способности родить чудесных существ. Одно из чудесных существ приглашает на свидание.

— Давай встретимся на новой набережной. Говорят, там красиво, и я еще не был.

— Хорошая идея. Но мне страшно лень сейчас туда ехать.

Еще говорят отголоски зимней веры в то, что всё бессмысленно и все на свете скучны.

— Ну давай отложим до другого раза. Мне тоже лень час по пробкам терять.

— Ну, давай не поедем тогда, раз всем лень.

— Давай.

— Давай. Хотя это, конечно, неправильно. Так нельзя жить.

— Нельзя.

— Край вообще так жить.

— Думаешь, это ваще уже днище?

— Почти. Грань.

— Ну приезжай на набережную, давай оба преодолеем себя, я тоже приеду. Маленькая победа.

— Должна же быть какая-то сила воли, действительно.

— Я верю, что у нас получится.

— Ох, ну ладно, тогда в семь.

Мужчина зарождает в женщине новую жизнь, которая врывается, не спросив, и перекраивает все на свой лад. И вот я, вчерашний скептик, уже без памяти влюблена в его рассказы о лабораторных опытах с вирусами ровно с такой же силой, как и в вечную синюю рубашку, покрытую на плечах перхотью, пыльные кеды, в этот еле уловимый запах… Так пахнет в старых, заваленных барахлом квартирах, где давно не делали ремонт, где редко проветривают, где вещи живут своей медлительной, задумчивой жизнью, а люди — своей, словно в другой плоскости. Хозяевам недосуг тревожить окружающие предметы, передвигать их, начищать; они уважают естественное стремление всего сущего к хаосу, считая его высшим порядком, дают вещам свободу преть, тлеть, пылиться в полном согласии с космосом; а вещи в свою очередь, как бы объятием благодарности окутывают жильцов этим земным, укромным запахом. Так пахло в квартире моей старой бабушки по папиной линии. Я едва сдерживалась, чтобы не приблизиться и не повести носом прямо у него по плечу и за ухом, прикрыв при этом глаза. Эти эфемерные следы рассказывали о нем красноречивее, чем тысяча слов. Так же пахло в его «Ниве», которую он водил, пропуская разделительную полосу ровно между колес. Он подвозил меня домой и описывал несколько окружностей вокруг места назначения:

— Как это ты будешь указывать мне, куда ехать! Это кармически неверно. Сиди и отдыхай, почитай мне стихи.

Я знала наизусть много Бродского, я наблюдала, как в который раз проплывает за окном мой дом, а потом снова отдаляется, а он все ищет дорогу, и бровью не вела.

— «Когда так много позади

всего, в особенности — горя,

поддержки чьей-нибудь не жди,

сядь в поезд, высадись у моря».

— Через двести метров поверните налево, — настаивал женский голос из его смартфона.

— Гм…

«…Оно обширнее. Оно

и глубже. Это превосходство…»

— Через двести метров поверните налево.

— «…не слишком радостное, но

Уж если чувствовать сиротство…»

— Поверните налево. Поверните налево.

— Заткни эту сучку!

— Не обижай мой навигатор.

Так внезапно и необъяснимо вдруг становится все в радость: и августовский ливень, под который я попала, и потоки грязной воды на дорогах, через которые приходилось переходить вброд, завернув белые брюки до колен.

У него голубые глаза. Когда он молчит, то выглядит так, как будто глубоко тоскует о чем-то.

— Жизнь — не фунт орехов, — отвечает он на вопрос о вселенской грусти.

Боже, как я согласна! Можно легко развить эту тему, но стоит ли? Ведь все так хорошо прямо сейчас!

Он рассказывает о своих многочисленных путешествиях: Европа, Азия, Америка… Но вот практически всегда один. Иногда хочется разделить с кем-то впечатления.

— Не понимаю, как можно прожить всю жизнь в одном месте. А ведь некоторые так и остаются в родительском доме. Водят детей в школу, в которую ходили сами. По-моему, это так скучно! Ну, хотя, наверное, это тоже ненормально — всегда уезжать куда-то. Путешествия как способ бегства. Видимо, все закладывается в детстве.

— Ты не был счастлив в детстве?

— А что хорошего? Маленький, слабый, заика. К тому же я был глупым ребенком. Я и сейчас… Но тогда особенно. Детство ассоциируется с какой-то постоянной незащищенностью.

Он один из самых умных людей, которых я встречала. Его легкое заикание придает ему шарм, от тембра его голоса у меня мурашки по коже. Но больше всего мне нравится его любопытство к миру, нестерпимое детское желание все знать, которое делает человека творческим. Он хочет вникнуть в суть вещей, в законы жизни, в строение организмов. У него много планов и мало времени.

— Я должен сознаться, что я неперспективный. Я уезжаю в октябре в аспирантуру в дальние страны.

— Куда именно?

— В Германию

— В аспирантуру по биологии?

— Угу. Выиграл грант.

— Это замечательно. А чем ты будешь заниматься?

— Преобразовывать простые клетки в стволовые, чтобы потом выращивать из них нейроны.

— А какое это имеет прикладное значение?

— Теоретически можно трансплантировать эти клетки в мозг взамен поврежденных. И так даже делают. Но меня мало интересует практическое применение. Я бы ни за что не стал медиком — спасать эти никчемные жизни. Понять, как устроена жизнь, — это да, интересно. Меня увлекает только фундаментальная наука.

Таких интересных собеседников можно сосчитать по пальцам одной руки. Жаль, что он скоро уедет, но два месяца — это целая жизнь, и я готова прожить ее с благодарностью.

— Не обязательно же встречаться, чтоб пожениться?

— Что за ерунда! Конечно, нет.

— Ок, а то у меня моральные сомнения.

— Что, правда?

— Ну, не так чтоб очень, но все-таки. Блин, знакомятся женщины же ведь всегда в конечном счете с прицелом на отношения и брак, разве нет?

— Нет. Точно не про меня. Брак — это форма. Мне важно содержание. Я знаю, что такое быть замужем и бесконечно одинокой.

Мы ходим в кино, купаемся в реке, едим дыню, пьем кофе, разговариваем о книгах. Мы придумываем и решаем бесконечные головоломки разной степени трудности, незамысловатые способы познакомиться поближе.

— Я никогда не совершал попыток суицида.

— Не верю. Совершал.

— А что это, так сразу — и угадала? Ну ладно.

— Я выиграла. Опять твой ход.

— Я никогда не был на свинг-вечеринке.

— Не верю, был.

— Да что ты будешь делать! Правильно. Тогда: я никогда не был влюблен взаимно.

— Нет! Не верю! Этого не может быть!

— А вот и может. Ты проиграла. Твой ход.

— Гм, как интересно… Неужели правда? Ладно: я никогда не принимала тяжелые наркотики.

— Не верю — принимала.

— А вот и нет! Какого ты обо мне мнения!

— Я никогда не хранил в холодильнике бараний мозг, чтобы изучать его строение…

В одну из них мы добавили азарта:

— Если ты выиграешь, что ты хочешь? Я, соответственно, сделаю свою ставку.


— Если я выигрываю, мы будем обниматься и целоваться. Вот прямо здесь и сегодня.

— Ого… Что же тогда загадать мне?

— Что-нибудь очень трудное, чтобы я испугался и отказался играть.

— Поездку в Казань! Достаточно трудно? Я давно мечтаю там побывать в хорошей компании.

— Это меня совершенно не пугает. Играем.

Так я выиграла поездку в Казань, а наши прикосновения оставались сдержанными, как рукопожатья глав государств. Фильм по мотивам наших свиданий имел бы возрастной ценз 6+.

— Не, на самом деле мы все делаем правильно, — иронизировала я в полном отчаянии, — гуляем по городу, рассуждаем о бренности бытия и холодно прощаемся у подъезда. Меня все устраивает. Если бы было что-то по-другому, то в октябре, когда ты уедешь в Германию, я бы осталась с морем вазопрессина в крови и идеально сформировавшейся привязанностью. Кому это нужно? Так что будем продолжать, как и начали, ничего не меняя.

— Какие друзья в сорок лет?! — заявил он как-то на вопрос о круге его общения, — у женщин, наверное, проще с этим, потому что они менее амбициозны, для них большую ценность имеют сами отношения. Да и генетически они более схожи, среди мужчин больше разнообразия, поэтому трудно сойтись в интересах. Вам проще, вы все похожи.

Я пожала плечами.

— Хотя, я, конечно, глупость сказал. Разнообразие в геномах должно быть примерно одинаково и среди мужчин, и среди женщин.

— Вот это уже больше похоже на правду.

Раньше была популярной телеигра «Угадай мелодию». «Я угадаю эту мелодию с семи нот», — утверждал первый участник. «А я угадаю эту мелодию с пяти нот», — заявлял его соперник. Иногда они переоценивали свои способности и проигрывали. «Я могла бы угадать эту мелодию с одной ноты», — думала я. Но, случается, музыка завораживает, ты стоишь и зачем-то слушаешь дальше.

К чему все эти «я неперспективен, я уезжаю»? Он охотно рассказывает о девушке, безнадежно в него влюбленной когда-то в прошлом. Ах, бедняжка. Ему было так неприятно огорчать ее, но пришлось, что делать. И эти их слезы. Он не может их выносить. Конечно, не надо доводить до слез.

— В плане моих слез тебе не о чем беспокоиться.

— Ну вот, скажи спасибо: даю нам возможность расстаться бескровно.

— Так и сделаем.

— Да. Так и сделаем.

— Вот и отлично, договорились, — отрезаю я, стираю его контакты из телефона и мужественно не отвечаю на сообщения всю неделю, пока он в Москве по делам.

— Не отвечает… — комментирует он, продолжая слать смс и смешные селфи, — плохо себя ведет…

— В соответствии с договоренностью, — малодушно нарушаю молчание.

— Пакт Молотова и Риббентропа. Расстаться лет через 30, а не сейчас. Позвоню завтра.

Очень трудно соскочить с карусели на полном ходу. Для этого нужна невероятная ловкость, чтобы не переломать себе все кости. Пока набираешься смелости, карусель совершает еще пару кругов. Мы встречаемся снова. По-настоящему драматический характер отношения приобретают в тот день, когда в супермаркете нам не продают бутылку вина. Мы стоим у кассы в 22:02, в то время как вино пробивают до 22:00.

— Просто алкоголь — это для взрослых. А когда ты — щенок, и тратишь последние минуты, чтобы набрать чипсов и жвачек, то вот и пей свою минералку, — упражнялся он в самокритике, когда мы подъезжали к его дому, где планировался романтический ужин. Так я вообразила, когда он приглашал к себе, сразу, как только вернулся в город:

— Приезжай в гости сегодня. Замочим мясо вместе в кефире. Научу тебя.

— Мы только замочим его в кефире — или еще приготовим и будем есть?

— Съедим в четверг, оно же долго маринуется. Тут лес рядом, заодно проверим закон о разведении костров на прочность.

— Ты шутишь про четверг? Сегодня, насколько я знаю, понедельник.

— В Скандинавии протухшая селедка — одно из национальных блюд. Ну ладно, я хватил, конечно. Съедим утром. Хотя есть маринады, где за 2–3 часа можно. Блин, по прогнозу — дождь и сегодня, и завтра.

— Тогда нужно заменить шашлык на другое блюдо. Что ты еще умеешь?

— Курицу запечем.

— О!

— С картофелем и майонезом. Часов в восемь тогда заберу тебя.

Я, затаив дыхание, заглянула к нему в холодильник, но там не было препарированной головы барана. Там вообще ничего не было, за исключением большого пакета протеинового порошка. Домашний уют явно не входил в систему его ценностей. Мы запекали только что купленную курицу, как он и обещал, обложив ее вокруг картошкой. На столе была заляпанная чем-то липким клеенчатая скатерть с рождественскими мотивами, а на окне в гостиной — гирлянда; все это, вкупе с птицей в духовке в половине двенадцатого ночи, серьезно напоминало встречу Нового года, хотя вообще-то стояло лето.

— Если оставить этот лимонад открытым, то недели через две он превратиться в брагу.

— Курица будет готова через два часа, алкоголь — через две недели…

— Да, придется тебе, по ходу, тут пожить.

— Что ж, мы играем по твоему сценарию.

Мы, как обычно, что-то рассказывали друг другу, хохотали, гадали на будущее по антиутопии Оруэлла, сочиняли бездарные истории про страсти и фобии выдуманных персонажей, лежа на его диване. Он обнимал меня обеими руками, уткнувшись лицом мне в бок, как ребенок, который боится засыпать один в темноте. В моем представлении, находясь в такой близости, мы должны были бы давно забыть об ужине и оторваться друг от друга, только почувствовав запах горелого мяса из кухни.

Некоторые птицы украшают гнезда или пещеры разноцветными камушками и перьями, чтобы привлечь самку. Они стараются, готовятся к ее визиту. Если бы я выбирала, как птица, это было бы последним гнездом, где стоило задержаться. Но красота — все-таки нечто рациональное, а поступки людей все чаще противоречат логике. Чтобы быть с мужчиной, женщине достаточно просто впасть во временное помешательство, при котором насекомое в матрасе — милая особенность его холостяцкой квартиры.

После ужина я уехала домой. Не из-за насекомого. Торжественный выход мотылька из складок дивана, которого он бережно взял и выпустил в окно, не шел ни в какое сравнение по степени странности с его поведением.

Сидя во втором часу ночи в полном одиночестве на скамейке у его подъезда в ожидании такси, я вспоминала, как счастлива была несколько часов назад, предвкушая эту встречу. Я ничуть не злилась. Я просто бесконечно удивлялась.

Это была не первая ночь, когда я не высыпалась из-за него, и вовсе не по счастливой причине. Утром, как назло, необычно рано разбудила собака. Я села работать, превозмогая недосып. Он прислал сообщение:

— Привет. Как самочувствие? У меня прямо сушняк какой-то.

— Привет. Не удивительно. Мы «пили чудесное вино» и «провели фантастическую ночь любви».

— Я рад, что тебе понравилось!

— Надеюсь, тебе тоже.

— Шикардос.

— Знаешь, я не помню, чтобы мне кто-то нравился так сильно за последние много лет, как ты сейчас. Но твоя манера проявлять активную заинтересованность в начале и адскую холодность в конце каждой встречи меня обижает. Ты меня как будто сначала прижимаешь, а потом отталкиваешь. Очень неприятно.

— Надо начать целоваться, это самое сложное. Вот оно — противостояние неокортекса и древней коры. Но я думаю, мы это преодолеем.

— Фразы типа «я бы хотел, чтоб ты осталась, но, если ты решишь ехать домой, я тебя особо удерживать не буду. И вообще, какая тебе разница, где спать» сближению явно не способствуют…

— Ну да, диковато. Но ты должна делать скидку, я же простой студент. Я сегодня вечером уеду в Москву, вернусь в четверг. Предлагаю тогда и встретиться, если у тебя нет планов на вечер. Программу придумаем. Блин, чо с курицей делать? Я ее не доем. Может, ты у меня поживешь и утилизируешь курицу?

— Скажи мне что-нибудь хорошее. А то у меня от твоего противостояния неокортекса и архикортекса — стресс.

— Ты очень милая, красивая, тобой можно любоваться. У тебя шикарная фигура. Это хорошее?

— Это нормальное. Благодарю.

— Ты такая влюбленная все-таки! — смеялась подруга, к которой я пришла помурлыкать под крылышком. После всех потрясений очень хотелось окунуться в стабильность и предсказуемость старой, проверенной временем дружбы.

— Да, как кошка. И это ничем не остановишь, я вынуждена просто переждать, как торнадо, ураган Катрина, а потом разгребать и восстанавливать разрушения. А ты вот даже нисколечко мне не сочувствуешь. Черства, как сухарь, и невозмутима!

— А чему сочувствовать? Когда влюблен, это де прекрасно!

«Это де прекрасно»! Я обожала непринужденную иронию подруги, смех восстанавливал пошатнувшееся равновесие.

— Это вот ты мне должна сочувствовать: одна как перст. Я ревела вчера весь вечер. Мы не пожарили шашлыки и не посмотрели фильм по своему обыкновению. Вчера сын мне сказал, что ненавидит людей. Он и меня тоже ненавидит. Я приехала сюда на дачу, где так пахнет бабушкой, и ощутила такое всепоглощающее одиночество. Бабушку можно было обнять, и она всегда хотела выслушать. А сыну это не нужно. Он занят только собой. Я так давно никого не обнимала! У меня сенсорный голод и одиночество.

— Ты можешь обнять меня, иди сюда. У сына — переходный возраст. Я тоже не менее одна. Еще даже более одна, чем ты.

— Поверить не могу, что он тебя даже не поцеловал! Наверное, реально комплексы какие-то. Какие и почему, тут не разберешься. Интересно, какой он в постели. Получится ли у него вообще?

— У меня теперь уже самые пессимистические на это прогнозы, если уж положить руку на сердце.

— Если для него самое сложное начать целоваться, может, потом пойдет проще. Но он исключение! Обычно для мужчин это легче некуда. Причем они готовы прямо сразу начинать, с первой встречи.

— Точно, точно! Сложнее обычно их остановить.

— Так что тут какие-то серьезные заморочки.

— Вот ведь как бывает: стоит встретить разностороннего человека с интеллектом выше среднего, с которым есть, о чем поговорить, так на тебе — побочный эффект! Нет в мире совершенства!

Мужчина зарождает в тебе новую жизнь, и она изменяет твое время и пространство, состав твоей крови, ритм твоего сердца. Время становится тягучим, как сосновая смола: один день — как неделя, один час — как вечность. Секундная стрелка тащится по циферблату, минутная умирает, часовая окаменела. Ты с усердием выполняешь все свои привычные дела, но все, что с головой увлекало еще недавно, теперь просто четки, которые ты перебираешь в ожидании его звонка.

— Привет, как дела? Какие новости?

— Соскучилась.

— Вечером встретимся? Ты сможешь приехать на набережную, как в тот раз?

Он не выпускает моей руки, мы сидим в баре, пьем вино и слушаем живую музыку.

— За то, чтобы в жизни был истинный смысл! — он поднимает бокал.

— А какой смысл — истинный?

— Я имею в виду, чтобы у нас была возможность заниматься действительно интересными делами, которые нас увлекают, чтобы было время все успеть.

— Отлично. Чин-чин!

Я рассказываю о любимых фильмах, о местах, где работала когда-то. Он говорит о прошлых отношениях, рассуждает о «безобразном сюжете», когда все кончается женскими слезами, а он чувствует себя негодяем. Зачем? Неблагодарная тема. Лучше всегда думать о будущем и наслаждаться настоящим. Он так часто возвращается к этому архетипу негодяя-мужчины, воспользовавшегося женской доверчивостью, что мне становится скучно. Изъезженная классика, Волк и Красная Шапочка. Причем здесь мы?

— А какой сюжет у нас?.

— У нас? — запинается он, — …пока никакого.

— Но нельзя сказать, что совсем нет никакого сюжета.

— Наш сюжет пока непонятен.

— Какой мне смысл встречаться с тобой еще? Ты рассказываешь мне тут зачем-то, как бросал девушек, как они страдали. Ты проецируешь это на меня?

— Ну, я тебе с самого начала сказал, что в октябре уезжаю надолго… Но ведь это же было честно, сказать сразу?

— Лично я бы не говорила. Если бы ничего не сложилось, то эта информация и не важна. А если бы получились ценные отношения, то…

— …то это не было бы препятствием?

— Именно. Это не было бы препятствием. Это препятствие только тогда, когда тебе безразлично. Поэтому это наша последняя встреча.

Он продолжает держать мою руку. Допиваем вино, теперь оно кажется кислым, незрелым. Как я пила его весь вечер? Форменная гадость! Больше не хочется смотреть ему в глаза. Я внимательно рассматриваю узор своей сумочки.

— Я только сейчас заметил, что сумка у тебя тоже с шахматным рисунком, как и плащ.

— Это клетка виши, не шахматы. Не знаю, почему, но называется виши.

— Теперь я знаю, что есть просто клетка и есть клетка виши. Вот видишь, как познавательно с тобой общаться.

— Действительно, и клетка виши, и Скулачев с теорией старения, и Ингмар Бергман. Весьма познавательно. А чему я научилась от тебя? «Среди женщин нет генетического разнообразия»?

Расплачиваемся, он провожает до остановки. Уже поздно, долго ждем автобус. Воздух почти не ощущается, как бывает только летними вечерами, которых осталось совсем немного. Я ощущаю жар его руки, которая по-прежнему сжимает мою. Если бы это хоть что-то значило! Но это не значит ровным счетом ничего.

— Так мы ни разу и не поцеловались, — говорит он.

— Да. Сейчас меня это вполне устраивает.

— Платонический роман.

— Выходит, что так.

— Может быть, напоследок?..

— Нет, теперь как раз не надо.

— Но мы все-таки хорошо провели время.

— Просто замечательно. Я рада нашему знакомству.

— У нас даже была маленькая, детская драма, когда ты уехала от меня в ночь, сказала: «Ты совсем ненормальный!» И даже хлопнула дверью.

— Вот видишь, есть, что вспомнить.

— Я так хотел прокатиться с тобой на велосипедах. Почему мы не можем покататься на велосипедах?

— Ты можешь. С любой другой девушкой. Если тебе надо нескучно провести время до отъезда, есть масса возможностей. Да, и тебе не обязательно ждать со мной автобуса. Езжай домой, уже поздно, я доберусь сама.

— Нехорошо отпускать девушку в ночь одну.

— Я тысячу раз уезжала отсюда одна. Не беспокойся.

— Но это наша Последняя Встреча.

— Да, но необязательно обставлять ее таким пафосом.

Он все еще держит меня за руку.

— Ты очень со мной строго. Я этого не заслужил. Что я такого сделал, что ты меня теперь гонишь? У меня к тебе намного больше теплоты, чем у тебя ко мне.

Пожимаю плечами.

— Мне нравится строгость.

Я хотела его, волновалась, радовалась, но теперь прощаюсь навсегда. Это как придушить саму себя шарфом. Все идет не так, как я хочу, но я справляюсь отлично. Приходит автобус, я уезжаю.

— Пока.

— Пока.


                                  Реквием

Раньше можно было позвать плакальщиц. Мне эта древняя, давно умершая традиция представлялась чрезвычайно удобной в 3:47 ночи, когда я проснулась с комом в горле, но не могла разрыдаться. Здравый смысл — как тугая пробка в бутылке шампанского, для верности прикрученная к горлышку проволокой. Я понимала, что слезы не придут ни сегодня, ни завтра, продолжат душить меня изнутри. А вопленицы могли бы оплакать со мной моего покойника, выть и причитать, тем самым провозглашая мое право на горе и слезы, ведь сама я себе сейчас в этом праве строго отказываю. Не знаю, вникали ли те деревенские плакальщицы в подробности смерти того, по ком выли? Что, если хозяйка дома и есть убийца? Это имело для них значение, или они без лишних вопросов отыграли бы свою партию за достойное вознаграждение? Такой холодный профессионализм выглядит для меня сейчас верхом гуманизма. Если ты одна, в душе звучит настоящий реквием, он гонит прочь сон, и остро необходимо со всей отдачей оплакать смерть, чьей бы она ни была, иногда в этом нужна помощь. Люди всегда легче справляются в критические моменты сообща, именно поэтому втройне тяжело, если повод для слез такой, о котором не сразу решишься поведать.

«Ты, Ева, будешь рожать в муках», — обещал Бог не в самый радужный момент своих отношений с человеком, и не соврал. Но он умолчал о главном: «В еще больших муках ты будешь своими руками убивать в себе зародившуюся жизнь».

Иногда жизнь бывает так некстати. Задумано как радость, но оборачивается настоящей болезнью. Бессонница, рассеянность, тремор конечностей, пересоленный суп, выскальзывающие из рук чашки… Я до сих пор помню вкус и запах вина изабелла, который мои рецепторы воспринимали с трехкратной силой в тот вечер, когда я поняла: что-то со мной не так. А потом эта жуткая тошнота. Меня просто выворачивало наизнанку, приходилось выскакивать из автобуса задолго до моей остановки. Мне было восемнадцать, я только что поступила в университет, я даже не раздумывала о судьбе новой жизни, которая из-за нашей досадной неосторожности во мне возникла и с каждым днем все увереннее оккупировала мое тело, меняя его на свой лад. Это именно то, чего боялись родственники, когда я ушла к нему жить. «Она на первом курсе, не дай бог бросит учебу!» Конечно, нет. Я лучше убью в себе жизнь, и никому не скажу. Есть то, что всем кажется важным, об этом можно говорить; и есть то, что важно только тебе и о чем ты тысячу лет молчишь, но иногда мечтаешь о парочке голосистых плакальщиц и дюжине носовых платков.

Я сходила к врачу и еле дождалась назначенного для операции дня. Строгая секретность мероприятия делала сложным даже такие простые приготовления, как простыня и тапочки. Где я возьму простыню, которую придется запачкать кровью и потом выбросить? Не просить же у его мамы? У нее каждая тряпка под учетом. Она уже и так пару раз удивлялась моей бледности: «Ты не заболела?». Переутомилась, наверно, готовлюсь к сессии по ночам. В назначенный день он все еще не нашел обещанных денег. Не бог весть какая сумма, но все же раз в десять больше нашей стандартной стипендии. Я прибежала в клинику в слезах. «У меня нет денег, но я принесу потом. Обещаю! Только, пожалуйста, сделайте мне аборт сейчас! Я не могу больше так жить, мне плохо, меня постоянно тошнит, я не могу ничего делать, не могу есть, не могу учиться, у меня сессия… Я принесу деньги в ближайшие несколько дней. Пожалуйста!»

Они поняли, что я не собираюсь уходить. Им было меня жалко. Сейчас, через много лет, я представляю, как дико все это выглядело: девушка в коммерческой клинике умоляет обслужить ее бесплатно, и врачи соглашаются. Что ими двигало? Не было никаких гарантий, что я в итоге оплачу услугу. Или мое отчаяние было так очевидно и так душераздирающе? «У тебя нет даже пеленки? А тапочки? Ох, ну что с тобой делать, проходи. Сходи в туалет, переоденься вот в это и проходи в операционную».

Это непросто — вырвать из себя зародившуюся жизнь, радостно вступающую в свои права. Две крошечные клетки обменялись друг с другом памятью о предках, отпраздновали встречу многократным делением, занялись планированием и строительством, выбрав меня в качестве вселенной для обитания. Жизнь начинается под аккомпанемент допаминов и эндорфинов, а искореняется с жуткой болью. Я чувствовала все сквозь наркоз: словно тебя всасывает огромный, эластичный тоннель, мнет, растягивает, переворачивает в своей разноцветной, флуоресцентной утробе, приглушенно шумя, как пылесос. Я потеряла привычные очертания, у меня нет ни рук, ни ног, ни головы — только сознание, попавшее в бесконечную кишку, в страшную субстанцию, аналога которой не было в старом мире. У меня больше нет тела, а только кошмарные сны в том месте, где оно было раньше, обрывки чьих-то фраз, неразличимых голосов, меня мутит, как в самолете при турбулентности, кидает, разрывает, сжимает, накрывает новой и новой адской волной.

А потом мне положили лед на живот и сказали: «Не плачь, все уже кончилось». И только тогда я почувствовала, что все лицо в слезах — я рыдаю в голос, и продолжала рыдать, потому что я была выпотрошенной холодной рыбой на прилавке веселой ярмарки.

Я никогда не оплакивала тебя, мое жестоко убитое дитя, я не звала плакальщиц, не заказывала венка, не ходила на могилу, ее и нет у тебя. Принято считать, что такие, как ты, не стоят ни слез, ни ритуалов, ни сожалений. Это ошибки, недоглядки, досадные недоразумения, не больше, чем затяжка на свитере, спущенная петелька, которую можно просто заправить наизнанку, скрыть от посторонних глаз. Все с виду отлично, свитер цел, я хорошо выгляжу, мне делают комплименты.

Мужчина зарождает в женщине новую жизнь, а потом с ней приходится что-то делать.

Когда после долгой зимы земля оттаивает и пробивается живой стебель, дикий, сильный, несмотря на внешнюю хрупкость, порой даже сквозь асфальт, невольно радуешься торжеству жизни. Обидно вырвать молодой побег и закатать полянку в бетон, но никто не льет слезы над такими мелочами. Кто плачет над невылупившимся птенцом, выкинутым эмбрионом, затоптанным цветком, головастиками в пересохшей луже? Разве что дети с их наивностью способны устраивать похороны синицам и шмелям, наделяя их смерть трагической важностью.

Никто не горюет по движению души, которое случилось некстати, которое нужно заставить замолчать.

В мире есть дела поважнее.

В августе уже пахнет осенью. Осень намного честнее лета. Холод внутри и холод снаружи удачно синхронизируются, устраняют все противоречия.

Это непросто — вырвать из себя зародившуюся жизнь, радостно вступающую в свои права. Два человека встретились в огромном мире, где закономерности так сложны и непостижимы уму, что их проще считать случайностями. Обменялись историями, пережитыми и услышанными, отпраздновали встречу многократным «Привет, как дела? Сегодня увидимся?». Жизнеутверждающее, светлое чувство выбрало меня в качестве вселенной для обитания и занялось строительством и планированием.

Жизнь начинается под аккомпанемент дофаминов и эндорфинов, а искореняется с жуткой болью. Я чувствую все сквозь наркоз поклонения рациональности и практичности. Здравый смысл — как тугая пробка в бутылке шампанского, для верности прикрученная к горлышку проволокой. Я понимаю, что слезы не придут ни сегодня, ни завтра, продолжат душить меня изнутри.

Я приложу к голове лед и скажу себе: «Не плачь, все уже кончилось». И только тогда я почувствую, что все лицо в слезах — я рыдаю в голос, и продолжу рыдать, потому что я выпотрошенная холодная рыба на прилавке веселой ярмарки.


                                         * * *

— Привет. Как дела?

— Нормально, спасибо. Ты как?

— Ездил забирать машину, такая погода приятная. Могли бы погулять.

— Я серьезно про больше не встречаться. Увлекательный аттракцион, но пора слезать.

— Ну, встретимся в другой день. Может быть, завтра вечером?

— Если мне не изменяет память, мы решили, что смысла нет.

— Ну что это за театрализация! Мы уже встали на этот скользкий путь.

— Я гордый орел, я не люблю невзаимность.

— У меня небольшая операция завтра утром на зубах, поэтому целоваться снова не будем: там кровища, наверное, будет, впрочем, я не знаю точно. И потом, взаимность — понятие растяжимое.

— Не настолько растяжимое, чтобы так быстро отказываться от волевых решений.

— Я не принимал никаких решений.

— Я приняла.

— Эпизод 2: после долгой разлуки главные герои снова встречаются. Так что все прекрасно.

— С чего бы? Нет мотива. Сценарий не доработан, не принимается в печать.

— Расстроенный автор в поисках вдохновения отправляется на свидание с первым встречным, и, о боже, им оказывается снова он.

— Автор не имеет привычки ходить на свидания абы с кем. Он затворник и домосед.

— Но не без авантюрной жилки. Не упрямься, три дня достаточно долгий перерыв, чтобы считать, что последняя встреча была последней, а новая первой.


Как-то несколько лет назад стояла экстремальная жара, все лето пылали лесные пожары, горели торфяники, и было негде спастись от дыма. Он проникал сквозь закрытые окна в душную комнату, где, казалось, окончательно иссяк кислород, на улице — разъедал глаза. Точно, как тот дым, грусть просачивалась сейчас сквозь плотные заграждения ежедневных занятий, и я понимала, что невыносимо скучаю. Я работала, в перерывах занималась домом, читала. Это передний план, а на заднем я переживала утрату. Спроси меня, как дела, я бы ответила: «А что тут может быть хорошего?» — даже не стала бы следовать этикету, бодриться. Нет, не нормально, нет, не отлично. Была у меня радость и нет. Не бог весть какая радость, конечно: нескончаемые рассуждения о бренности и тщете на фоне прогулок за ручку по городу, но все же…

Терпение как резина: думаешь, может растягиваться до бесконечности, но в итоге канат неожиданно лопается, и весь непосильный душевный труд сведен на нет.

— Привет, как дела?

— Нормально. Ты как?

— Да чо мне, кабану!

— Ну и слава богу.

— У тебя что нового?

— Мне сегодня приснился про тебя сон. Я пришла в гости к своей тете, там было много гостей и среди них человек со львом. Это очень опасно — лев в соседней комнате, очень тревожно. Он всегда приходит со львом, что меня жутко возмущает. Я высказала им там все, что думаю по этому поводу, мол, пусть мужик со львом проваливает и больше не приходит. Но никто мои слова всерьез не принял, и я пошла к тебе жаловаться. Мы были в какой-то старой советской комнате, где на стене висел ковер. Этот ковер мы использовали как суперсовременный экран, на который можно было выводить текстом свои мысли, прямо из головы — напрямую на ковер, без лишних телодвижений. Но в мыслях этих ничего позитивного не было: я не помню детали, но помню ощущение. Так мы и общались. А потом гуляли по свалкам за гаражами, и это был привычный для нас пейзаж, то есть мы не ожидали других ландшафтов. Сон мерзкий.

— Вообще это немножко оруэловская атмосфера: видео-ковер — это что-то вроде телекрана из книжки. Что читаем, то и снится. Ты работаешь сегодня вечером? Я приеду.

— Хочешь спасти меня от льва?

— Хочу тебя. Обнять.

— Я буду очень рада тебя увидеть. Если уж быть откровенной.

— Я тоже скучал.

После того, как мы условились о встрече, ко мне пришло ощущение, что это правильно, и все теперь будет хорошо. Сизиф больше не катит на гору камень, проклятье снято.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 400
печатная A5
от 576