электронная
180
печатная A5
368
18+
Соль.

Бесплатный фрагмент - Соль.

Рассказы

Объем:
136 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-3647-6
электронная
от 180
печатная A5
от 368

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Сохранены орфография и пунктуация автора. В тексте используется ненормативная лексика.


© Игорь Шерстнёв, текст, 2004—2011.

i.am.thereah@gmail.com

Два предисловия и три спасибо

Предисловие 2015


В этот сборник включены рассказы, написанные мной в период с 2004-го по 2011-й годы. Это было славное время, которое я провёл в компании славных людей. Они вдохновляли меня тогда, многие из них — вдохновляют и сейчас.


Сюда сознательно не вошли несколько историй, написанных для романа «Братья Раманаускэй». Остальное ранее публиковалось в различных местах и получило свою порцию признания. Лучшее я отобрал для этого сборника. Первой по хронологии является история под названием Котовский, она была написана мной одним летним днём 2004-го года, последней — Грудь, завершённая в октябре 2011-го.


Спасибо — diary.ru, Хлопову и Владу. Без вас многого бы не случилось.


Предисловие 2004


Приступая к этому сочинению, я напился как свинья.

Джаз

1

Огромное облако, имевшее очертания Южной Америки, двигалось над городом. По проулку летели синтетические пакеты, облипая ноги прохожих и морды собак. Собаки недовольно мотали головами и рычали.

Рядом клали асфальт. От него волной шел плотный жар. От этого жара плавились стрелки часов и стекали под ноги. Тротуары были залиты металлом. Возле лотка с газированной водой образовалась очередь. Мужчины в расстегнутых рубахах и женщины в сланцах. Кружили в воздухе пакеты. Очередь двигалась медленно. Подошел и стал в конец молодой человек. В желтых парусиновых штанах он был похож на вопросительный знак. Мотая головой, юноша взял стакан сельтерской и, отойдя в сторону, залпом выпил. Струйка воды, стекшая по уголку рта, оставила на его лице блестящую дорожку.

— Морока, — сказал подошедший следом за молодым человеком старичок. Один ноготь у него был особенно огромен, отвратительно желт. — Давненько не было такой жары. Слыхали, что делается?

Молодой человек слышал. Город был взволнован новостью — вчера на Старослободской зарезали нищего. Глаза у него были мутного, пивного цвета.

— Как думаете, пищевики? — спросил дед. Молодой человек не ответил.

Ноготь старика привлекал его внимание все больше. Для чего ему такой, как у ворона. Облезлый ворон с желтым ногтем. Молодой человек глянул на старика, разыскивая бельмо. Тот продолжал.

— Пищевики, точно тебе говорю. Совсем разбушевались. Силу свою показывают. Скоро решительный матч.

— Да, в воскресенье, — досадливо подтвердил молодой человек.

— В Васильевском парке. В четырнадцать ноль-ноль. При любой погоде. Вы приходите, юноша.

Отчего же нет бельма. Оно было бы даже… к лицу.

— Нет, я к футболу равнодушен, — рассеянно ответил молодой человек и отошел.

Имя его было Сева.

Он направился в парк. Розоватая тротуарная плитка скрипела под ногами. Усевшись в тени, Сева прикрылся газетой. Как назло попался спортивный раздел. Успехи норвежских лыжников. Финские военизированные стрелки победили в международных соревнованиях. Канадские мастера шайбы и клюшки подрались во втором периоде товарищеского матча. В конце петитом сообщалось о воскресном матче. Стоило пожалеть, что никакого отношения не имеешь к этим соревнованиям. На занятиях по физической культуре в школе Сева никогда не стоял во главе шеренги. Владик Комаров стоял. И где он теперь? Кандидат в мастера! Костя Пономарев — представляет завод на престижных областных состязаниях. Щуплый Виталик Новгородцев громит дворец пионеров в шахматы. Но Севе не было дела. Он отложил газетку в сторону и задремал.

Когда Сева очнулся, солнце садилось. Мимо прошла девушка в ситцевом платье. Сева поднялся и пошел за ней, привлеченный чем-то неясным. Из глубины парка доносились звуки музыки. Играли джаз, кажется, с трубой. Девушка повернула голову в ту сторону. Сева ощутил вдруг поднимающуюся откуда-то из желудка тошнотворную волну. Стало ясно, что незнакомка принадлежит к тому определенному сорту девушек, которые иногда оказываются и не девушками вовсе. Внезапная догадка окрасила происходящее в трагические сиреневые тона. Люди вокруг исчезли, Севу окружили какие-то страшилы. Под ситцевым платьем девушки ниже резиновой полоски трусов явственно проступил уродливый отросток. Она села на скамейку. Ощущая неизбежное, Сева сел рядом. Девушка посмотрела на него, закрыла глаза, приложила руку ко лбу и засмеялась простым, прелестным смехом.

— Видите ли, — как-то неловко, сбоку, начал Сева. — Обычно я так не поступаю. Не понимаю, что на меня нашло. Эта жара плохо действует на меня. Я совсем не могу говорить. Меня Севой зовут. В воскресенье матч, вы знаете? Пищевик и Всеобуч. На Васильевском. Мне футбол неинтересен. Я в газете прочел. Вы меня слушаете? Вам, должно быть, совсем неинтересно.

— Нет, вы, кажется, славный.

— Что ж, это хорошо, что я вам нравлюсь. И вы мне нравитесь. Жарко сегодня. Я встретил чудного старичка. Знаете, с таким ногтем. Желтым, закостенелым. Как у По, неверморрр… Он мне рассказывал про нищего. Жуткая, нелепая история.

Быстро темнело. Зажигались фонари. Шипел газ. Девушка опять приложила руку ко лбу. Сева коснулся ее колена и снова ощутил, как желудок откликается на сообщение нервных окончаний. Это было невыносимо.

— Пойдемте… — пробормотал он.

— Куда?

— Куда-нибудь. Туда. — Сева неопределенно мотнул головой в сторону музыки. ― Какая разница.

— Зачем?

Сева промолчал. Музыка усилилась, навалившись на них всей своей синкопированной тяжестью.

— Делайте что хотите, — наконец сказала девушка.

Помедлив, Сева подал руку, и они сошли со скамейки на зеленую траву. Насекомые пели от непереносимой любви друг к другу. На пути росли хорошие, густые кусты.

2

Назавтра Сева бузит в кабаке. Это кабак нижайшего пошиба — даже не кабак, а так, наливайка — из тех, где пить приходится стоя, где столы вытираются липкой тряпкой (или, что вероятнее, не вытираются вовсе), а под ногами насыпаны опилки, сметаемые в конце дня. Компания подбирается соответствующая — все сплошь пьяненькие, грязные мужички с пузырями на коленках и заросшими унылыми физиономиями. Они берут по чекушке, мятые пирожки с картошкой, опрокидывают, долго стоят.

Сева свой здесь. Когда он входит, его хлопают по плечу. Всеобщим клоуном влезает он на стол. В руках блестит полный стакан. Начинается представление. Примерившись, Сева седлает любимого конька и гарцует, закладывая изящные виражи, достойные Буденного. Когда заканчивается вдохновение, Сева требовательно протягивает руку в зрительный зал. Мужички, ропща, подливают. Речь Севы продолжает струиться, словно моча энуретика. Зал он держит бесподобно.

— Я жрал ее. Я жрал ее губы липкие, и глаза; […] Я был богом, и я парил вокруг, отрывая куски от нее зубами. Шел дождь, садилось солнце, падал снег, ее тело блестело под светом фонарей. Густые испарения шли от травы. Рыча, я таскал ее по частям под корни деревьев. Приходили собаки, я отгонял их, защищая свое. Она лежала, бесстыже, непривлекательно. Я скакал вокруг, выбрасывал коленца и выл. Я жрал ее; грыз кости, высасывая оттуда мозг. Она следила за мной, ее глаза вращались. Я сжимал ее в объятиях. Глазные белки покраснели, забил хвост. Торжество наполнило мою грудь. Она вся дрожала, как будто сквозь тело ее пустили напряжение. Взялась корочкой кожа. Трава вокруг пожухла, желтый лист упал с дерева. Рот отрыгнул крик. Я схватил его, словно самую большую драгоценность, и тут же проглотил. По всей вселенной гремели взрывы новых звезд. Падало и тут же всходило солнце. Луна отплясывала камаринскую. Оркестр принялся наяривать со страшной силой, так что от звука портилось вино в подвалах. Я не выдержал. Джазу, завопил я со всей мочи, джазу, джазу!

Ручьем льется пот с Севы. Он похож на чрезмерно увлеченного врача. Выкипяченным ножом вскрывает свою память, чтобы извлечь воспоминания. Однако обнаженный внутренний мир так увлекает, что Сева забывается и вырезает все подряд. Опустошенная память выглядит как скомканная авоська. Затихает музыка, в воздухе остается висеть лишь едва слышимое медное дрожание тарелки. Сева приходит в себя, недоуменно озираясь. Физиономии вокруг одобрительно гудят. Слышатся хлопки — это днища стаканов бьются о столы. Сева пытается спуститься с поверхности импровизированного манежа, однако попадает ботинком в тарелку с закуской. Летят ввысь пирожки, Сева валится на пол и засыпает.

3

Пьяного Севу вынесли на улицу и бросили в переулке. Он привалился к стене, подгреб под голову кучу мусора и так проспал до утренних дворников. По их шарканью он поднялся и пошел куда-то неопределенно, сверх означенных пределов, кутаясь в грязный пиджак. В голову ему втемяшился адрес. Адрес незнакомый, но невероятно привлекательный в своей почтовой выразительности. По случаю утра заводы были еще закрыты. Сева шел, оставляя их блестящие корпуса по левую сторону. Вступала медленно гитара. Навстречу попадалась все незнакомая местность. Кажется, раньше здесь была площадка для аэропланов, они летали отсюда в европы и прочие отдаленные земли, однако же теперь все было огорожено заборами, за которыми бесновались псы. Их приходилось опасаться. Известно, что собаки недолюбливают пьяных.

Короткого маршрута к адресу Сева не знал. Приходилось идти от одного знакомого места до другого с тем, чтобы, выйдя к третьему, спросить у трамвайного кондуктора верное направление. Наконец Сева вышел к нужному перекрестку. Он остановился. Огладил рукой вихры. Дом пять ментором возвышался над прочими номерами. Сева вошел в парадное.

Ему открыла сухонькая старушка в черном. Ничего не говоря, она скрылась в глубоком коридоре. Сева постоял, озираясь, потом, не снимая обуви, последовал за ней. Узкие бока коридора были обвешаны колготами с луком и плетеными корзинками. Выводил он в большую светлую комнату с синими полосатыми гардинами. Посреди комнаты стоял лоток с газированной водой и очередью. Сева стал в конец. Пузырились в окнах занавески. Жар стекал с них, и от этого намокали ноги в ботинках. Мучимый жаждой, Сева взял стакан сельтерской и отошел в сторону.

— Настоящая морока, — сказал подошедший вслед за ним старичок. Сева обернулся и вздрогнул.

Один ноготь у деда был особенно огромен (отвратительно желт!).

— Проиграли пищевики-то. Разгромным счетом, четыре супротив одного. Перейдя на чужую половину поля считанные разы. Чего же вас-то не было, юноша? Зрелище было знатное. — С этим словами дед подмигнул. На левом глазу у него красовалось свежевылупившееся бельмо.

Чувствуя отвратительную слабость, Сева наклонился и его вырвало. Среди полупереваренных пирожков с картошкой, сохранивших свой помятый вид, лежала вчерашняя спортивная газета, кусок ситцевой ткани, черное птичье перо и джазовая труба.

Фабрика

Собаки ушли первыми, как-то совсем неожиданно и все сразу. Толстый всегда думал, что предчувствовать беду в большей степени способны кошки, но тут, видимо, произошло что-то другое. И наутро, когда Толстый обходил территорию, собак уже не было.

Не было их ни в цехе номер один, ни в цехе номер два, ни возле гаражей, где они любили валяться на солнце, грея брюхо и как-то развлекаясь, ни у дальних складов. Собак не было совсем.

Толстый тихонько свистнул. Обычно на свист прибегала вислоухая, терлась у руки, выпрашивая подачку, а за ней переваливаясь, как бегемот на прогулке, толкался барбос. Толстый подождал немного. Свист быстро заглох в утреннем тумане, а вислоухой всё не было. Тут-то Толстого и осенило, что собаки ушли.

Он не строил иллюзий. Он знал, что рано или поздно это случится, да что там говорить, все к этому и шло, но он надеялся протянуть еще немного, хотя бы неделю или две, он даже кормить собак стал лучше, бросая им сочные хрящи из супа, и даже иногда мясо. Но собаки всё- таки ушли. Это значило, что скоро совсем всё.

Было часов семь, когда туман стал рассеиваться. Толстый достал из кармана кусок хлеба и принялся за завтрак, аккуратно откусывая хлеб над ладонью, чтобы и крошки потом доесть.

Без собак было плохо. Даже не столько страшно, сколько пусто. Пусто — это значит до самых дальних складов, до зарослей крапивы и боярышника никого. Ни единой живой души кроме него. Пусто — это значит громада первого рабочего цеха и гулкая тишина второго, недостроенного, из красного кирпича, теперь принадлежит единственно ему, и что никого больше нет.

Что-то брякнуло у гаражей.

Сердце ёкнуло: Толстый поднял голову, втайне надеясь, что это вернулись собаки, но там никого не было. Толстый доел хлеб, ссыпал в рот крошки и, вытирая руки о штаны, пошел проверить. Всё было в порядке.

От собак, которые лежали тут, в опиле остались округлые вмятины, словно колесом проехали. И от этого стало как-то совсем грустно и тоскливо, и слезы подступили к глазам. Толстый шмыгнул носом и пошел к себе, варить суп.

Обычно в это время, после первого обхода, когда он только успевал поставить суп, шла смена. Тогда Толстый неприметно стоял за створкой больших облупившихся зеленых ворот и смотрел, смотрел, смотрел. Они шли тяжелым шагом, словно и не отдохнувшие совсем за короткую ночь, по двое по трое, закуривая «Беломор» (они курили здесь только «Беломор», а кто приходил из новичков — тот тоже начинал его курить, или переходил на него) и сплевывая тягучую утреннюю слюну. Они и лицом уже стали походить друг на друга — серые, с тяжелыми надбровными дугами, плохо выбритые, глаз не видать совсем.

Толстый жалел их, но в то же время и гордился ими и любил их, потому что без них не было бы и его, и от всего этого ему было как-то мерзко и противно временами, особенно по ночам, но ничего, решительно ничего сделать было нельзя.

Он подкладывал им временами в раздевалку и мясо, и конфеты, когда получше было, и они изумлялись и удивлялись, и вот тогда он чувствовал себя нужным и понимал, что живет. Но это бывало редко, куда как реже, чем ему хотелось бы, но он старался и экономил на себе, потому как по-другому было совсем нельзя.

По ночам он снова приходил в раздевалку, вдыхал густой застоялый, какой-то ржавый даже, запах пота, аккуратно развешивал промасленные спецовки по вешалкам, доставал из разбитых ботинок (обувь все приносили из дома, уже негодную) носки и сушил их в батарее, чтобы хоть так помочь им.

В цехе чистоту наводили они сами, за этим строго следил мастер и наказывал даже, потому тут работы было совсем немного. Потом стали строить второй цех и возили большими грузовиками кирпич, поставили бытовки и стали заливать фундамент. Цех обещал быть совсем большим, куда как больше первого, и это значит, работы стало бы совсем невпроворот, но когда подняли стены, неожиданно всё встало. В трещинах проросла сначала трава, потом поднялись робкие кусты, а вскоре выросли молодые березки, как раз на веники.

Теперь-то Толстый понимал, что это было начало конца, и уже тогда витал тоскливый и безнадежный дух, но верить тогда в это совсем не хотелось, думалось, что всё будет и остановка только временная. Потом убрали ночную смену. Толстый вздрогнул и проснулся однажды — от неожиданной ночной тишины, и собаки переругивались от скуки. А потом сократили и дневную, и вскоре совсем убрали ее. И тогда стало тихо. Почти как сейчас, только собаки еще были.

Толстый перестал спать по ночам, ворочался, смотрел на часы и думал, куда всё уходит. Его окружали воспоминания, они кружили у него перед глазами, и хотелось пойти к собакам, обнять их и выть вместе с ними.

Обходы превратились в формальность, даже ночные, потому что тащить было нечего, и порядок наводить стало неловко даже, но он всё равно делал это, потому что ничего другого не умел.

Ему чудились голоса и тяжелые шаги. Он слышал, как в цехах звенит сталь и работают краны, и не раз он вскакивал и бежал куда-то, ему мерещилось, что он опять забыл высушить носки. И вот теперь ушли собаки.

Толстый стоял, помешивал суп, пробовал его, дуя на ложку, и понимал, что вот сейчас-то уж придется уйти и ему, оставаться более совсем незачем, и он сделал всё что мог, даже больше, чем от него требовалось. Но уходить не хотелось всё равно, он привык тут, и даже, кажется, был готов умереть.

Суп был готов, Толстый сел на табуретку и заплакал, а на душе было мерзко и противно, и он знал, что завтра соберет вещи и уйдет, потому что эту пустоту терпеть мочи нет никакой.

Домовой всегда уходит последним.

Болезнь Муаммара

«Силы коалиции нанесли авиаудар по родному городу Каддафи», «Британцы уничтожили военные склады Каддафи», «Турция присоединилась к операции против Каддафи» — Муаммар с сосредоточенным видом кликал одну за другой ссылки на Google News. Его немытые кудри тускло блестели в электрическом свете. Новостная волна накатывала одна за другой, оторваться было невозможно. Муаммар бен Мухаммед Абу Меньяр Абдель Салям бен Хамид аль-Каддафи, более известный как Братский лидер и руководитель первосентябрьской Великой революции Социалистической Народной Ливийской Арабской Джамахирии или Братский вождь и руководитель революции, серфил по сети за своим Макбуком уже который день. В отдельном окне была открыта страничка английской википедии со статьей про него самого. Периодически Муаммар вносил туда правки, сверяясь с текущей обстановкой в Ливии и мире. Он был зарегистрированным пользователем под ником CurlyKitty42, и имел серьезный вес в арабском разделе, слывя хорошим специалистом по толкованиям Корана и арабской порнографии XI века.

Сзади в очередной раз раздалось недовольное мычание.

Каддафи обернулся. В большой — в человеческий рост — китайской терракотовой вазе сидел его сын, засыпанный кокаином по горло. Муаммар посадил его туда, после того как тот дал интервью CNN, в котором назвал происходящее в стране «позитивными сдвигами». Теперь сын был на вечном позитиве, требовалось лишь поить его водой — а гурии и райские сады возникали сами. Муаммар взял детский поильничек в виде фаллоса, такой обычно использовали для дочерей, и дал сыну напиться. Лидер революции был милосерден.

«Гвардия девственниц за Каддафи до последнего».

Отличная новость. Муаммар довольно улыбнулся, поправляя темные очки. Даже здесь, в полумраке своего дворца, он не снимал их. Знали бы они, что молодая, физически крепкая девственница — это лучший охранник. К тому же самого Муаммара всегда привлекали мальчики, да и то до того момента, пока у него стоял. Заявление гвардии навело на одну мысль. Каддафи открыл в текстовом редакторе файл с тезисами будущей двух-трехчасовой речи по CNN и внес туда следующее: «Мы будем бороться до последней капли крови, до последней пули, до последней жены». Слово «жена» Каддафи выделил жирным шрифтом. Сзади захохотал сын, нюхнувший очередную дозу.

— Привет, папа.

Каддафи взглянул на вошедшего. Это был Саид, еще один сын и глава армии.

— Как дела?

— Американцы купились, папа. По нашим сведениям они готовятся к развертыванию наземной операции. — Сын говорил с воодушевлением.

— Отлично, просто отлично. Как думаешь, долго продлится веселье?

— У нас много русских ракет, папа. Хороших русских ракет. До настоящего времени бомбардировки не нанесли нам сколь либо серьезного урона. Пострадали лишь нанятые для маскарада среднеазиатские моджахеды, да пара наших супервайзеров на побережье.

— Население?

— Они готовы умереть за вас, вождь.

— Хорошо, Саид.

Голос Муаммара звучал буднично. Внезапно им овладело равнодушие. Блять, подумал он по-арабски. Некуда бежать. В воздухе запахло поражением.

Вся эта операция, все это восстание, протесты, оппозиция — все это было выдумано и затеяно Муаммаром только с одной целью. Чем занимается человек, сорок лет имеющий шесть миллионов верных подданных, зиллионы долларов на оффшорных счетах подставных фирм по всему свету, место в мировой десятке по запасам нефти?

Жестом руки Каддафи отослал сына. Жирный персидский кот, Падишах XIV, четырнадцатый кот за время пребывания Муаммара у власти, лениво подошел к хозяину, запрыгнул на стол и улегся прямо посреди клавиатуры ноутбука. Машинально Каддафи запустил руку в его шерстяное урчащее пузо. Стало немного лучше.

Большую часть времени своего пребывания у руля, Муаммар был сосредоточен на одном единственном виде борьбы. Борьбы со смертельной неизлечимой болезнью, против которой были бессильны сотни и миллионы нефти, долларов и девственниц. Борьбы, в которой он терпел поражение за поражением.

Он боролся со скукой.

Месячные

Месячные пришли по расписанию. Сестра Евдокия, насельница второго года, заперлась в келье и достала початую пачку прокладок: настоятель не одобрял тампоны. Задрав подол, Евдокия замерла — из нее сочилась не кровь, но кровь. Кровь Христова, вино, бившее в голову запахом черного спелого винограда.

Чешка

В начале сентября в классе появилась новенькая. Ее привела за руку мама, передала учительнице и ушла. Девочка осталась стоять перед доской, неловко переминаясь с ноги на ногу и чувствуя на себе внимание всего класса. На ней были красные колготки и неуклюжие черные туфли, забрызганные грязью. Портфель за спиной был такой большой, что, казалось, туда поместится она сама. Светлые волосы были собраны сзади в пучок, отчего шея выглядела тонкой.

— Как тебя зовут? — спросила учительница.

— Настя.

— А фамилия?

— Плотникова.

— Пятый «б», внимание! У нас новая ученица — Настя Плотникова, — объявила классная и добавила, обращаясь уже к новенькой: — Садись с Костюхиным. Второй ряд, третья парта.

Денис Костюхин тут же заныл. Весь прошлый год он занимал парту один, после того как Ленку Смирнову перевели в школу для умных. Пытался, правда, к нему подсесть Колька Ситченко, но Денис дал ему в лоб, и Колька ушел обратно.

На первом уроке Костюхин присматривался к своей соседке, прикидывая чего можно от нее ожидать. Плотникова обладала внешними признаками тихони-отличницы, с высоким, гидроцефальным, лбом, бледными куриными ладонями и аккуратным платьем. Робко заняв свой стул, она достала из портфеля две новые тетрадки: одну в клетку, другую в линейку, — и большой зеленый пластмассовый пенал. В пенале лежали две одинаковых ручки с синими колпачками, а в отделении по соседству — заточенный карандаш. Венчала все большая белая стирательная резинка.

Вскоре Костюхин выяснил, что Плотникова имела противную привычку морщить лоб и тереть себе ухо, когда думала. Ее лицо при этом обретало некрасивое выражение, словно она споткнулась и вот-вот упадет. Пока все подписывали тетради, Костюхин открыл свою на последней странице и принялся рисовать черные самолеты. От этого занятия он не отрывался до самого звонка.

На перемене Плотникова осталась на своем месте. Она сидела, озираясь, боясь подняться и пойти куда-нибудь. Ей не хотелось нарушить порядок, которого она еще не знала. Среди всеобщего шума ей было не по себе, она вертела головой, стараясь поскорее угадать, как себя нужно вести.

Костюхин сорвался с места при первых же звуках звонка. Он заложил широкий круг по кабинету, растопырив руки, и вылетел в коридор. За ним побежали двое или трое, движимые каким-то безотчетным чувством. Однако скоро Денис вернулся в класс. Он шел уже развязным шагом, заложив руки в карманы, словно большой.

Обогнув второй ряд, он сел напротив Плотниковой и долго, пристально разглядывал ее лицо. Она не смотрела на него, замерев и ожидая, что будет дальше. Костюхин высунул язык, коснулся им кончика носа и спросил:

— Можешь так?

Минуту она решалась, а потом попробовала. Костюхин тут же схватил показавшийся язык и больно сжал. На глазах Плотниковой выступили слезы, она вскочила и побежала в туалет, чтобы смыть резкий соленый вкус, оставшийся после чужого прикосновения. Костюхин заржал, а к концу десятиминутной перемены, все уже знали, что перед тем, как разыграть новенькую, он зашел в сортир и поссал себе на пальцы.

На следующем уроке объявили расписание на четверть. Каждый день было по шесть уроков, иногда парных — две математики подряд, но чаще совсем разных. Елена Николаевна, классная руководительница, предложила носить учебники пополам с соседом по парте, чтобы было не так тяжело. Костюхин толкнул свою соседку в бок и объявил, что ничего носить он не будет.


На второй день выяснилось, что Плотникова была чистюлей. Паста в ручке постоянно марала страницу. Плотникова доставала из портфеля лист рыхлой бумаги и аккуратно промокала страницу с кляксой. На перемене она уносила ворох скомканных промокашек в мусорную корзину. Костюхин с брезгливостью наблюдал за ней. Сам он по-прежнему рисовал самолеты, оставляющие после себя густые клубы жирного дыма.

После второго урока к Насте подошла Лена Чебышева.

— Привет, — поздоровалась она.

— Привет.

— Ты как сюда попала?

— Куда?

— Ну, к нам.

— Мама сказала, что некоторое время мне нужно походить в эту школу.

— А что ты натворила?

— В смысле?

— Ну, Костюхин, к примеру, урод. Он второй год в пятом классе. Знаешь, что он поссал себе на пальцы, перед тем как схватить тебя за язык?

— Нет.

Настя отвечала, не поднимая головы.

— Это кто тут урод, Чебышева? — грозно спросил подошедший Костюхин.

— Ты.

— А по роже?

— Отвали, Костюхин.

— Сама вали, Ленка на губах засохла пенка.

Пацаны заржали, Чебышева, оттолкнув Дениса, пошла на свое место.

После третьего урока на большой перемене был обед. Пятый «б» в полном составе отправился в столовую. Толстый Славик Котиков сразу занял очередь в буфет, а остальные расселись за столы, на которых был расставлен компот. Дежурные уже тащили первое — борщ с большим количеством капусты. Его почти никто не ел. Второе — размазанную по тарелку ложку пюре и котлету — смели почти всё. Костюхин закончил одним из первых и принялся, пританцовывая, ходить вокруг столов, чтобы стянуть у кого-нибудь лишнюю котлетку.

Котиков, только отстоявший очередь в буфет и тащивший оттуда целую тарелку слоеных пирожков, пал первой жертвой. Вернувшись, он обнаружил, что его котлета пропала. Костюхин не отпирался и предложил тут же вернуть похищенное, театрально засовывая два пальца в рот. Славик поморщился и, прижимая к себе одной рукой тарелку с пирожками, стал не спеша и основательно хлебать борщ.

Костюхин продолжил было приставать к нему, что, мол, награбленным нужно делиться, но тут его внимание привлекла Плотникова, которая встала со своего места и пошла к раздаче, чтобы взять себе еще хлеба. Котлету она уже начала есть, нетронутым оставался только компот. Костюхин подскочил и, не раздумывая, плюнул ей в стакан. После чего сел за соседний стол и стал наблюдать за тем, что будет дальше.

Настя вернулась на свое место и доела котлету. Котлета ей не понравилась. Поэтому она взяла компот, чтобы запить ее прогорклый вкус. Не чувствуя, что все взгляды в этот момент обращены на нее, она залпом выпила весь стакан. Костюхин смотрел широко раскрытыми глазами.

— Плотникова, ты что, дура?

Она посмотрела на него.

— Я плюнул туда, — сказал он и заржал.

Ей стало дурно. Она наклонилась, и ее вырвало прямо на скамейку котлетой и красноватой борщовой жижей. Теперь уже смеялись все.


Больше с Настей никто не заговаривал. Пятый «б» в полном составе исключил Плотникову из своей жизни. На переменах она сидела на своем месте, не решаясь пойти куда-нибудь. Ее не трогали до урока хореографии, для которого требовалось принести сменную обувь. Весь класс пришел в кроссовках, только у Плотниковой были старые потертые чешки.

— Эй, только посмотрите — у Плотниковой чешки! — крикнул Ситченко, который первым заметил этот факт.

— Ха-ха-ха! Чешки!

— Чешки!

— Чешки!

Все повторяли одно и то же, на разный лад. Настя сидела на стуле до тех пор, пока в актовый зал не вошла учительница. Во время переклички, когда назвали фамилию Плотниковой, кто-то крикнул: «Чешка!», — и все заржали. Кличка прилипла намертво.

Вскоре случилась контрольная по математике. Костюхин, весь вечер перед ней игравший в контру, решить ничего не смог. Через двадцать минут он произнес свистящим шепотом, пихая соседку в плечо:

— Чешка, дай списать.

Настя сидела, делая вид, что ничего не произошло.

— Чешка!

Никакой реакции.

— Плотникова! — Это уже было сказано довольно громко, достаточно для того, чтобы услышала сидящая на своем месте математичка Белла Константиновна.

— Костюхин, не мешай соседке, — сказала она. — Используй свою голову, а не чужую.

— Я не мешаю, — буркнул Денис. Положение было катастрофическое. Требовались незамедлительные действия. Костюхин осторожно оторвал клочок от угла листка с задачами и написал: «Реши вторую». Сложив клочок пополам, он закинул его к Плотниковой. Она, не разворачивая, перекинула его обратно. Костюхин повторил попытку, сопроводив ее свистящим: «Ну чё ты». Тогда Плотникова неожиданно встала и заявила:

— Белла Константиновна, Костюхин мешает мне решать контрольную.

Все обернулись на нее. Меры были приняты немедленно. Денис был депортирован на первую парту прямо перед математичкой. Там он до конца урока возил ручкой по пустому листку, но так и не написал ни строчки.

Как только прозвенел звонок, и контрольные были сданы, Костюхин вернулся на свое место.

— Тебе конец, Чешка, — сказал он.

На следующий день Плотниковой устроили темную. Когда она вошла в класс, на голову ей набросили чью-то куртку и несколько раз сильно ударили в живот. Задыхаясь, она упала, и тогда с нее ножницами срезали большую часть платья: откромсали рукава, оставив их на плечах, а остальное разрезали на спине. Настя так и не увидела, кто это сделал. Когда Елена Николаевна вошла в класс, Чешка сидела на полу и плакала. В одних рукавах она была похожа на арлекина.


— Я хочу поговорить с вами, — сказала Елена Николаевна. — О Насте. Как классный руководитель.

Мама Плотниковой была вызвана звонком по телефону.

— Настя не рассказывает вам, что происходит?

— Нет, а в чем дело?

— Ну, вы же сами должны были заметить, Екатерина Владимировна. Уж платье-то…

— Настя сказала, что зацепилась за что-то.

— Зацепилась? Да так, что оторвались оба рукава?

— А что тогда?

— Да, не в платье дело. Видите ли, Настя, как это сказать, не совсем прижилась в классе.

— Не прижилась?

— Ее травят, Екатерина Владимировна.

— Настю? Кто?

— Одноклассники.

— Все сразу? Мальчики?

— Больше всех ее сосед по парте Денис Костюхин, но это не так важно. Нужно понять, почему это происходит.

— Что он делает с ней, этот Костюхин? Это он порвал ей платье?

— Он, и не только это. Вчера на уроке истории он при всех столкнул Настины учебники на пол и сказал, что стукачка сидеть с ним не будет.

— Стукачка? Я не понимаю.

— Я тоже не совсем понимаю, Екатерина Владимировна. Ваня Лисиков забрал ее куртку и бросил в унитаз в мужском туалете. Леша Комаров нарисовал неприличную картинку про нее на доске. Это травля, я не могу иначе это назвать.

— Но почему?

— Вот для этого-то я и пригласила вас, Екатерина Владимировна. Я тоже ничего не понимаю. Настя хорошая девочка, умная.

— В старой школе все было хорошо.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 368