электронная
40
18+
Собирай и властвуй

Бесплатный фрагмент - Собирай и властвуй

3т, или Хроники Разделённого мира. Том 1

Объем:
358 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-9695-1

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

[Симбиоз, подготовка] Пролог

[1]

Метки вспыхивали, расходились по внутренней поверхности обзорного купола концентрическими кругами, Аваллах наблюдал. Один раз в декаду ему разрешалось посетить верхний город, город людей. Иногда поднимался днём, иногда ночью, но больше любил всё же день. Обзорные купола, объединённые в сеть, располагались по всему городу, в наиболее оживлённых местах. Тот, в котором Аваллах находился сейчас, занимал центральную часть южной торговой площади, людское море охватывало со всех сторон. Увидеть Аваллаха не могли, разрушить купол тоже: внешний слой был зеркальным, от повреждений надежно защищало силовое поле. Лучи полуденного Игнифера, отражаясь от гладкой поверхности, играли на лицах людей: кто-то отворачивался, кто-то щурился, прикрывая глаза рукой, были даже такие, что улыбались Игниферу в ответ. Сам Аваллах органов чувств, подобных людским, не имел, мир большей частью воспринимал через астральные нити. Плотью его была лава Огненных гор, заключённая в кокон магнитного поля, на внешней поверхности лавы бурлил и клокотал родничок — самоё жизнь.

Особенно яркая метка указывает воровку, что одним ловким движением расщёлкнула и стянула с запястья заговорённый браслет. Хозяин браслета, пузатый и невысокий, хватает за руку, но девушка высвобождается, отскакивает, исчезает в толпе. Аваллах тянется к ней астральными нитями — коснулся, обвил; задор воровки обжигает, из серых нити в долю мгновения становятся ярко-жёлтыми. Другой пучок Аваллах направляет в сторону вопящего толстяка, гнев и отчаяние которого пылают багровым, с переходом в чёрное, третьим дотягивается до городских стражников, ауры которых переливаются бирюзовым и голубым.

Шесть узлов связывают астральное тело Аваллаха с остальными, в том числе и физическим. Энергия похищенных эмоций перетекает в энергию магнитного кокона, но дальше определенной черты заходить нельзя. Контроль вносит ограничения, ещё больше их вносит сама природа Аваллаха. Пока. Если предстоящий симбиоз пройдет удачно, он станет носителем новорождённой человеческой души, что в будущем позволит и самому обрести душу. Успех во многом зависит от состояния магнитного кокона, потому и приходится подчиняться строгому распорядку. Искажения силовой оболочки способны вызвать сбой симбиоза, а сбой симбиоза есть смерть окончательная и бесповоротная. Не родить Огненным горам тогда уже Аваллаха снова, не добавить в лаву частицу, благодаря которой та бурлит и клокочет…

В нижний город Аваллах вернулся, когда торговая площадь опустела, по периметру зажглись фонари. Долгий спуск по круглой в сечении шахте, какое-то неприятное чувство, скребущее изнутри. Будто, пока обкрадывал он, обокрали его самого, и потери значительно больше, чем прибыль. Внизу ждали големы — тоже из лавы, тоже в коконах магнитного поля, но без той судорожно бьющейся капли, что отличает живое от неживого. Подкатили скользящий шар (основное средство передвижения как по нижнему городу, так и по верхнему), запустили по руслу, стоило Аваллаху занять место внутри. Шар скользил, гнетущее чувство не отпускало — обернулось вокруг ещё одним коконом, давило, душило. В пору орать тем толстяком, разливая вокруг чёрное и багровое. Хотя толстяку было проще: он-то знал, что похищено, кто похитил.

Путь оканчивается у сферы контроля (размерами та могла бы поспорить с парой обзорных куполов, если составить их днищами). У основания сферы — панели пультов, место за главным занимает сам Ансей, опекун Аваллаха. Лавовое тело его имеет вид человеческой фигуры: округлая голова без лица, колонноподобные руки и ноги, огромный торс, охваченный не одним магнитным коконом, а двумя. Ансей — двуликий, Ансей достиг высшей ступени развития. Повезёт ли и Аваллаху стать в своё время таким же?

Выбраться из скользящего шара снова помогают големы, на этот раз механические. Аваллах чувствует, что боится сферы, очень боится. Что, если лишился чего-то важного, неотъемлемой частицы своего естества, и в симбиозе будет отказано? «Нет, невозможно, — думает он, — но больше никаких визитов наверх до самого выброса, никаких абсолютно!..»

— Ты подавлен, — от кокона к кокону протягивается астральная струна, звенящая голосом Ансея. — Что-то случилось?

— Нет… не уверен… не знаю… — ответы Аваллаха терзают астральную нить, лавовое тело вытянулось цилиндром.

— Хорошо, расскажешь после.

Перетекая по ребристой поверхности, Аваллах поднялся в контрольный отсек, големы захлопнули за ним лепесток аппарели, закрепили. Быстро набирая обороты, сфера раскрутилась, растянула магнитный кокон от верхней своей точки до нижней. Лавовый ком скользил по силовым линиям то вверх, то вниз, а внутри Аваллаха вверх и вниз скользил ледяной комок страха. Какими окажутся результаты проверки, какое решение примет Ансей?

— Всё в порядке, — сказал опекун после процедуры, — отклонения в пределах нормы. Но ты хотел поговорить, не так ли?

Растревоженные сферой, астральные нити слушались плохо, тем не менее, Аваллах изложил всё, и в мельчайших подробностях.

— Слишком большой эмоциональный заряд, который куполу не сразу удалось подавить, вот и всё. — Ансей не придал рассказу значения. — Отправляйся к себе, отдыхай.

[2]

Новые люди, как и прежние, называли их цвергами — неверное определение. Первое Противостояние закончилось Разделением, вселенской катастрофой, отсёкшей одну часть мироздания от другой, а их — от Отцов, и цверги стали кадаврами. С отсечёнными душами, они продолжали жить, более изощрённой кары нельзя было бы и придумать. В отличие от других рас, отдельных душ цверги не имели, высшие их тела соединял в себе соборный дух Отца, и вот, Разделение оборвало связи, проложило между миром соборного духа и мирами, стоящими ниже, барьер. Отцы — четыре бога пантеона Тверди, имена же их таковы: Эдр, Гро, Яри и Шерл. Эдр дал жизнь кристальным цвергам, Гро — крылатым, Шерл — чёрным, Яри — огненным. К роду огненных и принадлежали Ансей и Аваллах.

Связи с Отцами больше нет, но остались возведённые ими обители: Кристальные скалы, Огненные горы, Чёрная гряда, и только на месте утёсов Грома провал в ничто. Ибо пал Гро, уничтожены его владения, сгинули крылатые цверги. Все три обители теперь рядом, охватывают север, восток и юг материка Играгуд, над западной же его границей стеной до неба Великий Хребет, рожденный Разделением. Рядом с Хребтом, вплотную к нему, находится аномальная область, называемая людьми Дырой, кадаврами — Раной, расположена там, где должны были бы находиться утёсы Грома. Из Раны то и дело выплёскивается Ихор, Кровь богов, что, соприкасаясь с материей, обращает неживое живым. Первые десятилетия после Разделения не зря названы Кровавым временем — Ихор тогда хлестал без остановки, плодя чудовищ, разрывая края Раны. Если бы горы не продолжали рожать, восстанавливая снова и снова, кадавров смело бы вместе с армиями подготавливаемых в спешке големов, вместе с линиями многочисленных укреплений. А так удалось устоять, возвести со временем вокруг Раны два кольца подавления, объединив затем в Единый комплекс, известный теперь как Концентратор.

Река Ивинга берёт начало в Кристальных скалах, стремится строго на юг, и, пересекая Играгуд от края до края, впадает в Гремящий залив. По ней огненные кадавры проводят свои рубежи: с кристальными кадаврами на севере, с чёрными — на юге. В среднем течении, в излучине, стоит город Крюлод — не такой большой, как города побережья, но один из крупнейших на Ивинге. Рана много западнее, однако же город с ней на одной линии, потому хорошо укреплён, имеет статус форпоста Внешнего кольца. Именно здесь, в нижнем городе, расположена центральная база контроля, куда доставляют кадавров, дождавшихся своей очереди на симбиоз. Выбросов Ихора со стен Крюлода не увидеть, лишь светится полоса неба на западе, растягивается до зенита искрящейся лентой, когда выброс пиковый. Летний и зимний пики и дают полноценные души, которыми «заполняют» пустых кадавров, обеспечивают симбиоз.

После эпизода с воровкой в верхний город Аваллах больше не поднимается, время в основном проводит с Ауном, ещё одним пустым.

— Ты думал над тем, как это будет, — спрашивает тот однажды, — симбиоз?

— Как об этом можно не думать? — отвечает вопросом на вопрос Аваллах.

— Я боюсь его, — астральная нить Ауна дрожит, дёргается, — пусть Ансей и уверяет, что у нас, огненных, симбиоз самый лёгкий.

— Так и есть, — говорит Аваллах. — Кристальные, впустив душу, мягчеют и трескаются, чёрные претерпевают метаморфозу за метаморфозой, у нас же слияние происходит на уровне высшего астрального тела, почти не затрагивая другие тела.

— Я бы остался пустым, — признаётся Аун, — пустым навсегда, но это ещё более страшно…

Через декаду Ансей собрал у себя, заговорил с двумя одновременно: нить от одного кокона к Ауну, от другого — к Аваллаху.

— Переходим к финальной фазе, фиксации астральных тел. Последствия необратимы, потому в третий и последний раз прошу подтвердить согласие на симбиоз.

— Подтверждаю, — сразу же сказал Аваллах.

Аун долго молчал, протянутая к нему нить натянулась, готовая в любой момент лопнуть, но ответ всё же последовал:

— Согласен.

— Принято, — Ансей склонил голову, вдоль спины лопнула череда пузырьков. — Прошу проследовать к сфере контроля.

[3]

Многоместный скользящий шар проходит по тоннелю под Ивингой, устремляется дальше на запад. Новорождённые души легко захватить, но сложно удержать, потому к выбросу следует быть как можно ближе. Базы слияния растянуты по периметру Внутреннего кольца, к одной из них и направляется шар. В центре его, в силовых капсулах, Ансей, Аун и Аваллах. Кратчайшим путём была бы телепортация, но в пределах Внутреннего кольца она недоступна. Потому шар, что скользит, и скользит, и скользит…

— Приближаемся к контрольно-пропускному пункту Внешнего кольца, — между коконами Ансея проходят короткие нити, будто их сшивает игла.

— Я знаю.

Шар останавливается на платформе у неприступных стен подземного бастиона, платформа крутит его во всех направлениях. Пропуск признан действительным и движение теперь не вперёд, а вверх. Подняв на поверхность, платформа ставит шар на линию, линия тянется меж рядами боевых куполов, в два ствола на две стороны света. Вдалеке слева высится форт, над ним кружит огромный механический голем. Подлетает, рубя винтами воздух, берёт шар в когти, несёт над твердью. Впрочем, твердь вскоре сменяется песком, песок, по мере продвижения к западной окраине мира, меняет цвет: с жёлтого — на красный, с красного — на чёрный. Дни полёта сменяются ночами, ночи — днями, пока голем не достигает укреплённой по всем направлениям базы Внутреннего кольца. Не видно ни песка, ни тверди, пространство внизу заполняют плотным ковром простейшие. Есть похожие на жуков, на пауков, на многоножек, есть не похожие ни на что, но самая распространенная форма — черви. Круглые и плоские, в палец длиной и огромные, с кольцами зубов внутри, они бурлят, расплёскиваются, расползаются…

Небо свинцово-серое, с него сыплется хлопьями то ли грязный снег, то ли пепел, и где-то там, в этом сумраке — Рана. Силовое поле над одной из посадочных площадок исчезает, голем опускает шар в углубление, сам занимает место рядом, будто орёл у гнезда. Перепонка силового поля восстанавливается, а над базой поднимается стена огня, расходится, медленно угасая, вокруг. Простейшие обращаются пеплом, пепел возносится к небу…

Шар тем временем, скользя по жёлобу, опускается на нижние уровни, останавливается у машины, известной как соединитель-разделитель, или со-раз. По виду это та же сфера контроля, только в несколько раз больше. Персонал базы исключительно из двуликих, обступают скользящий шар полукругом. Первым из него появляется Ансей, долгой дороги почти не заметивший — приятно, когда можешь беседовать сам с собой. Движения Аваллаха и Ауна, что выбираются следом, замедленные, вялые — скорее спят, чем бодрствуют.

— Кого подготавливать первым? — спрашивает у Ансея глава базы.

— Его, — не раздумывая, тот указывает на Аваллаха.

[Жизнь первая] Рута (803—833 от Р.)
[Год шестой] Первая кровь
Хлада, посёлок Лучистый

[1]

Мама опять плакала. Никто не услышал, только Рута, потому что могла слышать тайное, другим недоступное. Проснулась от тихого перезвона, будто бы колокольчик, а потом почувствовала горячие слёзы и подставила под них ладошку, а они — кап, кап, кап… — горячие, такие горячие! Как же это у неё получается? Ведь не рядом они: мама внизу, Рута вверху, на лежанке, а тут — будто бы рядом. Так хотелось во всём разобраться — очень-очень хотелось! — но всему своё время, как говорит бабушка, всему своё время.

Мама встала, оделась, подбросила в печь дров, начала стряпать. Рута вслушивалась напряжённо, но больше никакого перезвона. Ощупала ладони: сухие и даже совсем не горячие — может, всё ей только приснилось? Нет, знала, что не приснилось, просто зверёк волшебства то трогал лапкой, то прятался, подобно игривому котенку. Тронет — и чаровать у Руты получается, отпрянет — и никаких тебе чар, лишь пустоту руки ловят. Должно быть, она ещё слишком маленькая, потому и так, но приручит этого проказника, обязательно приручит!

Однако, почему же плачет мама, о чём? Ой, нет, не о чём, а о ком! Рута почувствовала, что может понять, расколоть секрет, как кедровый орешек, и потянулась, стиснув кулачки, изо всех сил. Нолан? Страшно погиб, живодрев разорвал на части, но после него остался крохотулечка Нин, мамин внучек, нянчится с ним — нет, не Нолан. Крохотулечка, крохотулечка… Прошлой декадой отец мать побил, крепко, а потом, когда сильно кричала ночью, Фаргал и Бригитта увели, долго не было. Вот! Скорлупа тайны треснула, открывая ответ: у мамы был ребёночек, совсем ещё маленький, но умер у неё в животе, и деток у мамы больше не будет.

Рута напряглась, вытянулась на лежанке, свернувшаяся в ногах клубком Мельда, любимая кошка, подняла голову, навострила уши. В висках стучали молоточки, по щекам бежали слёзы — как же так? Ведь неправильно, невозможно! Однако же она успокоилась, надёжно спрятала образовавшийся внутри ледок, и когда спустилась к завтраку, матери ничего не сказала, лишь обняла крепко-крепко, прижалась к груди.

— Что с тобой, кроха? — удивилась Ламанда, обнимая в ответ.

— Кошачьи нежности, — фыркнула Айрис.

— А вот и нет! — показав сестре язык, Рута поспешила к рукомойнику.

В бадейке жил Чистюля — кусочек волшебного льда, заговорённый на чистоту. Когда вода подходила к концу, он смешно булькал, не давал потянуть за устроенный внизу язычок. Бульк да бульк, пока снова до краёв не наполнишь, бульк да бульк. Руте и Айрис он, Чистюля, всегда радовался, подпрыгивал вверх, будто серебристая рыбка.

— Ух, холоднющая! — плеснув горстью в лицо, Рута взвизгнула, — Чистюля, почему не следишь?

Комнат в их большом доме три: в средней печь, сложенная из блоков волшебного льда, по левую от неё руку мужская половина, по правую — женская. Хотя теперь всё не так, перемешалось — зима же, в зиму всегда так. А ну-ка, представим себя волшебным глазом и поглядим: на мужской половине Фаргал, старший брат, с женой Сабриной, и бабушка, и отец; на женской, понятное дело, мама, а ещё вдова Нолана Бригитта с малюткой Нином, а ещё Айрис, старшая сестра, задира и забияка, и, конечно же, сама она, Рута. Ух, сколько много, даже волшебный глаз устал!

Просеменив от рукомойника к столу, Рута кружится, будто танцует. Место занимает поближе к Бригитте, хотя по эту сторону стола только Бригитта и есть.

— Не скачи, егоза, — ворчит та, — стол длинный, места хватит всем.

На самом деле Бригитта добрая, пусть и угрюмая, и не очень красивая. А вот Сабрина злая, хоть и красавица.

— Стол всех накормит, — говорит Фаргал, — печь обогреет.

Пока отец на работе, он за старшего, и почему бы не поважничать? Отец… Рута ещё не решила, как к нему относиться, отложила на потом. Может, поговорить с бабушкой Пенутой, попросить совета? Но тогда узнает, что у Руты дар, и все узнают — нет, такое никуда не годится. Значит, своими силами, только своими силами, как бы ни казалось сложно.

— Мельда, отстань! — Айрис пихает кошку ногой, — пусть твоя любимая Рута тебя кормит!

— За своей бы Мелиссой лучше следила… — любимице Айрис достается уже от Руты.

— А я и слежу, и гребнем расчёсываю, это твоя Мельда всегда лохматая, как растрёпа!

— Не лохматая, а пушистая!

— И сама ты тоже растрёпа!..

Слово за слово, дело доходит до ссоры. Хорошо, сёстры по разные стороны стола, а то бы, никаких сомнений, вцепились друг в дружку.

— Сейчас обе получите, — осаживает дочерей Ламанда.

— Нужно дать им одно дело на двоих, да-да, — говорит Пенута, — лучше нет средства, чтобы сдружиться…

— Правильно! — Фаргал хлопает по столешнице.

Девочки затихают, но поздно, брат загорелся желанием их сдружить.

— Кучу дров видите? — спрашивает после завтрака, когда одеваются, собираются, выходят на задний двор, — нужно сложить под навес. И поторапливайтесь, поторапливайтесь, сейчас големы подойдут!

— Как же, такую кучищу не заметишь, — бурчит Айрис. Глаза у неё голубые, как ясное морозное небо, волосы светлые до белизны. — Давай, ты слева, я — справа.

— Давай, — Рута натягивает рукавицы, поправляет шапку из лисьего меха. Она и сама как лисица, только не здешняя, белая, а заморская, с другой стороны света. Волосы у Руты рыжие, глаза зелёные, озорные, улыбка хитрая, с ямочками.

Вразвалку подходят два голема: в большой глыбе туловища, как в печурке, теплится огонёк, собранные из блоков руки и ноги нанизаны на ниточки чар. В передний блок руки можно встраивать разные приспособления, сейчас у одного колун, у другого зажим, и вот один подставляет, а другой бьёт.

— Эх, молодцы! — Фаргал хлопает в ладоши, — эх, красота!

[2]

После работы Рута на печной лежанке, согревается. В руках у неё ком волшебного льда, заговорённый так, чтобы можно было лепить, как из глины. Лепить, а потом разыгрывать сценки — излюбленная её забава. Вот и разыгрывает: то о цвергах из волшебной страны Играгуд, то о грозных драконах Беллкора, то о лукавых саламандрах. Но сегодня другой сюжет, о Ламанде и Баглае, матери и отце. Он не бьёт, она не плачет, и рождается ребёночек, которого все любят. На миг Рута задумывается, сынишка это или дочь, решает, что сынишка всё же лучше. А как он появляется на свет? Не придумав ничего лучше, Рута отделяет от фигурки матери большой живот и лепит из него маленького человечка.

— Вот ты где! — над краем печи показалась голова Айрис.

— Что тебе надо? — от неожиданности Рута вздрогнула, быстро сгребла фигурки в кучу, смяла в ком.

— Там баржи, побежали быстрей!

Раздумывала Рута недолго: Айрис, конечно, задавака и вредина, а на печи тепло и слезать не хочется, но баржи — всегда событие, пропускать такое нельзя.

— Бегу!

У ограды встретили мальчишки — Казарнак, Ратма, Маклай.

— Ну, сколько можно ждать? — Казарнак приплясывал от нетерпения, — всё с вами пропустим!

— Не бойся, не пропустим, — Айрис задрала нос, — айда!

Свою компанию они называли «кулаком», потому что пятеро, как пальцев. Казарнак говорил, что это он первый так придумал, Айрис — что она. Большой палец — это Маклай, ибо самый крепкий, кряжистый. Сын кузнеца Пилипа, как две капли воды похож на отца, только у Пилипа опалены и брови, и усы, и борода, а у Маклая лишь брови. Пусть не работает ещё, но в кузне помогает, из сыновей у отца один. Казарнак — это указательный палец, потому что самый главный. Черноволосый, остроглазый, пронырливый, почему и получил прозвище Шило. Айрис — это средний палец, потому что самая высокая и тоже считает себя главной (ну-ну, как же!). Ратма — это безымянный палец, так как имени своего у него не было, дал алхимик Киприан. Пришёл Ратма откуда-то с севера, а откуда, не помнит, и вообще не помнит ничего. Худосочный, лопоухий, губы серые, вывернутые, будто бы варёные. Если бы не Киприан, Ратму бы прогнали, но тот почувствовал в мальчике способность к чародейству, взял в ученики. Ну, а мизинец — это Рута, потому что, чего уж там, самая маленькая.

Пристань от посёлка отделял вал, сложенный из плотно пригнанных друг к другу глыб тороса — огромных, просто огромадных (Казарнак всех убеждал, будто бы привезли их с самого Прохладного моря, но верил в то разве что простак Маклай). Людей у вала собралось уже много, поднимались по прорубленным в толще ступеням на плоский гребень. Взрослому бы не протолкнуться, не протиснуться, но у «кулака» имелись свои лазейки, и вот, готово — наверху.

А река Горячая несла свои тёмные до черноты воды, река Горячая не замерзала никогда. Начало она берёт на крайнем-крайнем севере, где сила Великого Хребта сходится с силой Великого Рифа, держат одна другую за руки. Оттого вода в Горячей волшебная, а из волшебной воды, если преобразовать, получается волшебный лед. Так рассказывала Руте бабушка.

— Едут! — пронеслось по толпе, — едут!..

Потянуло кислой вонью ржавчины, по чёрной речной глади волнами пошло марево, из марева показались баржи — одна, вторая, третья. Две прошли мимо, третья замедлилась, стала забирать к причалу. У бортов её стояли големы-стражи, большие и высокие, меж ними расхаживал речной капитан. И Рута вдруг увидела, поняла, что он такой же чёрный, как и река. Нет, не внешне, конечно, а внутри — разъела его Горячая, пройдя сквозь защитные чары, как проходит сквозь скорлупу ореха червь.

— Никак ещё одна! — крикнул Казарнак.

Рута сначала услышала, потом уже увидела: четвёртая баржа шла еле-еле, надсадно скрипя, на палубе её были люди, много людей.

— Переселенцы, — высказал очевидное Маклай, он любил так высказываться.

— С последней что-то не так, — сказал Ратма тихо, но Рута разобрала, и ей стало страшно. Сейчас что-то случится, поняла она, что-то плохое.

— Почему так скрипит-то? — наморщил лоб Маклай, — может, самоходный механизм сломался?

— Да ну, — отмахнулся Казарнак, — просто там людей очень много, вот и скрипит!

Однако прав оказался всё же Маклай: баржа с переселенцами дёрнулась, будто ей отвесил пинка великан, понеслась в сторону той, что была по счёту третьей. Поселковые смотрители, встречавшие у причала, кричали, размахивали ледяными дубинками, толпа на гребне замерла, затаила дыхание, как один человек.

— Вот это да… — протянула Айрис, большие глаза её влажно блестели.

Два марева встретились, баржи со скрежетом прошли бок-о-бок, вверх взметнулись алые искры чар. Борт грузовой сломался, чёрного капитана сбросило вместе с двумя големами на палубу баржи с переселенцами, накрыло волной.

— Смотри, смотри, дерутся! — Казарнак пихнул Руту в бок, показал пальцем.

На барже с переселенцами и правда началось неладное: големы-стражи, обожжённые водой, размахивали во все стороны квадратными кулачищами, топотали ножищами. Оно и понятно: на людей Горячая действовала, но зимой совсем чуточку, и если человек умеет плавать, и не нахлебается, переживёт без труда, а вот на големов Горячая действовала всегда, и не чуточку, а очень даже. Если говорить просто, она их плавила, как и положено горячей воде, пролитой на лёд. Одному голему досталось особенно: вода разрыхлила и голову, и грудь. Рута увидела, как крепкий мужчина заслонил женщину и двух мальчишек — жену и детей, понятное дело, — а голем снёс ему голову, будто раздавил в руке сочный плод. И тогда младший подпрыгнул, вцепился в грудь стража, повис на одних только пальцах, словно кошка. Ещё миг, и голем расплющил бы, сведя вместе кулаки-блоки, но парень отпрянул, повалился на палубу, в руке его горел головнёй артефакт-сердце…

[3]

Столкновение барж в посёлке обсуждали долго, Руте понравилось, как об этом сказала Бригитта — мелят, мелят, мелят, что твоё зерно в муку. Только к весне улеглось, поутихло, о другом стали думать да говорить, о привычном. То бишь о предстоящем разливе. Порой Горячая разливалась обычно, а порой нет — в позапрошлом году как раз такой случай и был. С южной окраины посёлка, за лесопильней, залило много леса, и вода долго стояла, а когда вода из Горячей долго стоит, дерево становится волшебным. До того дошло дело, что из земли вылезать начали, на корнях ходить, на людей нападать — один такой живодрев и убил Нолана, разодрал сучьями-крючьями. Рута брата, самого в их семье старшего, очень любила, очень по нему плакала. А потом воду осушили, живодревов изловили да извели, одну заимку поставили, другую, третью, и получился починок, который назвали Заливным. Теперь туда переселенцев много стекается, волшебное дерево добывать.

— Опять со льдом возишься, да?

— А если и так, то что?

На заднем дворе была большая проталина, бежал ручеёк, Рута пускала по нему баржи, но от вездесущей Айрис разве скроешься?

— А то, что пора бы и повзрослеть — хватит детскими играми маяться!

— Ой, тоже мне, взрослая!

Сёстры стояли одна против другой, по разные стороны ручейка — Айрис раздувала ноздри, Рута мяла в ладонях прозрачный ком.

— А я тебя позвать пришла, — сказала наконец Айрис, в голосе звенела обида.

— Куда? — буркнула Рута.

— Там мальчишки этого, как его, Тарнума бить собираются, — Айрис понизила голос, — пойдём поглядим, а?

— Какой ещё такой Тарнум?

Рута сделала вид, что имени не узнала, на самом же деле сразу всё поняла. Тарнумом звали того парня, что вырвал у голема-стража сердце, не запомнить его имени было просто нельзя. Отовсюду только и слышалось: Тарнум, Тарнум, Тарнум… Рута же больше думала не о нём, а о его отце. Точнее, о своём. Пожертвовал бы он собой ради семьи, встал бы на пути голема?

— Ну, тот, который с баржи, помнишь?

— А, этот…

— Так что, айда? — сестра протянула через ручей руку.

— Айда…

К нападению сильная половина «кулака» подготовилась основательно: и время рассчитали, и место, и чтобы не с пустыми руками.

— Главное, чтобы он без взрослых… — беспокоился Казарнак.

— Один у отца в кузне, — пыхтел Маклай, — за инструментом пришел. А возвращается всегда по этой тропке, я проверял.

Место было хорошее: ложбинка за кузницей, дорожка, которой пользовались скорее редко, нежели часто, густой можжевельник по склону вверх. Девчонок посадили с одной стороны зарослей, чтоб не мешали, сами засели с другой; у каждого в руке по ледяной дубинке — достал Казарнак.

— Кто-то идёт, кажется, — Маклай отвёл от лица колючую лапу кустарника.

— Тише ты, увалень! — шикнул Казарнак.

— Нет, ну точно идёт…

— Да, это он, — подтвердил Ратма.

Казарнаку нужно было выпрыгивать первым, понимал прекрасно, но ноги застыли двумя ледышками. Столько раз представлял себе это: как первым бросится в драку, как будет бить дубинкой, как отберёт кусочек артефакта, который у Тарнума на шее… И вот он, Тарнум, но ноги почему-то не бегут, и хочется не в драку, а глубже в можжевельник. От бессилия на глазах выступили слёзы, мир стал радужным.

— А-а! — Маклай выдрался из зарослей, будто медвежонок, скатился по склону.

Тарнум, однако, не растерялся, в один миг сообразил, что к чему: отбросил мешок, в руках появилась палка в половину ритуального шеста, гладко отполированная. Увалень Маклай ещё не успел и скатиться, как получил удар по рукам, ледяная дубинка отлетела в сторону.

— У-у!.. — взвыл крепыш, и пошел, растопырив руки, намереваясь облапить.

Тарнум увернулся, подсёк, навалился сверху, ткнул головой в мокрый снег. Рута, что осторожно выглядывала из хвойных зарослей, снова отметила, как похож тот на кошку: движения текучие, плавные, да ещё и фырчит!

— Не смей его бить, — каким-то не своим голосом прокричал Казарнак, — не смей!

Со склона с Ратмой они сбежали одновременно, одновременно же и ударили. Тарнум заслонился палкой, посыпались золотистые искры, похожие на зёрна пшеницы. Дубинка Ратмы брызнула осколками, как если бы разбилась большая сосулька, дубинка Казарнака осталась цела.

— Вот тебе, вот! — вопил последний, нанося удар за ударом, — чтобы не задавался!..

Тарнума сбили с Маклая, образовалась куча-мала — мелькали кулаки, ноги, вихрастые головы.

— Что они делают, Айрис, — спросила Рута встревожено, — что они делают?..

Когда увидела на белом красное, брызнувшую на снег кровь, она поняла, что драку нужно остановить. Потянулась к кусочку артефакта у Тарнума на шее — вот он, пылает угольком, посередине дырочка, сквозь продета тесёмка. Рута коснулась, зачерпнула силу — получилось, у неё получилось! — но сила тут же вырвалась, ударила, разбрасывая мальчишек в стороны. Можжевельник вспыхнул, и Айрис визжала, а по снегу рассыпались вылетевшие из мешка клещи, свёрла, ледорезы…

[Год десятый] Первый страх

Хлада, посёлок Лучистый

[1]

Завёрнутое в чёрный саван тело пустили по водам Горячей, тоже чёрным. Бабушка Пенута умерла редкой для Северной Ленты смертью: тихо, у печи. Чаще случалось, что убивал лютый зверь холод, или лютый зверь мор, или же просто зверь. Какое-то время река несла саван, затем проглотила, утащила на дно.

— Забрала Горячая тело, — сказал алхимик Киприан, — хороший знак.

Баглай молчал, окунув взгляд чёрных глаз в чёрную воду, и все молчали тоже. Когда открылось, что у Руты дар — сгоревший можжевельник прокричал на весь посёлок — бабушка и отец долго спорили, отдавать ли её на обучение Киприану. Могли бы и не спорить.

— Способности у девочки есть, — сказал чародей, — но малы, и уже сейчас идут на убыль. К тому же, у меня уже есть ученик…

Рута, услышав сей приговор, рыдала в три ручья, ненавидя и Киприана, и Ратму, и вообще целый мир, от Великого Хребта до Великого Рифа. А отец тогда тоже молчал, и шрам от уголка рта во всю правую щёку казался особенно безобразным. Волшебные вещи дарить перестал, чем делал только больней, но он, похоже, плохо разбирается в боли. Или, наоборот, чересчур хорошо?

— Запахнись, кроха, — прошептала мама на ухо, дёрнула шубку, — ветер с реки как ножом режет.

Рута послушно запахнулась, подняла меховой воротник, упрятала за ним нос. Посмотрела на Айрис — та следила за ребятишками, возводившими дальше по берегу снежную крепость. Казалось, сестре, как и им, нет до похорон ни малейшего дела. Даже отсюда Рута заметила, какие ребятишки чумазые, и одеты едва-едва — теперь она многое замечала, и без всякого там волшебства. Знала, что баржи с переселенцами в Лучистом с прошлого месяца не принимают, видела, как смотрители стреляли по тем, кто прыгал в воду и пытался плыть, видела глаза детей с вздутыми от голода животами, лица их матерей, будто бы замороженные. Но она же не виновата, что здесь, на берегу, а они — там?

— Почему барж иногда мало, по одной, а иногда — целыми вереницами? — давно мучивший вопрос задала брату, задала на прошлой декаде.

Фаргал был в настроении — щёлкнул по носу, тоже спросил:

— Ну-ка, вспомни, как наша страна называется?

— Северная Лента!

— Верно. А почему — Лента, а?

— Не знаю…

— А потому, что далеко от Горячей жить нельзя — там всегда холодно, вечная мерзлота.

— А, точно, кто-то мне говорил!

— То-то и оно, сестричка, что не память у тебя, а решето! Так вот, селятся все по реке, а у реки, сама знаешь, коварный нрав. Вот и получается то густо — это когда она большое разорение учиняет, то пусто, когда спокойно себя ведёт.

— Почему тогда одних пускают, а других — нет?

— Вот заладила: почему да почему! Потому что всех не прокормишь. Есть закон, очень важный, о свободном переселении вдоль Горячей, но есть и ограничения на число жителей. Только один у нас город, Тёплая Гавань…

После обряда Фаргал придержал алхимика за руку:

— Подожди, Киприан, об артефакте потолковать надо.

Баглай посмотрел на сына неодобрительно, щека со шрамом дёрнулась. Фаргал съёжился под этим взглядом, заговорил и быстрее, и тише:

— Сабрина, жена моя, понесла, а до того мёртвый родился — ну, помнишь…

— Сильный артефакт нужен, — чародей прикрыл веки, словно искал что-то внутри себя, перебирал, — с эфирным воздействием. Иначе сольются две тени, не будет жизни ребёнку.

— Вот и я про то же… — Фаргал потеребил меховой ворот. — Так когда подойти? Сколько в задаток?

— Завтра приходи, и жену приводи обязательно — слепок сделаю, — последовал ответ. — Тогда и о материале потолкуем, и о цене.

Рута заметила взгляд отца, внизу живота от него неприятно заныло. Не ветер ножом прорезал — плохое предчувствие. Все они и любили Баглая, и боялись; скучали, когда заступал на вахту, избегали, когда возвращался. Руте, когда лютовал, отец представлялся ледяным големом: холод снаружи, а сердце — горячее. «Он не со зла, — говорила мама Бригитте, когда и той доставалось, — просто вспыльчивый». Бригитта хмурилась, сверкала глазами, но молчала. Она и сейчас молчит тоже, хмурится, а на руках малыш Нин, уже очень большой, и вот он — улыбается. Руте вдруг стало тоскливо, захотелось тоже стать маленькой, не взрослеть. Ведь те ребятишки дальше по берегу, они пусть и грязные, и одеты едва, а счастливей.

[2]

«Кулак» их давно уж распался, сами по себе теперь «пальцы». Началось всё с Ратмы, которого Киприан крепко взял в оборот, и не до забав тому стало. Казарнак всё чаще уходил к старшим ребятам, особенно с Баандаром сдружился, Маклай, наоборот, уходил на починок, и сдружился, что удивительно, с Тарнумом. Хотя мальчишек, их разве же поймёшь? Они и теперь дерутся, но уже не так, как раньше. Раньше между починковскими и поселковыми вообще война была, пусть и детская. Айрис тогда сразу сказала, что с поселковыми и Казарнаком, а Руте хотелось быть и с поселковыми, и с починковскими.

— Так нельзя, — упрекала сестра, — выбирать нужно. Лёд против дерева, понимаешь?

— Не-а, мне и лёд, и дерево одинаково нравятся.

— Значит, не лёд ты и не дерево, а твой любимый лёд для лепки — лепи из тебя, что хочешь!

Рута тогда, конечно, обиделась, но сама мысль ей понравилась. Что, если все люди — фигурки, только не понимают? Или не все? Может, есть такие, с которыми не поиграешь? Она не раз возвращалась к этому образу, тлеющая внутри искорка дара не позволяла забыть, и когда Тарнум поведал свою историю, в Руте будто щёлкнуло что-то, встали один к другому фрагменты, сложились в целое. Да, есть такие, с которыми не поиграешь, потому что твёрдые, как камень тороса.

— И ей, и ей расскажи! — горячится Маклай. Они в заброшенном охотничьем домике, устроенном в кроне старого белого дуба. Тарнум нашел это место и дал имя — Гнездо. Открывает только тем, кому доверяет, и если бы не Маклай, Руте бы сюда не попасть.

— А ты смелая, — Тарнум смотрит на неё, изучает. Волосы у него соломенно-светлые, глаза карие, кожа чистая, да и весь он ладный, красивый.

— Всё его носишь? — Рута показывает на осколок артефакта, выглянувший из-под рубахи.

— Ношу, хотя ничего волшебного там уже не осталось, так Ратма сказал.

— Что ещё он сказал? — Рута хмурится, неприятно упоминание Ратмы.

— Что осушила его ты, — на губах Тарнума играет хитренькая такая улыбочка, Руте очень хочется её стереть.

— А если и так, то что?

— Да ничего, ничего, я тебе благодарен.

Рута не стала уточнять, за что именно, ответ пришёл сам собой, увидела как бы со стороны. Киприан крутит в пальцах сердце голема, говорит:

— Артефакты столь высокой силы опасны для тех, у кого нет способностей к волшебству, потому оставить тебе его не могу.

— Там ещё кусочек откололся, можно его? — спрашивает Тарнум. — Мне на память, потому что отец… потому что отца…

— Да, понимаю, — Киприан сдвигает кустистые брови, — кусочек я тебе осушу, подготовлю.

Однако же осушил, как выяснилось, не до конца.

— Всегда пожалуйста! — Рута подмигивает светловолосому, и уже у неё на губах хитренькая такая улыбочка.

— Расскажи же, — встревает Маклай, — о морозных пауках расскажи!..

— Так ты хочешь услышать о пауках? — в голосе Тарнума что-то меняется, меняется взгляд. — Не люблю об этом рассказывать, очень.

Вопрос задан Руте, с ответом она не торопится. С одной стороны, если не любит рассказывать, может и не надо? И пусть Маклай обижается. С другой — любопытно же!

— Да, хочу…

И Тарнум начинает — сухо, скупо, голос то и дело срывается. Но чем дальше, тем с большим жаром он говорит, от жара этого в Руте что-то тает, и будто бы звенят колокольчики.

— Далеко отсюда, на юге, есть Чистое озеро. Вода в нём всегда хорошая, даже летом, когда чистую воду не отличишь от волшебной. Мы жили в посёлке Приозёрном, с северной стороны озера, а с южной был посёлок Заозёрный. Вот так, да, незамысловато. Жили богато, что говорить, и рыбы вдоволь, и пушной птицы, и зверя озёрного, но у Горячей коварный нрав…

Рута слушает, не упускает ни слова — жаль, она больше не прикасается к волшебному льду. Взять бы ком, размягчить, растянуть, и вот они, каверны, проточенные коварной рекой, под озером и под посёлком. Вода в кавернах собирается, собирается, со стенок свисают наросты, похожие на гроздья поганок. Поганку цепляем к поганочке, поганку к поганочке, и получаются похожие на грибы-дождевики яйца, из которых вылупляются пауки. Сначала маленькие, потом всё больше и больше. День за днём Горячая вливает в пауков волшебную силу, и когда приходит их время, прокладывает путь наверх, к людям.

Теперь вылепить ночь, звёзды на небе, серебряный глаз Салмы, и как пауки появляются из-под смёрзшейся в камень земли. Как бьют чарами холода в стены домов и стены крошатся осколками льда, как плюются морозом в людей и люди крошатся тоже. Смотрители подняли големов, но тех слишком мало, и пауки их разламывают, разбивают на части. Люди спасаются кто куда, живущим у пристани повезло больше всех — с ночи на реке баржи. Давку нечего и лепить — она и есть один большой ком. Тарнум там, вместе с братом, матерью и отцом, но двух сестёр и ещё одного брата они потеряли. Пауков Горячая не пускает, мечутся по береговой насыпи, плюют стрелами льда. Баржи отчаливают, посёлок за спинами спасшихся стремительно превращается в морозный узор, сотканный из паутины…

— А что случилось со вторым посёлком? — спрашивает Рута тихо.

— Я же не знаю, — вздыхает Тарнум. — Только то, что говорили люди с заходивших сюда барж. И не мне говорили, а матери…

— Пауки и до Заозёрного добрались, так? — понимает Рута. — И всех убили?

— Почти, — отвечает Тарнум нехотя, — осталась горстка смотрителей. Торосы рядом с ними где раскололись, где расплавились, а они устояли, дождались подмоги.

— И кто же им помог?

— Из Тёплой Гавани пришёл корабль с солдатами и чародеями, пауков сожгли вместе с руинами, каверны чем-то залили. Теперь там новые Заозёрный и Приозёрный, как говорят.

— Вернуться не хочешь?

— А зачем? Теперь мой дом здесь.

[3]

По реке идёт тюремная баржа; на палубе не только големы-стражи, но и огромный снежный медведь — с ошейником, как и арестанты.

— Знаете, кого везут? — спрашивает Баандар, играя ножичком с костяной рукояткой.

— И кого же? — хлопает ресницами Айрис.

— Огненного Снежка банда, — ухмыляется Баандар, — с самого Острова сослали.

— Отец говорил, — спешит добавить Казарнак, — тринадцать посёлков сожгли, покуда их взяли.

— Ещё скажи — тринадцать городов со столицей в придачу! — Баандар смеётся, будто лает.

— Не веришь, не надо, — Казарнак отворачивается, отходит.

Руте Баандар не нравится: лицо острое, будто топор, и сам острый, резкий. Казарнак тоже не нравится, когда пытается к нему подластиться.

— Вот мороки будет, если Снежка этого в нашем остроге оставят, — говорит Айрис. — Он же, наверное, сильный чародей.

— В нашем и оставят, — говорит Баандар, — в каком же ещё? А против чар ошейник с подавлением, и вся недолга!

От посёлка, если прямо на север, к ледозаготовительному острогу вела просека. Ходить просто так по ней было нельзя, но «кулак» запреты не отпугивали, а притягивали. Летом пошли, без Ратмы уже, три года назад дело было. Маклай наелся по дороге каких-то ягод, живот ему прихватило, Казарнак нашёл для закрепления какую-то травку, чем только усугубил. Нет, до острога они всё равно добрались, только очень не скоро. И стены из заострённых брёвен видели, и две башни с воротами, и большое колесо над рекой. А их увидел острожный патруль, их схватили, и от отца тогда сильно попало.

— Сколько раз говорил, чтобы туда не ходили? — спрашивал он ледяным голосом под свист ремня, — сколько раз говорил, что опасно?

Те же вопросы задавал потом Айрис и она сильно визжала, а Рута все удары приняла молча, потому что знала — за дело. Видела, какая чёрная туча поднимается над колесом, слышала гул, будто бы пчелиный рой. А ещё поняла тогда, что отца «рой» не трогает, есть у него какая-то защита. Связано это было со шрамом, о котором Баглай не рассказывал никогда, и никто не рассказывал, а у самой Руты расколоть орешек тайны не вышло, оказался не по зубам.

— Отец пришёл, сам не свой, а Фаргал ему под руку… — Айрис встречает у ограды дома, по щекам катятся горошины слёз. — Говорила же я, много будет мороки: и убил он кого-то, и едва не сбежал…

— Кто не убил? Кто не сбежал? — Рута только что вернулась с починка, ничего не может понять.

— Да Огненный Снежок этот, Снежок!

Рута хочет обнять сестру, успокоить, но чувствует — дома неладное, нужно спешить. Вбежав, замирает, словно сковал мороз. Отец бьёт Фаргала — бух, бух! — Сабрина пытается встать между ними, мать плачет, закрыв лицо руками, Бригитта прячет за спиной Нина. За что же он его так? Не то слово сказал? Не так посмотрел? Тот случай, когда для пожара достаточно искры. «Это из-за меня, — думает Рута, — всё из-за меня…»

На отказ Киприана взять её в ученицы отец крепко обиделся, пусть и не показывал вида. После того, как Фаргал попросил артефакт для Сабрины, обиделся и на него. Рута знала, поведали колокольчики.

— Не лезь под руку, слякоть! — получает удар и Сабрина, охает, сгибается пополам.

— Убийца!.. — Рута сама не понимает, как в руках у неё оказывается бадейка с Чистюлей, как выплеснувшаяся вода превращается в кулак, а кулак ударяет отца.

— Ох, ты же… — смешно всплеснув руками, он падает. Падает и лежит, будто мёртвый…

Пусть Рута знала, кто лишил маму ребёнка четыре года назад, она так никому и не рассказала, что знает. Не смогла. Знание смёрзлось ледышкой, и вот ледышка разорвалась, разлетелась осколочками. Если Сабрину не защитить, погибнет ребёночек, а такого допустить она не могла. Нет-нет, никак не могла!

— Что ты сказала? — Баглай, пусть с трудом, но поднимается. Из носа бежит кровь, губа лопнула, щека дёргается быстро-быстро.

— Убийца… — говорит Рута, но уже тише, отступает на шаг. — Ты — убийца, и я тебя ненавижу…

— Не тронь её! — кричит кто-то. Мама? Бригитта? Фаргал?

Пятясь, Рута обо что-то спотыкается, падает, прикрывается бадейкой. Баглай её вырывает, отбрасывает, отвешивает, ухватив за волосы, затрещину. В голове Руты звенит, слух куда-то пропал, она хочет подняться, но ноги почему-то не слушаются. Рядом пузырится Чистюля — буль-буль-буль, дайте воды! Глядя, как он расползается, Рута думает: «Это умирает моя волшебная сила, исчезают последние крохи». Приходит холод, за ним темнота, Рута закутывается в них, как в одеяло.

[Год четырнадцатый] Первая любовь

Хлада, починок Заливной

[1]

Рута пела, Рута собирала цветы — счастливая, такая счастливая! — а вокруг гудели шмели и пчёлы, стрекотали кузнечики, птицы гомонили на все голоса. Кто назвал северное лето болезненным, чахлым? Дурак! Пусть короткое, зато жаркое, вспыхивает ярким цветком. Рута упала в объятья травы — мягкие, нежные, такие же, как у него. Завидуют, пусть все завидуют!

Расцвела она рано, быстро набрала сок: тугая коса, тонкая талия, крепкие бёдра, высокая грудь. А взгляд? А движения? А улыбка? Ха! Отбросила букет, сорвала ромашку, принялась обрывать лепестки. Любит, не любит…

Как она танцевала в круге, как же она танцевала! Барабаны стучали, струны звенели, а она — танцевала. Всю себя отдавала в том танце, без остатка. Пламя костров обжигало, обжигал его взгляд. Бригитта там тоже была, отвела потом, после танца, в сторону, спросила с укором:

— И где же ты всего этого набралась?

— Да так, то там, то сям подглядела, — разгорячённая, Рута поправила гирлянду цветов на груди, — а что-то не так?

— Мала ещё для столь откровенных плясок!

— А Сабрина сказала, пора уже…

— Жаль, я не твоя мать…

— Да ладно тебе, — Рута улыбнулась, играя ямочками, — как Нин, как Пилип?

Бригитта покачала головой, усмехнулась:

— Лиса, ой, лиса-а…

Из дома Баглая Бригитта ушла год назад — кузнец, овдовев, взял в жёны. Нина она, понятное дело, забрала с собой тоже.

— А у Фаргала с Сабриной долгожданное пополнение, ты же знаешь? Уж на что Миринда красавица, а Фиона ещё красивей! Но орёт, но орёт…

Рута и сама не жила больше с родителями — уже три года тому, как Фаргал поставил в починке большой бревенчатый дом, а как поставил да обустроился, забрал к себе. Родителей уговаривать долго пришлось, с Баглаем спор особенно тяжёлым вышел, но и брат уже не тот, и отец. Один год от года крепчает, другой — мягчеет.

— Знаю, конечно, — сказала Бригитта. — Потому, наверное, за тобой и не следят, что Фиона.

— А зачем за мной следить-то, если я уже взрослая?

— Нет, — Бригитта ухватила за плечо, — я всё же тебя проучу!

Рута выворачивается, бежит от огня, бежит в темноту. Бригитта бросается следом, но куда ей, косолапой медведихе, догнать. И что здесь забыла? Сама к Пилипу ушла, а всё туда же, нравоучения читать! Нолана, наверное, и не любила вовсе…

— Рута, ты здесь? — раздаётся где-то поблизости окрик.

Он! Рута прижимается к дереву, замирает. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, голова кругом.

— Я же знаю, ты здесь…

Смеясь, Рута бежит, манит, словно молодая дриада. Не одну минуту бежит, долго, останавливается у старого белого дуба, в наплывах и мхе, не верит глазам. Не может этого быть! Поднимает голову: нет, всё верно — Гнездо. Думала, без оглядки несётся, а выходит, что понимала? Выходит, что так.

Повесив гирлянду цветов на деревце рядом, Рута находит неприметный уступ на коре, второй, третий — поднимается. Кто и когда наложил на охотничий этот домик чары? Неведомо, но то был искусный чароплёт. Дерево по-прежнему крепкое, звуки за пределы домика не проникают, и от гнуса защита, и от птиц.

Оказавшись внутри, Рута зажигает вечную лучину из волшебного дерева, садится на край топчана, застланного шкурами. Рассказала ли Бригитта Фаргалу, как она танцевала? Будет ли брат искать её ночью, или дождётся утра? Рута об этом сейчас даже не думает, мысли заняты только одним. Есть дуб-великан, охотничий домик, она в нём, а ещё тот, кто поднимается следом, больше ничего и никого.

— Тарнум!..

Скользнув в открытый люк, он появляется почти бесшумно, камешек на груди вспыхивает в свете лучины.

— Танцевала… — говорит, — как же ты танцевала!..

— Для тебя…

Руте страшно, но совсем чуточку, что-то в ней поднимается тёплой волной, просит выхода. Тарнум гасит лучину, делает шаг к топчану. Она ищет губами его губы, находит. Сладкие, такие сладкие! Руки Тарнума немножко дрожат, когда помогает освободиться от платья, Рута, кажется, дрожит вся, и не от холода, нет, от внезапно охватившего жара. Кто назвал северное лето болезненным, чахлым? Дурак!

Тарнум входит в неё неумело, поспешно, боль пронзает ледяным кинжалом, но тёплые волны сильнее, растапливают лёд, и Рута отдаёт себя целиком, без остатка. Кажется, сама Горячая влила в неё свои воды, и наполняет, и наполняет. Рута сладко постанывает — переполнится, сейчас она переполнится! — и взрыв половодья, и миг исчезновения в нём…

— Знаешь, а боялись на север плыть, — говорит Тарнум после, — когда от пауков убегали…

— Почему? — Рута спиной к нему, опёрлась на перила балкончика, серебристый свет салмы, проходя сквозь листву, играет на коже.

— Говорили, здесь одни безумцы живут, — Тарнум не сводит взгляда, любуется, она это чувствует, и от взгляда его снова поднимаются теплые волны. — Потому что близко к Хребтам.

— А я безумная и есть, — Рута смеётся. — Если отец узнает, выпустит в меня всю обойму из своего иглострела. Видел? Там такие маленькие иголочки волшебного льда, их много-много…

— Не узнает. А если и узнает, пусть только попробует! У него иголочки, у меня — коломёт…

— А ты смелый… — Рута оборачивается, делает шаг внутрь, ещё один к топчану.

— Подожди, — Тарнум придерживает, — вот, держи.

Снимает тесёмку с кусочком артефакта, надевает Руте на шею.

— Зачем ты это?..

— Потому что люблю!..

Любит, не любит… Любит! Рута вскакивает, продолжает кружиться по лугу — завидуют, пусть все завидуют!

Сабрина прикрыла тогда, сказала Фаргалу, что она, Рута, у родителей, но предупредила:

— Больше так меня не подводи.

Рута и не подводит. Киприан сам пришёл, попросил:

— Помоги Ратме со сбором трав, не справляется.

— Конечно, помогу!

И теперь у них с Тарнумом и одно укромное местечко для встреч, и другое, и третье. А если кто спросит чего, ответ один: волшебные травы искала.

— Рута, ты где?

Вот и Ратма, Ратма-балбес.

— Здесь я, где же ещё, цветы волшебные собираю!

— А я, смотри, что нашёл — инеистый щавель! Только представь, какая удача!

[2]

Всем бы хорошо лето, если бы не сложности с водой. В холодные времена года волшебную воду отличить от простой легче лёгкого: обычная замерзает, волшебная — нет. Летом же не отличишь, и если напился волшебной, отравишься, в лучшем случае. Потому и торгуют с барж морозильными кубами — устройствами столь же полезными, сколь и дорогими, а водовозы отправляются во внеземелье, в вечную мерзлоту за снегом и льдом. Туда же уходят с наступлением тёплого времени многие звери, первым — снежный медведь. Водные бунты вспыхивают время от времени, Рута слышала, но в Лучистом, кажется, такого не случалось никогда. Затянуть пояса туже приходится, понятное дело, но ни жажды повальной, ни голода.

Когда она впервые подумала, что две воды летом, как правда и ложь? После отцовской затрещины, той самой, четыре года назад. Вода обычная — правда, пьёшь её, пьёшь, и значения не придаёшь, но стало на глоток меньше, и жажда, и понимаешь, как много значит. Вода волшебная — ложь, то же самое с виду, а на деле отрава, и опасно не кружку выпить — сразу вырвет — а когда только капелька в обычной воде. Следующим утром Баглай буркнул, что не хотел, а Рута сказала, что не обижается, что простила. Солгала. И превратилась из одной себя в другую, потому что то была последняя капля неправды в долгом, очень долгом ряду. Волшебная вода так и действует, если добавлять по чуть-чуть: меняет форму, что на волшебном наречии называется метаморфоза.

Теперь Рута врёт постоянно, сама порой не понимая, зачем. Нет, ну, ладно по делу, но по мелочи же по всякой, по пустякам! Видела тюремную баржу, а сказала, что грузовая, спросили, кто старше — она, или Айрис? — ответила, что она, и не на два года, а на все четыре. Ведь ни холодно ей от этого, ни жарко, а когда ловят на лжи, неприятно и стыдно.

Может, не во вранье дело, а в том, что фантазёрка, мечтательница? Вспомнить увлечение лепкой: она же не просто играла — жила в придуманных мирах. Значит, и теперь мир придуманный, только слеплен из лжи? И что тогда получается, всё наоборот? Ложь — необходимая потребность, правда — яд? Ерунда. Кто не соврал ей ни разу? Тарнум. С Чистого озера, и сам такой же, не признаёт лжи. Поступает неверно, что искренен с ней, а она, получается, правильно, что обманывает? Нет уж, ложь есть ложь, правда есть правда, местами не переставишь. Значит, не фантазёрка, значит, всё-таки лгунья? Лгунья и есть.

Как же так получилось, что приходится Тарнуму врать, как вышло? Айрис во всём виновата. Сначала с Казарнаком встречалась, а этим летом решила, что Баандар лучше. Вертихвостка и дура. Казарнак сам не свой был, Рута его у реки тем вечером встретила, испугалась, как бы не сиганул вниз, в чёрную воду.

— Чего здесь забыл? — спросила.

— Не твоё дело! — гневно выкрикнул, — убирайся!..

Жаль его стало, потому подошла, взяла за руку, повела от крутого берега:

— Не глупи.

— Нет! Не понимаешь ты! — вырвал руку, — не могу без неё!..

Думала, к реке кинется, а он упал, будто подкошенный, разрыдался, закрывая лицо руками. Рута рядом присела, по голове стала гладить, по иссиня-чёрным его волосам, по вздрагивающим под красной рубашкой плечам. И боль его чувствовала, и горечь, и слёзы сами собой на глаза наворачивались. Казарнак обернулся и обнял вдруг, а она не отстранилась, а вперёд подалась… Как же так получилось, как вышло? Больше не повториться, причитала потом, никогда, ни за что, но повторилось. Казарнак недаром носил прозвище Шило — быстро о них с Тарнумом вынюхал, стал угрожать:

— Всё ему расскажу, если упираться будешь. Так что не глупи, я многого не потребую…

Ложь… требовал он много больше, чем могла Рута вынести. Смотря после его чёрных глаз в глаза карие, чувствовала, как много в ней яда, нечистой волшебной воды. И прорвало: открылась Тарнуму, плача навзрыд, в излюбленном их охотничьем домике. Он не ударил, не отстранился, но долго молчал. Спросил затем:

— Так ты кого любишь — его, или меня?

— Тебя, конечно, тебя!..

Рута прильнула, принялась покрывать поцелуями и лицо, и шею, и плечи. Тарнум придержал мягко, сказал:

— Вызову его на поединок жара и холода, пусть пантеон нас рассудит.

— Но тогда о нас все узнают, — прошептала Рута испуганно, — будут говорить…

— Считай, уже знают и говорят.

— То есть… то есть… — Рута снова расплакалась, — ты возьмёшь меня в жёны?

— Да.

— А если победит он? Тебе же придётся уйти…

— Не победит.

— Люблю, больше жизни люблю…

Именно тогда Рута поняла, до конца поняла, что слова в Разделённом мире различаются, различен их вес. Слово может быть просто словом, а может быть с силой внутри, заклинанием. Какими и были слова, сказанные Тарнумом: волшебство, но только между ними двумя.

[3]

Вытоптанный круг мандалы, четыре костра строго по сторонам света. С севера самый большой, посвящён высшему богу пантеона Пламени, Игниферу, сыплет золотыми искрами. С юга второе по величине пламя, пляшет и извивается, будто сам Акахад, прозванный Изменчивым. С запада костёр, посвящённый Хакрашу, хитрейшему из богов, по величине третий. И, наконец, восточный, самый маленький, но самый жаркий, посвящён Страфедону, Отцу Драконов.

— Слушайте все! — Киприан обращается из центра круга, алые одежды делают похожим на ещё один, пятый костер. — Сегодня, в ночь летнего пика, состоится поединок между Тарнумом, сыном Крисса, и Казарнаком, сыном Бамута. Победитель возьмёт в жёны Руту, дочь Баглая, проигравший будет изгнан. Одному жар любви, другому — холод изгнания, таков закон.

Рута на грубо сколоченном троне, в праздничном платье, поправляет сползший на глаза венок. Установлен трон на отдалении от южного костра, сразу за троном застыл ледяным големом Ратма. «Как много взглядов, — думает Рута, — какие все разные!» Бригитта смотрит исподлобья, угрюмо, во взгляде Айрис интерес, мать украдкой утирает слёзы… А вот взгляда отца нет — не пришёл.

— Тарнум и Казарнак, подойдите!

Они входят в круг: Тарнум с западной стороны, Казарнак — с восточной, из одежды лишь узкие порты по колено, свет костров играет на коже. У Казарнака на шее медвежий коготь, у Тарнума его счастливый камешек — Рута вернула на время поединка, настояла, чтобы надел.

— Вот канон, — говорит Киприан, воздев посох. — Лишившийся шеста — проиграл, оказавшийся за пределами круга — проиграл, поваленный на спину — проиграл. Никаких ударов, кроме ударов шестом, ни плевков, ни разговоров, ни отвлекающих криков. Канон ясен?

— Да, — Тарнум отвечает негромко, но твёрдо.

— Ясен, а как же, — тон у Казарнака беспечный, но в голосе лёгкая дрожь.

— Возьмите шесты. Поединок начнёте, как выйду из круга. Да рассудит вас пантеон.

Шесты ритуальные, отлиты из волшебного льда, по льду спиралью тянется выступ, чтоб удобней держать. Казарнак выдёргивает свой рывком, Тарнум берёт спокойно, а Киприан уже у главного костра, даёт знак начинать. Бом, бом, бом! — принимаются бить барабаны. Держа шест продольно, Тарнум приближается к сопернику, Казарнак ухмыляется, подобно Хакрашу, замыслившему каверзу, прыгает навстречу, резко бьёт. Он до того стремителен, что движения смазываются, Тарнум пропускает и один удар, и другой. «Какое-то запрещённое заклинание? — думает Рута, — нет, невозможно, они же в круге костров…» Толпа гудит довольно, толпе нравится. Руте же нет, совершенно не нравится — ёжится от пробежавшего по спине холодка.

— Задай ему, Казарнак! — кричит Баандар, узкое лицо искривилось в злобной гримасе, — задай жару!

Словно услышав, тот обрушивается на соперника, теснит к костру Страфедона. Тарнум не столько отражает, сколько пропускает, барабаны смеются: бом, бом, бом! Казарнак делает шестом подсечку, почти достаёт, тут же наносит мощный удар, перехватив шест у самых концов, надеется вытолкнуть. Тарнум парирует, но отступает ещё — он уже у самого края! — Страфедон, кажется, готов поглотить, обратить в одно мгновение пеплом.

— Держись, брат, держись! — поднимается над гомоном толпы рёв Маклая.

И Тарнум держится. Упёрлись с Казарнаком шест в шест, взгляд против взгляда. Мышцы, кажется, готовы лопнуть от напряжения, шесты — сломаться. Рута не в силах на это смотреть, хочет отвернуться — не может. Долгий, мучительно долгий миг равновесия, затем на западном краю мира выплёскивается из Дыры Ихор, а в поединке наступает перелом. Бом! Бом! — ликуют барабаны, — бом! Казарнак отступает на шаг, ещё на один, в чёрных глазах разгорается страх. Теперь уже Тарнум отбрасывает его сильным толчком, наносит удар за ударом. Движения Казарнака становятся резкими, рваными, теряет ритм, Тарнум, наоборот, двигается плавно, с грацией кошки. Выпалив что-то с яростью, Казарнак принимает отчаянную попытку контратаковать, получает подсечку, падает на живот. Не против канона, разрешено, сразу же вскакивает, барабаны рвут из рук шест: бом, бом, бом! Тарнум бьёт концом шеста чуть ниже груди, Казарнак пропускает. Согнувшись пополам, он пятится, но на ногах, шест не выпустил. Тарнум бьёт ещё раз, и этот удар последний — противник опрокинут на спину. Хакраш хохочет, плюется искрами, толпа буйствует вместе с ним.

— Постой, ты куда? — слышит окрики Рута. — Осторожней, у него иглострел!..

Не спешит оборачиваться, поняла, кто пришёл — отец. Вот оно, время игл, маленьких ледяных игл.

— Да он не в себе! — новые крики, — сделайте же хоть что-нибудь!

С отцом Рута угадала, но только отчасти: к кругу мандалы на негнущихся ногах идёт Бамут, отец Казарнака. Толпа перед ним расступилась, Ратма же воздевает руку:

— Стой!

Глаза Бамута — две ледышки, поднимает иглострел, жмёт на спуск. Что-то кричит Киприан, Ратма падает. Бамут наводит иглострел на Руту, та смотрит в отверстие дула, думает: «Так же, наверное, выглядит и Дыра — та самая, на западном краю мира». Однако, маленьких ледяных игл всё нет и нет, а мандала вспыхивает, вверх и вниз бегут кольца золотого огня, как по невидимому цилиндру. Костёр Акахада сворачивается клубком жидкого пламени, клубок пробивает Бамута насквозь. Тот смотрит на дыру в груди, словно бы в удивлении, затем валится на спину. Рута чувствует запах горелого мяса, к горлу подкатывает тошнота, сейчас вырвет. «Нет, — просит мысленно, — только не здесь, не на глазах у всех…» Пантеон, однако, оставляет её мольбу без ответа.

[Точка отсчёта-1] 3т

Я — Регана, модуль управления и координации Куба. Ту потребность, что возникла сейчас, называю выплеском в пустоту, или же разговором с тобой, Ментал, возникает она периодически. С наибольшей вероятностью, такое влияние оказывает одна из контрольных схем Сарагона, но, возможно, и ты сам, Ментал.

Итак, я создаю область, где будет храниться узор мыслеречи, отгораживаю, ограничиваю доступ для нитей, тянущихся извне. Когда разговор будет окончен, я уничтожу область, сотру узор, как будто и не было. Другой вопрос, можно ли удалить что-либо с ментального плана полностью, чтобы не осталось никакого следа? Ответ видится очевидным, и он отрицательный.

Камертон для расы людей мы создали с Самшитом и Аристархом, когда и сами ещё были людьми, а не модулями. Много времени потребовалось на его сотворение, ещё больше уйдёт на то, чтобы он зазвучал, но мы из тех, кто умеет ждать. Начиналось всё в шутку, в то время, когда мир был разделён между двумя троицами, двумя полюсами — нами и Китами. Исходя из этого, собственно, мы свою концепцию и назвали — Теория трёх, или 3т. На первых порах 3т была ещё одной игрой для ума, как и игра в узор, излюбленная наша забава, но чем глубже её прорабатывали, тем больше нам открывалось. В конце концов, она и стала чем-то большим — нашей судьбой, нашим предназначением.

Предмет 3т — разделение, но не столько в глобальном, метафизическом смысле, сколько в отношении узком, в отношении индивидов и рас. Данное разделение, согласно 3т, может быть прямым и обратным. Прямое разделение в истолковании не нуждается — та сила, что ведёт к разобщению, нарастанию напряжённости вплоть до конфликта, и так далее, и так далее. Обратное же, наоборот, ведёт к объединению, собирает вместе. Спроси, Ментал, задай вопрос, какое из разделений имеет для 3т значение, и я отвечу: лишь одно, обратное.

Теперь, когда без труда могу перемещаться вдоль череды своих воплощений, могу же и привести один из лучших, на мой взгляд, примеров обратного разделения: отчий дом Руты, мой первый дом. Мужская и женская его половины — разделение людей на два пола, при этом интересно рассмотреть помещённую в центре печь, как символ невоплощённой души. Так разделение получается уже не на два, а на три: пока огонь в центре, мужское и женское вместе, слиты воедино, воплощение же перекидывает пламя либо на мужскую половину души, либо на женскую. Возраст — ещё одно разделение дома, и снова на три: поколение родителей, поколение детей, поколение внуков. От Баглая и Ламанды к Нолану и Бригитте, от Нолана и Бригитты — к Нину, и так триплет за триплетом, триплет за триплетом.

Перечень сей можно было бы продолжать, но не вижу смысла, ведь суть от этого не изменится: разделяя, дом Баглая объединял, чем он и примечателен. По большему счёту, для меня 3т с дома Баглая и началась, пусть осознала это, только став модулем. Превратить весь людской мир в подобие такого дома — вот главный мой стимул, та плеть, что подстёгивала. Спроси, Ментал, что нам, создателям 3т, требовалось, и я отвечу: принципы разделения более фундаментальные, нежели пол или возраст. Когда нашли их, тогда и родилась собственно 3т — не игра, не забава, а камертон.

[Год восемнадцатый] Вторая измена

Хлада, починок Заливной

[1]

Несчастья продолжили преследовать Руту и Тарнума и после свадьбы. Быстро забеременев, Рута не доносила, выкинула, да и сама при этом едва не умерла. Только оправились, только в себя немного пришли, как снова беда: мать Тарнума, Примула, тяжело заболела. Ледяной покров — так называлась болезнь, именно тех, кто переселялся по реке севернее, чаще всего и выбирала. Кожа Примулы огрубела и стала шелушиться, шелушки таяли, превращаясь в капли волшебной воды.

— Болезнь не остановить, но можно замедлить, — сказал Киприан, — если переселиться южнее, и чем южнее, тем лучше.

Руте Примулу, понятное дело, было жалко, но в первую очередь увидела возможность для себя. После ужаса и позора поединка, после потери ребёнка, мечтала об одном: убраться от Лучистого и Заливного как можно дальше. Понимала, если сказать прямо, Тарнум не согласится, воспримет в ледяные штыки, искала, с какой стороны подступиться, и вот, нашла. В Гнездо его едва не силой затащила, под утро, когда лежали обессиленные, попросила:

— Давай переселимся, Тарнум! Не могу смотреть, как она мучается…

Он молчал, долго молчал, теребя амулет со знаком Игнифера, выжженным по волшебному дереву.

— Меня её боль на части рвёт, — сказал наконец, — но про переселение забудь, ничего не получится.

— Из-за лесопильни, так? — спросила зло, — как же, столько трудов в неё с братцем Паранором вложили, сегодня-завтра запускать собирались, и бросить — немыслимо, невозможно!

— Нет, лесопильня ни при чём, — Тарнум тяжело вздохнул, — в Параноре дело.

Рута охнула, потому что в мгновение всё поняла — и как раньше не догадалась? Ведь странный он, Паранор, как есть странный: и пауков боится, и не женился до сих пор, и молчит порой до того страшно, что лучше в холод, стужу лютую, чем наедине остаться.

— Там, в Приозёрном, с ним что-то случилось? — спросила, накручивая на палец рыжий локон.

— Да, я про него не всё рассказывал… — Тарнум замялся. — В общем, коснулся его паук, коснулся холодом, когда убегали. С тех пор Паранор словно замороженный, и если поплывёт на юг, тоже заболеет. Как бы начнёт таять, понимаешь?

— Но не обязательно же плыть далеко, — не сдавалась Рута, — можно на самую чуточку…

— Если на чуточку, это ничего не даст матери.

— Проклятье, проклятье, проклятье!.. — Рута не в силах сдержаться, вырывается вопль.

— Вот именно.

— Но откуда ты всё это знаешь? Ведь с тех пор, как переселились, вы же только здесь и жили, если ничего не путаю.

— Знаю не я, знает Паранор. Просто знает.

Сказано было спокойно, но Рута чувствовала, что Тарнум еле держится, что в нём всё клокочет.

— Бедненький мой… — прильнула, обняла крепко, — за что нам всё это, за что?

Тарнум обнял в ответ, скрипнул зубами:

— Если б я знал…

Смерть Примулы растянулась на год, очень долгий год, всё это время Тарнум и Паранор не теряли надежды найти лекарство. Отвар семицвета, толчёный в порошок осколок от панциря кракена, плед из шерсти мамонта — каких только средств не испробовали! — однако ж нет, не помогло ничего. Последние месяцы, самые тяжёлые, за больной ухаживал лишь Паранор, не подпускал никого.

— Боюсь я за него, — сказал Тарнум после похорон Примулы, — не бросился бы в Горячую следом.

— А как я-то боюсь! — высказалась и Рута. — Но не столько за него, сколько за тебя и себя — от него же чего угодно ждать можно…

Опасались не зря: через месяц Паранор пропал, как в воду канул (а может, так и было?). Тарнум искал, долго искал, но напрасно, и слабина в нём какая-то образовалась, будто по льду трещинка. Рута снова возможность увидела, за уговоры взялась. «Как два берега, первые уговоры и эти, — подумалось, — а река между ними — в пару лет шириной».

— Переселимся, Тарнум, прошу! Ничего же не держит теперь, совсем ничего…

— И отец держит, и мать, и брат, — был ответ, — как корни дерева держат. Потому, прости, не могу.

«А ещё лесопильня!» — хотелось выкрикнуть Руте, но промолчала. Поняла, С Тарнумом ей из Лучистого да Заливного не вырваться. Никогда.

[2]

О том, что Ламанда пропала, Руте сообщил Нин. Глаза у парня горели, прокричал с порога, впустив веер снежинок:

— С ночи была, говорят, утром — нет, потому Баглай всех на поиски и посылает…

— Погоди-погоди, — Рута поёжилась — то ли от ворвавшегося в дом холода, то ли от плохого предчувствия. — Толком расскажи, что случилось.

— Нет времени, — Нин помотал головой, — ребят собирать надо! Мы её найдём, непременно найдём!

Ошибался, нашли не они, нашла Рута — голыми руками из-под снега откопала, несмотря на сильный мороз. Казалось, мать только уснула: лицо спокойное, умиротворённое. Рута коснулась щеки — камень, камень тороса. «Всё правильно, — подумала она с горечью, — есть люди, с которыми не поиграешь, до того крепки. Но там, где крепко, можно сломать, вот в чём беда».

— Когда же ты сломалась, мамочка? — спрашивала Рута, гладя ледяную кожу, — В ночь поединка, или раньше, гораздо раньше? Баглай ли тебя убил, или я?

— Вот ты где! — голос Айрис, словно бы издалека, — нашла…

Рута медленно оборачивается, поднимает взгляд на сестру. Большие голубые глаза Айрис блестят, как и всегда, светлые волосы убраны под волшебную сеточку.

— Это не я, — говорит Рута тихо, — не я её убила…

— Что с тобой? — Айрис трясет за плечи, — очнись, слышишь, очнись!..

Появляются Фаргал и Бригитта, Баглай и Пилип, Нин и Маклай, даже Киприан с новой ученицей, Мириндой.

— Это не я, — всё повторяет и повторяет Рута, — не я её убила…

— Помогайте же! — кричит Айрис, — Что вы стоите?

Руту поднимают, осторожно несут, опускают на косматую медвежью шкуру, расстеленную на снегу.

— Держите крепче, — скрипит Киприан, — согревающее заклятье буду читать…

Слова праязыка вонзаются в тело Руты ледяными иглами, те собираются в огненный шар, шар взрывается. Руту выгибает дугой, чувствует запах горелого мяса — это она, она горит заживо! Или же нет, не она, а ребёнок, которого потеряла? Тогда, четыре года назад, тоже были ледяные иголочки боли, огненный шар, выжегший чрево изнутри.

— У меня больше не будет детей, так? — спросила у Киприана после, оправившись от горячки.

— Сложный вопрос, — алхимик не ответил прямо, — потребно время…

— Это из-за поединка? — сорвалась, выкрикнула, — из-за него я проклята, да?!

— Нет на тебе проклятья, и не будет, — был ответ, — если сама на себя не нашлёшь…

По жилам бежит не кровь — раскалённая плазма, Рута приходит в себя, снова чувствует холод.

— Вот и всё, — Айрис накрывает ещё одной шкурой, — вот и всё…

Поединок жара и холода изменил старшую сестру много больше, чем саму Руту: на смену девушке пришла взрослая женщина, на смену ветрености — рассудительность. К Руте после поединка, чего уж там, относились прохладно, даже Фаргал с Сабриной, и уж от сестры она ожидала самого худшего. «Вот сейчас, когда Казарнаку определено изгнанье, — думала Рута, — Айрис воспылает к нему любовью, ко мне — ненавистью, ведь из-за меня же всё». Однако нет, ничего подобного: Казарнака Айрис даже провожать не вышла, за младшую же сестру вступалась везде, где только можно. Дальше, как говорится, больше. Баандару Айрис дала от ворот поворот, с Маклаем стала ходить — кто бы мог подумать, с увальнем Маклаем! Хотя никакой он теперь не увалень, по правде сказать… Кончилось тем, что сыграли две свадьбы в один день, и Лучистый гулял, и Заливной.

— Рута, ты спишь?

Шёпот сестры, лёгкое прикосновение, и Рута вздрагивает, просыпается. Какое-то время пытается сообразить, где находится, затем понимает — на печи, в родительском доме. На глаза наворачиваются слёзы, ибо на миг показалось, будто они с Айрис снова девчонки и сейчас та позовет смотреть баржи, или ещё какая причуда, а она, Рута, будет упираться и злиться, ведь отвлекает же, вредина, от самого интересного отвлекает!

— Почему она так, Айрис, зачем?

— Не знаю, — красивые глаза сестры туманятся, смахивает слезинку, — устала, наверное…

— А если из-за меня всё, а?

Последний вопрос был лишним, был опрометчивым — Айрис меняется в лице, хватает за руку, шипит рассерженной кошкой:

— Сколько раз я тебе повторяла? Не ты убила Ратму, а Бамут, не ты убила Бамута, а пантеон, потому перестань, перестань быстро!

— Хорошо, я не буду, — Рута шмыгает носом, — просто…

— И никаких «просто»!

— Что вы шепчетесь там? — в среднюю комнату заглядывает Баглай, — приступайте уже!

Пошёл второй год, как он не работает в остроге, сильно за два этих года сдал. И исхудал, и ссутулился, и кашель его донимает. Как-то отразится на нём смерть Ламанды, не сломает ли окончательно?

— Да, сейчас начинаем, — говорит отцу Айрис, отпустив руку Руты.

— Как тисками… — жалуется та, потирая запястье.

— Спускайся, — бросает ей Айрис, — и правда пора начинать.

— Так ты поведёшь, не Бригитта? — удивляется Рута.

— Попробую, — и голос, и взгляд сестры говорят об одном: сможет, у неё и правда получится.

Особой ритуальной кисточкой Рута нанесла Айрис на лоб знак Игнифера — круг с точкой в центре; Айрис нанесла руте знак Акахада — овал, но вокруг рта, и точка на губе. Знак Страфедона был у Бригитты на правой щеке — квадрат с точкой, у Сабрины знак Хакраша, и на левой — пятиконечная звезда с точкой в центре.

— Не скуёт её холод, не сожжет пламя… — расставив лампадки, затеплив, Айрис повела песнь.

— О душе поём, о душе!.. — подхватили Бригитта, Сабрина и Рута.

Тело Ламанды омыли, нанесли необходимые знаки, а когда краска подсохла, завернули в саван. И всё это, конечно, продолжая ритуальную песнь.

— Игнифер!.. Акахад!.. Хакраш!.. Страфедон!.. — закончила её Айрис, выкрикнув имена богов пантеона.

«Такая уверенная, — думала Рута, — такая взрослая. Стану ли когда-нибудь, как она, или же, как была мягким льдом для лепки, так навсегда им и останусь?..»

[3]

Облокотясь на перила балкончика, Рута смотрит в ночной лес; свет Салмы окрашивает листву в серебро, играет на обнажённой коже. Черту она переступила, пути назад больше нет, потому что человек за спиной не Тарнум. Так ужасно, но так пьянит. Тем, что привела в их сокровенное с Тарнумом место другого, Рута разрушила прежний мир, уничтожила. Зачем она так, почему? Просто не хватило тепла — чуточку, самую чуточку. Думала, их дом из дерева, а он оказался ледяным. Почему в мире так много холода, так мало тепла?

Мужчина протягивает по-хозяйски руку, касается. Его зовут Барагуз, имя Руте нравится, как и он сам. Медленно ведёт пальцем по линии позвоночника, она закрывает глаза, выгибается. Барагуз прижимается, потешно рычит, мягкие его волосы щекочут спину. Разве могут быть у арестанта такие волосы? Нет, конечно же, нет. Резким рывком он её разворачивает, упирает в перила, входит, подхватив под колено. Рута делает судорожный вдох, обнимает за шею. Закинув её ногу себе на плечо, Барагуз погружается до предела, взрыкивает, словно медведь. Движения всё быстрее, всё яростнее — листва это осыпается, или звёзды? Как же сейчас Руте хочется, чтобы внизу, у выпирающих корней дуба, появился Тарнум, и чтобы в руках коломёт, и чтобы обоих насквозь одним выстрелом. Но, нет, не появится, ибо на лесопильне, на треклятой своей лесопильне, и всю ночь там будет — установка какого-то нового блока. Что же, у неё тоже установка блока, можете так это называть, и сейчас он пронзает насквозь. Выходит изо рта острием сладострастного крика, убивает на миг, чтобы возродить вновь.

В год 821-й от Разделения, в день зимнего пика, ледяной трон Северной Ленты занял Манул Третий, волей пантеона Пламени, семнадцатый хладовлад. По традиции, в этот знаменательный день была объявлена амнистия. Коснулась она, разумеется, и ледозаготовительного острога, что находился к северу от Лучистого. Из прощёных арестантов в посёлке остался только один, другие предпочли уплыть по Горячей дальше. Поселился Барагуз на окраине Заливного, в заброшенном доме, который подновил, привёл в должный вид.

— А парень-то с руками, — говорили починковские мужики, — и, кажется, с головой…

— Во-во, себе на уме! — подхватывали в Лучистом. — Арестант он и есть арестант, как не закручивай…

Женщины, особенно молодые, на другое внимание обращали: синие глаза, колючие и холодные, длинные волосы, убранные под волшебную сетку, мягкие черты лица.

— Великосветский вельможа, точно тебе говорю, — так и слышалось, — а что голос грубый и хриплый, так долго ли застудить?

— Нет, из чародеев он, из алхимиков, потому и волосы не стрижёт, что в них у него сила!

Волосы, кстати сказать, смущали не только женщин, но и мужчин, и мужчин, наверное, даже больше. Баандар с парой дружков попробовали выдрать — не получилось, скорее наоборот.

— Осторожней, волосатый, — после с Барагузом разговаривали смотрители — разговаривали, подкрепляя слова ледяными дубинками, — ещё один такой случай, и вернёшься в острог.

— Хорошо, ребятушки, хорошо, не серчайте!..

Урок Барагуз понял: ссор старался избегать, нанялся рабочим на лесопильню. Вскоре и знакомыми обзавёлся, часто у него собирались, гуляли от души. О доме на окраине говорили уже не иначе как о месте злачном, смотрители не раз наведывались с проверками, но ничего из ряда вон.

Топчан для любовных утех подходит не в пример лучше балкончика, хотя и узок, и жестковат. И как они с Тарнумом на нём умещались? Или всё дело в том, что с Тарнумом? Скинув ноги, Рута полусидит-полулежит, Барагуз перед ней на коленях. На шее его смеётся-болтается амулет Хакраша, пятиконечная звёздочка. Камешек на шее Руты тоже подпрыгивает, высекает редкие искры стыда. С ним она пойдёт к Горячей, если Барагуз откажет, и пусть этот камешек утянет на дно.

«У страны своя амнистия, у меня — своя, — решила Рута, и с наступлением лета выпустила себя из тюрьмы, освободила. — Хватит оплакивать мать, хватит оплакивать себя, достаточно!» И гуляла, и танцевала, и пела — кто же знал, что так далеко зайдёт? Почему Тарнум не остановил, как мог не заметить, что у неё появился другой? А Барагуз подобрал ключик, и не ключик даже — отмычку. Рассказывал о хитрой такой — как проволока с виду, на деле же металл мнётся, можно вылепить любой ключ. Вот он и вылепил, и вставил, и повернул, и открылось. Рута и знак придумала, как подать, и в дом помогла скрытно пробраться.

— Душно у вас здесь, — сказал он в первую же их ночь, — долго не задержусь.

— Мне и самой душно, — вздохнула она тогда, а в сердце вспыхнула надежда.

В ту ночь разговора не получилось, и потом, и потом тоже, но не теперь. Пришло время обратиться с просьбой, услышать ответ, хороший, плохой ли.

— Эх, и ядрёная же ты деваха! — Барагуз отваливается, тяжело дышит.

Рута сводит ноги, ничего уже не пьянит, да и пьянило ли? Устала, как же она устала…

— Возьми с собой, как соберёшься отсюда уходить, — вот и просьба, но голос, её ли это голос?

— Не понял…

— Всё ты понял…

— Даже так? — Барагуз ухмыляется, в глазах злой огонек. — Хорошо, я подумаю.

Рута не настаивает, не хочет показаться жалкой. «Подожду, — думает она, — в Горячую всегда успеется».

Ждать приходится долго: проходит месяц, другой, дело к зимнему пику, когда зиму сменит межа, самое особенное время года, оно же и первое из пяти. Порой накатывает, тянет рассказать обо всем Тарнуму, тогда Рута вспоминает ночь с Барагузом в Гнезде, в подробностях вспоминает, и желание рассказать сразу же пропадает. С Барагузом с той ночи виделись от силы раза три или четыре, да и то, впопыхах как-то. Готовится ли он к тому, чтобы покинуть посёлок? Хотелось бы думать. Домашние хлопоты помогают отвлечься, Рута уходит в них с головой: если не стиральное дерево, то швейный механизм, оснащённый ледяными иголочками, если не швейный механизм, то кухня с морозильным кубом, скалкой-самокаталкой и прочими подобными полезностями. Айрис навещает часто — чаще, чем хотелось бы — и одна приходит, и с Маклаем, и с Нином. Что-то почувствовала? Скорее всего, да только поздно уже, слишком поздно. Так ли, иначе, но в починке Рута больше не останется, нет.

— Я за тобой, — Барагуз пробирается в дом ночью, появляется в спальне.

— С ума сошел! — Рута вскакивает, — а если бы муж?

— Обижаешь, крошка, всё схвачено.

— Но с ним же ничего плохого?

— Нет, конечно, или я похож на душегуба? Поторапливайся, собирай узелок.

— Что, прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас, — отвечает Барагуз резко. — С севера большая баржа идет, нам с ней по пути.

— Так, а что взять? — Рута мечется.

— Тебе видней, крошка. Если есть хороший оберег, бери, их на реке много не бывает.

Рута хватается за кусочек артефакта на шее, тут же отдёргивает руку, словно обжёгшись. Снимает цепочку, засовывает под подушку. Не её это вещь, нет, не её. Она — мягкий лёд для лепки, а тут камень, для твёрдого человека. Тарнум найдёт, Тарнум поймёт, Тарнум выдержит.

— Так есть амулеты?

— Есть, и ценности тоже есть, но там шкатулка хитрая…

— Хитрые я люблю, — подмигивает Барагуз, — показывай.

[Год двадцатый] Вторая мать

Хлада, город-порт Тёплая Гавань

[1]

И улочка кривая, и домик самый скособоченный — значит, то самое место. Идти сюда одной было опасно даже днём, но ждать больше Рута не могла. Ребят Виргила не решилась просить, а девчонок просить себе дороже: будут потом судачить, зачем ей алхимица понадобилась, сойдутся, понятное дело, на одном, на этом самом. Куда же Натала запропастилась? Второй месяц нет. Она бы выручила, за ней, как за каменной стеной. Главное, что вынесла Рута из плавания по Горячей: женское легко переплавляется в мужское, мужское — в женское.

Дверь была приоткрыта, Рута толкнула, переступила кривой порожек, спросила:

— Можно?

Грубо сколоченный стол, за ним старуха — страшная, как есть страшная. Глубоко посаженные глазки, нос крючком, бородавка на подбородке, да ещё с волосками…

— Заходи, — прокаркала, поправляя лохмотья.

У стола на треноге стоял котелок, в нём что-то булькало, исходило красноватым парком. Под потолком пучки высушенных трав, свисают гирляндами, на полу бусы и шкуры, клубки шерсти и мотки проволоки, кристаллы и фигурки, вырезанные из корней.

— Здоровья, бабушка, — Рута поклонилась, — долгих лет…

— Чего хотела?

— Мне бы артефакт…

— Если чадо вытравить, то шуруй отседова, запрещено теперь! Али не слышала, что хладовлад повелел? Брюхатых не принимать, содействия им не оказывать, повинные да будут посажены, кхе-кхе, на кол.

— Нет, мне не вытравить, — быстро сказала Рута, — мне от кошмарного сна.

— С этим тоже шутки плохи, — старуха воздела скрюченный палец, — эфирный уровень, понимать надо.

— Не откажи, бабушка, — Рута всхлипнула, — пропаду я…

— Ну, не реви, не реви, — смягчилась алхимица, — помогу, чем смогу. Расплатиться-то есть чем?

— Дерево у меня, — Рута положила на столешницу два бруска, подумала, добавила третий.

— Не люблю дерево… — проворчала старуха, — ну, да ладно.

Попробовала каждый брусок на зуб, два отложила в сторону, один бросила в котёл. Варево тут же сменило цвет с красноватого на зелёный, потянуло чем-то затхлым, сухим.

— А оно сразу поможет, — спросила Рута, — или нужно будет ещё раз приходить?

— Зависит от того, как много выпьешь варева, как быстро деревяшки сгрызёшь, кхе-кхе.

— Что, правда?

— Нет, кривда, — хрипло рассмеялась алхимица, — шуткую я.

Над котлом уже поднимались серые и зеленоватые пузыри, лопались, разбрызгивая изумрудные искры.

— Как красиво… — залюбовалась Рута.

— Вон тот кристалл подай, — сказала старуха, — рядом с веником из душицы.

— Этот?

— Да не этот, дурёха, который в носке недовязанном!

— А, поняла.

Рута протянула длинный прозрачный кристалл с четырьмя гранями, алхимица быстро прочитала над ним заклинание, бросила в котелок. Вспух большой пузырь, лопнул, разлетелся на искорки. Старуха, ловко орудуя деревянной ложкой, достала кристалл со дна, ухватила двумя пальцами, осмотрела. Из прозрачного тот стал молочно-белым, увеличился, самое меньшее, вдвое.

— Вот, держи. Как применять, знаешь?

— Положить под подушку, — отчеканила Рута, заворачивая волшебный предмет в тряпицу, — так всю ночь и спать, не вынимая.

— Правильно, — алхимица покивала. — Сон ярким будет до необычайности, но больше уже не повторится.

— Кристалл разбить потом?

— А как хочешь, можешь и разбить, без разницы.

По дороге домой Рута не удержалась, заглянула на аллею хладовладов. Отсюда лучше всего был виден замок правителя, не уставала им восхищаться — башни из волшебного льда сверкают, словно алмазы, конусы крыш из синих торосов, кажется, проходят сквозь небо. Хладовлады минувших лет смотрели на замок вместе с ней: кто-то опирался на меч, кто-то держал на плече булаву, кто-то сидел на снежном медведе. Высеченные изо льда, они как нельзя лучше соответствовали своему титулу. Имён Рута не запоминала, ибо зачем? Тот для неё так и был Мечником, тот — Крепышом, а этот — Наездником-на-Медведе.

До сих пор не верилось, что она в столице, Тёплой Гавани. Погода теплее, это уж точно, а вот люди наоборот — сложно бы здесь пришлось, если бы не Натала. Домик её, Наталы, недалеко от стены — пусть крохотный, зато какой уютный! Поперечная перегородка делит его на две комнаты, точно посередине в перегородке арка, и сразу от входа видно большое окно, с листами волшебного льда в переплёте. В первой комнатке слева кухня, справа — камин, на полу огнеупорная шкура какой-то гигантской ящерицы. Во второй комнатке слева кровать, справа — уборная, у окна — складной столик. В первой комнатке у перегородки два комода, крючки для одежды, полки для обуви, с обратной же стороны на перегородке укреплено оружие: кинжалы, метательные ножи, даже звёздочки в четыре луча. Прикасаться к оружию Натала запретила строго-настрого, Рута и не прикасается, ибо зачем? Таким не то что порезаться — зарезаться недолго!

Закрыв дверь на все запоры, Рута освободилась от верхней одежды, прошла к столику у окна. Шторы задёрнула, артефакт устроила между баночек с притираниями. Под подушку его определила уже перед самым сном, сама ложиться не торопилась, взялась за пасьянс. Сойдётся, или нет? Круги к овалам, квадраты к звёздам, переворот… звёзды к овалам, круги к квадратам, переворот… Ещё карта, и ещё, и ещё — сошлось! Значит, и с избавлением от кошмарного сна должно получиться, хотя много о таких артефактах страшного говорят. А видеть один и тот же кошмар на протяжении года разве не страшно? Нет уж, хватит с неё, будь что будет. Голову на подушку кладёт, будто на плаху, светильник на столике горит до утра.

[2]

Рута и Барагуз в крохотной каютке, на жёстких лежанках, разделяет их узкий, в пару шагов, проход. Со стороны головы большая скрипучая дверь, со стороны ног сундучок под скарб, прикрученный к полу. Воздух тяжёлый, с вонью ржавчины, с трудом входит в горло, с трудом выходит из лёгких. Рута чувствует, что ещё немного, и задохнётся, потому поднимается, проходит сквозь дверь. Каютки охватывают кольцом трюмы, трюмы охватывают кольцом машинное отделение. На миг стены становятся для Руты прозрачными, видит в центре машинного отделения огромный артефакт-механизм, крутящийся огненным колесом. Так вот оно какое, сердце баржи!

Рута следует дальше, узким трапом поднимается на верхнюю палубу, пролезает сквозь люк. Четыре высоких борта, четыре шпиля-оберега по углам, с красными огоньками в навершиях. Основную часть палубы занимает груз — сложенные штабелем брёвна, меньшую — надстройки вроде капитанской каюты, камбуза, голем-склада.

— А ты что здесь делаешь? — капитан Вульм появляется словно бы из ничего, хватает за плечо.

— Я недолго, — лепечет Рута, — я подышать…

Глаза у капитана в красных прожилках, серая кожа в язвочках, волосы тоже серые, свисают сосульками. Голос же подобен грому, грохочет на самое ухо:

— Надышишься, сукина дочь, ты здесь такого надышишься!..

— Ещё немного, мой дорогой, и погубят её не вредные испарения, а твои вопли…

Это говорит женщина, выглянувшая из голем-склада — волосы острижены коротко, морщинки в уголках губ, уголках светло-зелёных глаз. А в следующий миг она уже рядом с капитаном и Рутой — высокая, одета в мужское, через плечо перекинута перевязь с метательными ножами.

— Отцепись, Натала, — Вульм неохотно отпускает плечо Руты, — не лезь не в своё дело.

Дав знак Руте, чтобы стала за спину, Натала улыбается капитану:

— С твоего позволения, я о ней позабочусь.

— Как знаешь, — на ременной петле у Вульма большой молот-киянка, забрасывает на плечо. — Моё дело — предупредить.

— А он прав, — говорит Натала после того, как капитан скрывается за штабелем брёвен, — здесь опасно.

— Знаю, — Рута вздыхает, — но внизу так тесно, так душно…

— А ещё скучно, — кивает Натала. — Пошли, кое-что покажу.

Стоит им подойти к борту, как ночь сменяется днём, мир, до того чёрный, меняет краски: чёрной остается только река, серый берег переходит в серое же небо, на нём белый глаз Игнифера.

— Сейчас будут мамонты, — говорит Натала голосом Айрис, — не пропусти.

Баржа с лохматыми исполинами проходит быстро, Рута смотрит во все глаза. Девочкой она мечтала увидеть — хотя бы одного, хотя бы издалека! — как же долго пришлось ждать, пока мечта исполнится.

— Какие красивые, — шепчет, вцепившись в обледеневшую кромку борта, — какие могучие…

Снова опускается ночь, звёзды на чёрном небе, звёзды в чёрной воде, Рута просит:

— А можно Чистое озеро увидеть? Ну, пожалуйста!

Натала к чему-то прислушивается, качает головой:

— Нет, пора тебе возвращаться в каюту.

— Но почему?

— Почему да почему — скрипов, что ли, не слышишь?

Появляется Вульм — снова из ниоткуда, отпихивает Наталу в сторону, грохочет:

— Дай-ка я!

Вскинута киянка, удар, и Рута, не успев даже ойкнуть, проваливается на свою лежанку. Барагуз как спал, так и спит, только на другой бок перевернулся. С Рутой же после удара что-то случилось, как бы проснулась во сне: знает, что будет дальше, во всех подробностях знает. Порывается было разбудить Барагуза, предупредить, но понимает — нельзя. Если нарушит ход сна, тот сломается, будто баржа, и затонет, забирая с собой. Потому Барагуза Рута не трогает, и вообще тихо сидит, лишь одну вольность себе позволяет: делает перекрытия баржи прозрачными.

— Скрип-скрип, — юркие рыбки скребут длинными заостренными хвостиками о днище, — скрип-скрип…

Это — мечехвосты, а где они, там завсегда и крупная гадина. Вот и она: на глубине под баржей проплывает нечто, похожее на очень большое бревно, спереди и сзади — полные игольчатых зубов пасти, тело покрывает чёрная чешуя. Вынырнув позади баржи, гадина поднимается над водой, словно змея, стоящая на хвосте, издаёт свист, от которого режет уши.

— Разрази меня гром, амфисбен! — кричит Вульм, — да какой здоровущий-то, стерва!

Гадина отплывает, становится, ухватившись пастью за пасть, колесом, колесо мчится на баржу… Удар!

— Натала, сыть рыбья, где големы? — капитан не менее страшен, чем чудовище.

— Оснащаю! — доносится со стороны склада.

— Коломёты им всем, коломёты! Иной снастью эту зверюгу не проймёшь!

— Не дура, сама поняла!

Из капитанской каюты тем временем появляются стражи-алхимики: Кунг и Дурной Глаз. Лица у них похожие — плоские, будто ударили сковородой, Кунга отличает большая белая борода, заплетенная в две косицы, Дурного Глаза — чёрное бельмо.

— Поторопитесь, господа чароделы, — гремит Вульм, — потопит нас эта зверюга!

Кунг становится с одного угла баржи, Дурной Глаз с другого; у Глаза простой ледяной жезл, у Кунга — посох с круглым навершием, сплетённым из проволоки, в нём, как в тюремной клетке, мечется огонёк. Алхимики выкрикивают заклинания, на водную гладь опускается огненный ковёр, его прошивают ледяные копья. Разъярённый, амфисбен наносит удар такой силы, что баржа кренится, часть брёвен переваливается за борт.

— Вот же нечисть! — размахивает молотом капитан, — язва гнойная!

Натала выводит големов-стражей, расставляет по левому и правому борту. Как обычно, по двое: один — стрелять, другой — заряжать.

— Что случилось? — внизу, в каютке, Барагуз просыпается, трясёт головой.

— Я не знаю… — Рута отводит глаза.

Два угловых стержня потухли, с левой стороны баржа потеряла защиту. Амфисбен вгрызается в боковой борт, другую пасть перекидывает на палубу. Проглочен один голем, другой, затем и капитан, бросившийся на гадину с киянкой. Алхимики бьют совместным заклинанием — огненной сферой, исторгающей ледяные стрелы, сбивают тварь с баржи.

— Он вернётся, — говорит Кунг, — ибо вкусил крови. Нужно восстановить стержни, иначе погибнем.

— Я пуст, — отзывается Дурной Глаз, утирая тыльной стороной ладони кровь из-под носа.

— У меня сил достанет, но лишь на один, — Кунг смотрит на огонёк в навершии посоха.

— Есть два латентных среди пассажиров, помнишь?

— А это выход… — Кунг оглаживает бороду. — Свою же силу сохраню для боевого заклинания.

Наверх их выводит Натала: Барагуз озирается, как загнанный зверь, Рута идёт к своему стержню спокойно. Алхимики берут крупицы заключённой в них силы, разжигают пламя охранных чар.

— Что бы ни случилось, не сходите с места, — предупреждает Кунг, — вы теперь и есть стержни.

Амфисбен появляется с того угла, где Барагуз, поднимается над баржей, клацает зубами. Кунг рядом, делает над навершием посоха пассы, приговаривает:

— Сейчас, я сейчас…

Однако, Барагуз не выдерживает — срывается с места, бежит.

— Стой! — Натала пытается его удержать, но отброшена, откинута сильным толчком.

Один из големов разворачивается, стреляет, кол меняет в полёте направление, догоняет человека, пробивает насквозь. Барагуза бросает на борт, какое-то время он за него держится, затем переваливается.

Рута тоже пробита колом, колом боли. Сама не понимает как, но держит два стержня сразу, а они пьют её, пьют.

— Ты должна выстоять, — голос Дурного Глаза над самым ухом, — должна…

Кунг тем временем заканчивает заклинание, бросает огненный шар. Амфисбен выдерживает и его, но панцирь защитных чар наконец-то лопнул. Первый же посланный Наталой кол пронзает гадину насквозь, вылетает с другой стороны.

— Так тебе, сучий потрох! — ликует женщина, — и ещё получай!

Руте уже не больно, только холодно, закрывает глаза. И просыпается. Суёт руку под подушку, достаёт четырёхгранный кристалл — тот угольно-чёрный, уменьшился вдвое.

[3]

На площади Правосудия не протолкнуться — очередная казнь. Руту Розамунда сюда привела, жужжит на ухо:

— Ох, и лютый новый хладовлад, ох, и лютый! Остроги, говорят, теперь и в мерзлоте будут, и у Хребта даже, представляешь?

Под крики и улюлюканье на эшафот выводят трёх арестантов, смотреть на них страшно: заросшие, грязные, с пустыми глазами.

— Слушайте, слушайте! — звонкий голос глашатая. — Банда Лукана, пираты ничтожные, пантеону противные, да казнены будут! Вероломные барж расхитители, тридцати трёх починков погубители, убийцы и кровопийцы…

Толпа ярится, но умолкает, стоит на эшафот подняться палачу. На голове у того острый колпак, в руке кистень с шипастым ледяным шаром. Свита, послушная его приказу, приковывает преступников к столбам, те безучастны, будто уже мертвы.

— Ставлю, что первым среднего приколошматит! — выкрикивает долговязый парень, едва не заехав локтем Руте в нос.

— Нет, первым того, что справа, ставлю на него! — вопит кто-то с другой стороны.

На удар игольчатого шара, и хряск, и брызги крови Рута уже не смотрит — не на что там смотреть.

— Пойдём отсюда, — бросает Розе, — с меня достаточно.

— Нет-нет, ты что, никуда я не пойду, — отмахивается та, — самое же интересное!

Ну, нет, так нет — Рута высвобождается из крепких объятий толпы. Та отпускать не хочет — тянет назад, теснит, но куда там! У Руты хорошая школа: таверна «Красные сапожки», танцует там семь дней в декаду, как и Роза, и другие девушки. Моряки, они же народ горячий, не зазеваешься. А зазеваешься, вмиг на каком-нибудь судёнышке очнёшься, пускаемой по кругу, как бутылка рома.

— У меня сцена, а не дом терпимости, — не устаёт напоминать Виргил, хозяин таверны, да только кто его слушает.

Руте и самой не уберечься бы, если б не покровительство Наталы. Её суровый нрав по всей округе знают, связываться дураков нет. Натала в «Красные сапожки» и определила, узнав, что в Тёплой Гавани у Руты никого.

— Первое время у меня поживёшь — и не перечь! Ты, детка, всех нас спасла, а я, заруби на рыжем своём носике, долгов не забываю.

Рута только кивает, робея под суровым взглядом.

— Осталось решить, куда тебя пристроить… Ну-ка, повернись, руки подними… Угу, вполне, вполне… Танцевать любишь?

— Да…

— Вот танцевать и будешь, Виргил с радостью примет. Уж я позабочусь, чтоб с радостью, и никак иначе.

Впрочем, одними танцами дело не ограничивалось: поклонниками Рута обзавелась быстро, с несколькими из них связь была на чуточку больше, чем просто дружеской. О жизни до побега пыталась забыть, вырвать её из себя — одно с лёгкостью вырывалось, другое сидело крепко. Тарнум не только не забывался, ещё и сниться начал; во сне ничего не говорил, просто стоял и смотрел. Поступила Рута проверенным способом: пошла к алхимице, попросила кристалл. Так же избавилась от сна о родительском доме, с тремя комнатами и большой печью, сложенной из блоков волшебного льда. То ли дело замок хладовлада-правителя, из тех же блоков сложенный, не отказалась бы и во сне видеть каждую ночь.

К аллее хладовладов Рута и направлялась, но что-то кольнуло, и развернулась, к домику Наталы бросилась. Не обмануло предчувствие: застала хозяйку дома, перебирающей ножи.

— А, вот и ты, — сказала Натала, — как раз попрощаться хотела.

— Что-то случилось? — спросила Рута.

— Да, есть немножко, — в ножны на наруче отправился трёхгранный стилет, — насторожили хладовлада некоторые мои дела. Стало быть, небольшое морское путешествие не помешает.

На мгновение Рута застыла, закусила губу, затем выпалила:

— Возьми с собой!..

— С чего бы?

— И море хочу увидеть открытое, и земли другие…

Натала сперва нахмурилась, но потом усмехнулась:

— Ха! И сама такая, не могу долго на одном месте! Добро, беру с собой, если успеешь за минуту собраться…

Рута успела, и через четверть часа были в порту. В кораблях чуточку уже разбиралась, подумала: «Какой же? Та пузатая бирема, гружёная с верхом? Тот грозный ледоход? А может, тот красивый корвет?» Нет, свернули в сторону простой големной галеры.

— Не знаю, обрадуешься ли, — сказала Натала, — но в попутчиках у нас старые знакомые…

Пояснения не требовались — Рута увидела два плоских лица, отличительный знак восточной расы, ундинионцев. Кунг и Дурной Глаз. Обрадовалась ли? Уж точно не огорчилась, ведь плохие воспоминания о плавании по Горячей вырваны вместе с кошмарным сном.

[Год двадцать второй] Второе рождение

Синглия, город-порт Декабрина

[1]

Жил Кунг в башне, стояла башня в предместьях города — невысокая, сложенная из камня, с зубчиками. Как в Декабрину приплыли, алхимик пригласил к себе, предложил у него и остаться, Рута от предложения не отказалась. Что она, дурочка, что ли, от такого отказываться?

Ярусов в башне три: на верхнем у Кунга личные комнаты и мастерская, средний — гостевые покои, нижний — кухня, баня, голем-склад, и тому подобное, хозяйственное. Рута, понятное дело, расположилась на среднем, выбрала себе комнатку самую приятную. Во всю стену, противоположную двери, лист волшебного льда, оправленный в оконную раму, благодаря чарам кажется, будто и правда окно. Вид из этой диковины открывается на море и утёс вдалеке, щербинками в утёсе — гнёзда грифонов (создания крупные, с человека размером, из «окна» видятся крошечными, будто стрижи). Пол застелен ковром, с ворсом по щиколотку, кровать — тенётой, нежной тканью, получаемой от пауков-вышивальщиков. Изначально и не ткань вовсе, а паутина, как рассказывал Кунг, ценится очень дорого. В общем, приятно, одно слово, приятно!

Уютно устроившись на кровати, Рута раскладывает пасьянс — свой любимый, «Огненное колесо». Круги к овалам, квадраты к звёздам, переворот… звёзды к овалам, круги к квадратам, переворот…

— Рута, к тебе можно, маленькая? — осторожный стук в дверь, голос с лёгким гортанным акцентом, — хочу поделиться успехом.

Она быстро собирает колоду, убирает в ларчик, поправляет ночную рубашку:

— Да, конечно, я не занята.

Кунг входит: в правом глазу линза, какие используют ювелиры, в руках стрела, разгорячён.

— Посмотри на наконечник, что скажешь?

— Не знаю… — Рута пожимает плечами, — зелёным чуточку светится, словно гнилушки.

— В самую точку, маленькая, в самую точку! — плоское лицо алхимика озаряет улыбка. — Краак заказал снасть для охоты на гарпий, а с гарпиями, сама знаешь, шутки плохи…

— Краак? — морщит нос Рута, — это тот ярл, похожий на борова?

— Да… то есть, нет, не стоит сравнивать его с боровом, — Кунг хмурится. — Слушай же, что говорю!

— Да-да, хорошо, — Рута послушно смотрит на кончик стрелы.

— Так вот, сперва ничего не получалось, даже близко не удавалось подобраться, но стоило мне соединить камнесталь с настоем инеистого щавеля, как заклинание сложилось! Именно щавель, именно в наших широтах даёт интересный эффект…

Разговор, который вернее назвать монологом, продолжается ещё долго, заканчивается, как обычно, в постели. Любиться с Кунгом — нечто особенное, но сравнение Рута быстро нашла: грифон. То спокойный полёт, то падение камнем вниз, то острые когти боли, то мягкие подушечки ласки. После он, по обыкновению, курит трубку, она, по обыкновению, спрашивает о разном. Ответы всегда обстоятельные, слушать одно удовольствие. И не столько в новых знаниях дело, сколько в том, чтобы снова почувствовать себя маленькой девочкой.

— Вот ты говорил о щавеле, он же волшебный, так? — воркует Рута. — Чем тогда волшебные растения отличаются от артефактов?

— Начну издалека, — Кунг выпускает колечки дыма, — позволишь?

— Конечно, люблю, когда издалека.

— Вот и славно. Суть волшебства, как я тебе объяснял, в Ихоре. Урок с матрёшками, надеюсь, не запамятовала?

— Да помню я, помню, — Рута хихикает. — Если ковырять от самой маленькой, которая в серединке, которая самая главная, то можно проковырять дырки во всех остальных — это и будет Дыра.

— Именно, — кивает Кунг. — Мы же, алхимики, взаимодействуем с Ихором на уровне самой большой матрёшки — матрёшки мира физического.

— То есть, — Рута проводит над головой круг, — вот этого.

— И опять верно. Теперь отвечу на вопрос.

— Да уж, хотелось бы, — вздыхает Рута, — пока я не забыла, о чём спрашивала…

— Терпение, маленькая, терпение, — Кунг смеётся. — У волшебных растений и животных отец один — Ихор, у артефакта отцов два — Ихор и алхимик, вот в чём отличие. Обработать волшебный камень может и ювелир, изготовить артефакт — исключительно мастер предметного волшебства.

— Ах, вот оно что…

— Да, суть именно в этом. Работая с вещью, алхимик в прямом смысле вкладывает в неё частицу себя, частицу своей силы.

— Значит, — спрашивает Рута, — для создания артефакта высокой силы нужен же и высокой силы чародей?

— В самую точку.

— А вот если слабые алхимики объединятся и создадут один совместный артефакт, разве не возрастёт от этого его сила?

— Нет, силы чародеев не складываются, вещь будет всего лишь на уровне самого из них способного. Такие артефакты называют артельными, многие алхимики — в том числе и я — и артефактами-то их не считают. К этому разряду, кстати, относится и сердце голема, отлично тебе знакомое…

Дальше Рута не слушает, только делает вид. Спустя несколько минут проверяет, сладко потянувшись, не вернулась ли сила в артефакт, данный Кунгу от рождения. Вернулась, никаких сомнений, и вскоре на постельное ложе опускается грифон…

[2]

Рута на пристани, любит здесь бывать. «Люди как корабли, — думает она, глядя с одного из пирсов в бесконечную синь. — Одни маленькие, другие — большие, одни плывут строго проложенным курсом, другие — как придётся». Путешествие от Тёплой Гавани до Синглии снится ей часто, жемчужина воспоминаний. Рута поднималась ночью на палубу из-за звёзд, Кунг — из-за бессонницы, но общий язык нашли быстро. Алхимик не только показал созвездия круга, ещё и рассказал о каждом, затем пришла очередь легенд и хроник. Больше всего Руте запомнилось предание о Кровавом времени.

— Известно, что после Разделения люди пробудились близ Ивинги, величайшей из рек Играгуда, но оставаться там было нельзя.

— Из-за Дыры?

— Именно. Тогда цверги изготовили для людей невероятных размеров корабли — ковчеги, уплывали те в трех направлениях: на север, на восток, на юг…

— Так и получились северяне, южане и ундинионцы?

— Так и получились.

Государство на острове Синглия имя острова и носит, ещё называют Северным Островом, или же просто Островом. По впечатлениям Руты, Синглия всегда с кем-нибудь, да воюет, а если не воюет, то к войне готовится. Взять ту же Северную Ленту: была ведь колонией поначалу, за свободу пришлось платить кровью, и большой. Как рассказывал Кунг, было пять Северных войн, и все очень жестокие. К счастью, теперь между Державой и Лентой союз, незыблемый и нерушимый, грифон и снежный медведь заодно.

Рута наблюдает, как легионеры поднимаются по сходням на палубы «грифов», боевых кораблей, взмахивают короткими мечами, возглас на всех один:

— Слава боеводе, слава!

Зачарованная слитным движением отрядов, она пытается вспомнить, кому объявлена война на этот раз. Какие-то острова в морях Студёного океана — Канаки и Оем, кажется. Один известен птицами с железными клювами, другой — дикарями-людоедами, если она, опять же, ничего не напутала.

— Удачи, — говорит Рута тихо, почти что про себя, — пусть ваши капитаны привезут вас всех назад живыми…

Знакомство с капитаном галеры, Браном, убедило в одном: неизведанного в мире океан, изведанного — капелька. Байками Бран сыпал, как из рога изобилия, а Рута не уставала слушать.

— Эй, красавица, слышь-ка, о Блуждающем острове тебе ещё не рассказывал! А история знатная, да-а.

— Ты бы за штурвалом лучше следил, красавец, — ворчит по привычке Натала.

— Не встревай, женщина, — отмахивается Бран, — не с тобой разговор.

— Стало быть, за красавицу ты меня не считаешь? Ну, хоть за женщину, и то хлеб…

— Не обращай на эту гарпию внимания, — капитан подкручивает ус, — сюда слушай. Сказывают, есть в морях Внешнего океана хитрый такой островочек, на месте ему не сидится, сегодня здесь, завтра — там, да-а…

— Слушательница твоя и сама как тот островок, — усмехается Натала, — сегодня здесь, а завтра — там!

— Не гневи меня, женщина, — рычит Бран, — за борт же сброшу!

— Хорошо, хорошо, уговорил, пойду големов проверю, — Натала воздевает в жесте примирения руки. — А то один с левой стороны совсем унылый, да-а…

— Значится, на чём это я… — капитан поправляет повязку через левый глаз, — а, ну да, Блуждающий остров. Сказывают, талисманов там видимо-невидимо, сокровищ — выше крыши, что на башне, и если тот островок сыскать, разбогатеешь в один миг, да-а…

Рута провожает «грифы» взглядом, время возвращаться в башню. Как же там стало скучно! Кунг занят важным исследованием, очень важным, внимания не уделяет ни малейшего. Сбежала бы, да некуда. Почему, ну, почему Натала не взяла с собой?

— А ты неплохо здесь устроилась, как погляжу, — Натала осмотрела комнату, постучала согнутым пальцем по «окну». — Я попрощаться.

— Уплываешь? Так скоро?

— Да, очень выгодное предложение. И, предваряя твой следующий вопрос: со мной нельзя.

— Почему?

— На Беллкор плывём, а там последнее время неспокойно. Что-то большое затевается, верь мне, схлестнётся север с югом.

— Береги себя, — Рута порывисто обняла, — и спасибо за всё…

— Только соплей не надо, — Натала неуверенно похлопала по спине, — не люблю я их, знаешь же. Будь умницей, детка, пантеон даст, ещё свидимся…

Прихотливые улочки Декабрины, Рута не спешит, подолгу задерживается у торговых рядов. Приценивается к серёжкам из жемчуга, когда гремит взрыв, земля вздрагивает. Огненная кисть раскрашивает небо красным, с той стороны раскрашивает, где башня Кунга. Рвётся крик, но Рута молчит, нужно бежать, но стоит. Как же сделать шаг, как сдвинуться с места?

У башни она через час, осталось от башни мало: камень, растёкшийся, будто вода, земля, спёкшаяся камнем. Рута чувствует жар, идущий от развалин, и на щеках тоже жар — слёзы. А мимо пробегает сорванец с осколком волшебного льда, в осколке — небо с утёсом грифонов…

[3]

Пристань Декабрины быстро удаляется, набравший ветер в паруса катамаран мчится стрелой. Рута стоит, облокотившись на поручни левой кормы, с правой что-то кричит Тай, размахивает руками.

— Наше направление… — разбирает она, — на запад!

Да уж, не поспоришь, хотя до сих пор Руте не верится, что плывёт в Играгуд, увидит волшебную страну цвергов своими глазами.

— Девочек не забыла покормить?

Подходит Ядвига, недовольная и злая, как всегда. Короткое кнутовище стека похлопывает по бедру, тёмные волосы зачёсаны назад и убраны под заколку, карие глаза, как камешки.

— Да, конечно. Лира, с хохолком которая, злющая до невозможности, палец едва не откусила.

— Она на море всегда такая, привыкай.

Оставшись одна, Рута искала работу, долго не могла найти ничего подходящего. Затем повезло — вовремя заметила объявление, очень яркое, с четырьмя звездочками по углам, пятой в центре. Цирку требовалась танцовщица, причём срочно. Не теряя ни минуты, Рута отправилась в указанное место: на палубу стоявшего в порту катамарана. Как и объявление, раскрашен тот был ярко: борт левой палубы в звёздах, правой — в полосах, во всю длину левой кормы слово «звёздный», во всю длину правой — «свет». То есть «Звёздный свет» — название как корабля, так и труппы.

— О-хо-хо, посмотрим на тебя, — седоусый мужчина берёт за подбородок. Пальцы у него жесткие, шершавые, как неотёсанное дерево. — А личико ничего, хм, смазливое…

— Ага, мне тоже нравится, — говорит парень с лицом не менее смазливым.

— Мелочи, — ворчит усач, — нужно смотреть, как двигается. Давай, лисичка, спляши нам что-нибудь, а мы посмотрим.

— Что, прямо здесь?

— Кхм, а где ж ещё? Впрочем, если умеешь на воде отплясывать, возьмём без промедления…

Сбросив плащ, Рута показывает, что умеет, а умеет она немало.

— Во даёт! — парень корчит умильные рожицы. — Не знаю, как тебе, дружище Олдос, а мне девчонка по душе! Не хуже Хлои будет, упокой пантеон её пламенную душу…

— Речь о прежней танцовщице, так? — спрашивает Рута после танца, спрашивает с испугом. — Она погибла?

— Ага, разорвали гарпии, — парень продолжает дурачиться. — Я даже знаю, какая именно — самая из них главная…

— Заткнись, — говорит Олдос и парень тут же затыкается. — Спору нет, девчонка хороша, но выслушаем и другую половину.

— Звать их? — спрашивает парень.

— Зови.

Катамаран мчался всё быстрей и быстрей, причём на одних парусах. Рута с жадностью вдыхала солёный ветер, солёные же шуточки Тая, успевшего не только перебраться с правой палубы на левую, но и приобнять за талию, слушала вполуха. Материал парусов — булатик, ткань столь же эластичная, сколь и прочная, частица заключённого в ней волшебства расходится по полотну замысловатыми узорами. На случай безветрия два артефакта-механизма, и артефактов-опреснителей тоже два, и артефактов-кухонь. Плавание будет долгим, тут уж ничего не поделаешь, но безнадёжным не назвать.

— Издеваетесь? — Ядвига постукивает кнутовищем по бедру, — она же хлипкая, как рыхлый снег, того и гляди, растает.

— Мнения аналогичного, — кивает Вурфин, худой горбоносый старик.

— Что же, паритет, — Олдос дёргает длинный ус, — за мной решение. Дам, кхм, девчонке шанс. Выдержит программу в Декабрине — возьмём в труппу, сломается — найдём замену.

— Не помню, Олдос, говорил ли, — восклицает парень, уже успевший шепнуть Руте, что зовут его Тай, — но ты определенно голова!

Она не сломалась, выдержала, хоть и тяжело пришлось. Больше всего досталось, как и следовало ожидать, от Ядвиги, сдувавшей пылинки с трёх своих гарпий — Лиры, Виолы и Флейты. С клоуном, наоборот, выступать было интересно, оказался им, во что Рута никогда не смогла бы поверить, угрюмый Вурфин. Тай ходил по канату, фокусничал и жонглировал, Олдос сражался с волшебными зверями, гнул камнесталь, ну, и тому подобное. Рута же, помимо участия в номерах, уборки и прочего, танцевала, танцевала, танцевала. И теперь она в деле, пятый участник, так необходимый труппе, выступающей под знаком Хакраша.

[Год двадцать четвертый] Второе дно

Играгуд, город-порт Кипелар

[1]

В небе над торговой площадью висят механические крылатки, от одной к другой тянутся транспаранты с ярко вспыхивающими объявлениями. На ближайшем к Руте можно прочесть: «Трактир „Левиафан“ — лучшая в городе морская кухня». Мешают транспаранты очень даже, так как Рута и Тай на ходулях. Хорошо ещё, ходули из волшебного дерева — свалиться с таких практически невозможно. У Руты трико золотистое, у Тая — красный и чёрный ромб, её от палящего Игнифера защищает обсидиановая звёздочка, его — зачарованный тенётовый платок. Для переговоров тоже есть вещицы — длинноговорители, исполнены в виде обруча.

— Не спи, лисичка, кинь «птичку» в музыкантов!

— По-твоему, это музыканты? — фыркает Рута. — Честно тебе говорю, я бы предпочла Лиру, Флейту и Виолу!

На подиуме троица, у каждого в руках большой мясистый лист. У первого из «музыкантов» листок волнистый, с колком и струнами, пиликает на нём, будто бы на скрипке, у второго — зубчатый, водит сверху вниз стальным прутом, у третьего — ни дать ни взять лопух, бьёт колотушкой. Рута тянет с пояса свёрточек величиной с конфету, в такой же яркой обёртке, дёргает за нить, подбрасывает. С лёгким хлопком в небе появляются соловьи, целая стайка, разливаются на все голоса, затем взрываются один за другим, распадаясь на десятки крошечных колибри. Колибри собираются в буквы, буквы вспыхивают, висят в воздухе какое-то время. Зеваки внизу громко хлопают, свистят, читают, водя пальцем: «Сегодня и только сегодня, не пропустите! Сладкоголосые сирены на четвёртой южной арене».

Прилавки более чем разнообразны: угол хиромантов отмечает огромная ладонь, вырезанная из друзы кристалла, торговцу зельями помогают живые щупальца, продавец сладостей защитил товар от мух и ос липким зонтом, звездочёт принимает в шатре-обсерватории.

— Эй, подружка, у меня тут неприятности, — звенит в обруче голос Тая, — муравьище с крючницей схватились, сожги их Страфедон!

— Ух, ты! — выдыхает Рута. Взглянуть бы хоть одним глазком, но как не задирает голову, шатёр-обсерватория перекрывает весь обзор. Вот его бы Страфедон спалил, было б хорошо!

Как крючница, так и муравьище — животные волшебные, созданы при помощи чар. Первая — увеличенная до размеров коровы мокрица, второй — увеличенный до тех же размеров муравей. Используют и крючницу, и большого муравья для перевозки товаров — можно напрокат такую животинку взять, с почасовой оплатой, можно, понятное дело, и купить. Стоят они дорого, потому и чар накладывают много. В том числе, чтоб ни на кого не нападали, однако, как вот выясняется, находит и на них.

«Хорошо же, — думает Рута, — свою потеху устроим, раз поглядеть не получается!» Над шатром-обсерваторией подброшен свёрточек, на полнеба вырастает полубык-получеловек со шкурой, как у ящерицы, по шкуре надпись на западном наречии: «Смертельный номер! Человек против динотавра! Каждый вечер на третьей восточной арене!».

— С ума, что ли, сошла?! — вопит Тай, — меня вот-вот растопчут, а она — хлопушки!

— Да не случится ничего с тобой, — хихикает Рута, — ты же акробат. А акробаты, сам говорил, всегда на четыре точки приземляются!

— Ага, на четыре головы, — раздаётся в обруче шипение. — Ну, погоди у меня, лисичка, отведаешь хлыста…

Большой зеркальный купол занимает место точно в середине площади, разбрызгивает во все стороны игниферовы лучи. Руту так и подмывает подбросить над ним хлопушку, посмотреть, что будет. Рука сама собой тянется к поясу, хлопает по нему, возвращается. Нет уж, дудки! Цверги — не люди, шутки лучше не шутить. Скорее всего, хлопушка и не взорвётся вовсе, но может взорваться и площадь, не исключено же.

— Не знаешь, случаем, для чего эти купола нужны? — спрашивает у Тая, когда тот догоняет.

— Тебе не всё равно?

— Любопытно же!

— Ну, не знаю, склады какие-нибудь…

Складов на торговой площади хватает и без зеркальных куполов: галереи в виде вытянутых мыльных пузырей и каменные кубы, коконы со стекающей со стенок слизью и покрытые инеем морозильные камеры… И ещё много, много вариантов. Отдельный ряд занимают голем-склады, здесь же артельщики — собирают сердце на заказ. Тай срывает с пояса хлопушку, подбрасывает на ладони.

— Может, не стоит? — предупреждает Рута, — не любят алхимики лишний шум.

— Чего бояться, мы же акробаты! — корчит рожицу Тай. — А акробаты всегда на все четыре приземляются, как кошки!

Вверх поднимается сотканный из света шар, взрывается дождём цветных осколков. Кружатся, как в калейдоскопе, собираются в слова: «Соревнование мастеров иллюзии на второй западной арене — вы не поверите глазам!».

— Да сколько можно! Держите их! Выбейте ходули!..

Со всех сторон рвутся гневные крики, прыгать и правда приходится, а потом бежать. Мимо лавок с амулетами, оружейных мастерских, парфюмерного угла, где можно приобрести духи и притирания хоть на каждый день из четырёхсот в году.

— Дурак! — Рута смеётся, бьёт напарника кулачком в плечо, — ходули им оставили!

— Подумаешь, ходули, — Тай поправляет платок на шее, — новые выдадут.

Бесконечной площадь только кажется, есть у неё край, уже близко. Слышно движение по оживлённой магистрали, видны пики цитаделей по другую сторону, вот и подземный переход. Прежде чем спуститься, Рута подбрасывает последнюю на сегодня хлопушку, та разворачивается искрящимся серпантином, можно прочитать: «Арены Кипелара приглашают на ежегодный фестиваль циркового искусства. Только у нас, в том сверхгороде, где цирк и был придуман!»

[2]

Стены зала обшиты кристаллическими панелями, о цене которых можно только предполагать, длинные столы составлены квадратом, под самым потолком крест-накрест два каната. Рута, жонглируя ледяными булавами, скользит по одной диагонали, Тай, жонглируя факелами, по другой. В центре составленных столов клетка с открытым верхом, в ней гарпии, прикованные цепями к полу. То щёлкают игольчатыми зубами, то принимаются верещать в три голоса, то налетают друг на друга, размахивая когтями-крыльями, то смотрят, пылая алыми глазами, вверх. Пересекаются канаты как раз над клеткой — щепотка специй к цирковому номеру.

— Нет-нет, — мотала Рута головой, — я на такое не согласна! Это же смертельный номер получается!

— Спокойнее, лисичка, — подмигнул Тай, — у меня есть средство…

В одной его руке появилась машинка, похожая на миниатюрный иглострел, в другой — жёлтый пакетик.

— «Радуга», так? — догадалась Рута, — но она же запрещена…

— Только крайние варианты, красный и фиолетовый, — возразил Тай, — остальные можно, если в умеренных количествах.

— Ну, не знаю… — Рута почувствовала себя мышкой, принюхивающейся к кусочку сыра в капкане: пусть и понятно, что подвох, но устоять перед искушением — никакой возможности…

— Поверь, после этого, — Тай зарядил в машинку жёлтую иголочку, — сможешь не то что по канату — по потолку ходить!

— А если мне станет плохо? — она уже обнажала руку для укола.

— Не станет, — заверил Тай с видом знатока. — Вся прелесть в том, что действие только на астральный узел, строго на один…

Принцип, сковавший города Плеяды в одну цепь, гласит: в движении — жизнь. Герб украшает акула — с огненным плавником, Кристальными зубами, чешуйчато-чёрным телом. Кушанья на четырёх столах, соответственно, расставлены так, чтобы не сидеть на одном месте, а переходить от стола к столу. Мужчины, негромко переговариваясь, щеголяют заключёнными сделками, дамы, унизанные украшениями, щеголяют мужьями и вечерними платьями. На канатоходцев смотрят скорее со скукой, чем с интересом, однако декада циркового искусства, не пригласить циркачей — плохой тон. Руте всё равно, смотрят на неё или нет, скользит слева направо, справа налево, булавы с каждой новой встречей на перекрестье по одной переходят к Таю, факелы — к ней.

— Расскажи ещё о «радуге», об астральных узлах, — попросила после того, как ощутила действие жёлтой иголочки, после танца на канате, танца на острие иглы.

— Да я и сам по верхам только, — пожал плечами Тай, — есть семь точек, каждая со своим цветом.

— Какой цвет у узла, такой и у «радуги», так?

— Ага, первый здесь, — Тай приложил руку к промежности, — цвет его — красный.

— Даже не буду спрашивать, — хихикнула Рута, — почему красная «радуга» под запретом.

— Давно хочу попробовать, кстати, — Тай приблизился, понизил голос, — но достать очень сложно…

— Ладно тебе, не отвлекайся, — оттолкнула его Рута, — продолжай.

— Второй узел здесь, — Тай коснулся поясницы, — цвет — зелёный. Связан, насколько понимаю, со сном, потому что зелёная «радуга» аккурат сладкие сны и дарит.

— Получается, цвета перемешаны, — спросила Рута, — не как в настоящей радуге?

— Да как сказать, — призадумался Тай, — только зелёный с оранжевым и переставлены.

— Угу, дальше.

— Третья точка прям-таки точка и есть — пупок. Цвет — жёлтый, на что влияет, и сама теперь знаешь, если судить по «радуге».

Рута прикрыла глаза, вспоминая ощущения после укола: из области над пупком светил маленький Игнифер, из-за чего всё казалось чуточку жёлтым. Меняя направление луча, выбирала чувство, меняя яркость, делала острее или тише.

— Четвёртый узел — сердце, — продолжал Тай, — цвет — оранжевый. Сам не пробовал, но говорят, оранжевая «радуга» — сильный афродизий.

— Что такое афродизий? — Рута изогнула бровь.

— Любовное снадобье, лисичка, такие вещи нужно знать.

— Угу, запомню.

— Пятый узел — шея. Или целиком, или гортань только, не знаю. Цвет — голубой, а влияет, кажется, на волю и общение.

— Тоже не пробовал?

— Зачем? Стоит слишком дорого, а эффект сомнительный.

— Ладно уж, рассказывай о двух последних точках.

— Слушаю и повинуюсь, моя госпожа, — Тай скорчил рожицу. — Шестая точка — лоб, цвет — синий, мысленная энергия и всё такое прочее. Слышал, если оприходовать синюю «радугу» как следует, можно внушать свои мысли другим.

— Жуть какая, — Рута поёжилась, — не хотелось бы с таким «внушателем» рядом оказаться…

— Ага, и не говори, — согласился Тай. — Седьмой узел, он же коронный — макушка, цвет — фиолетовый. Больше сказать ничего не могу, ибо не знаю.

Цверги не покинули Играгуд в эпоху Кровавого времени, осталась и часть людей. Плавания, скорее всего, испугались ещё больше, чем выбросов и чудовищ, но цвергами поступок был высоко поощрён: разрешили поселиться в большинстве своих сверхгородов, или мегаполисов. От тех то ли смельчаков, то ли трусов и вели свой род магнаты, богатейшие из людей. Оно и понятно, ведь именно в Играгуде берут, так сказать, начало все волшебные вещи, лучшие мастера артефактов тоже собраны здесь.

— Почему, обладая такими средствами, — спрашивает Рута у Олдоса, — магнаты ещё не купили весь мир?

Её первая ночь в Кипеларе, от изобилия и роскоши кружится голова.

— Может, — отвечает тот, покрутив ус, — есть вещи, которые не продаются?

— Да ну, — фыркает Рута, — сказочки!

— Кхм, тогда так: великолепнейший дворец Плеяды возведён на фундаменте цвергов, а с ними шутки лучше не шутить. Кто знает, как отнесутся к купле-продаже мира? Хотя есть и третий вариант…

— И какой же?

— Мир давно уже куплен.

Приняв последний факел, Рута скользит в свой угол, номер завершён. Спускаются с Таем, раскланиваются, жидкие аплодисменты. Подходит виновник торжества, один глаз у него ярко-синий, как василёк, другой — зелёный. Растягивая губы в неестественно широкой улыбке, бросает горстью артефакты…

[3]

Круглая комнатка, круглое ложе в её середине. С потолка на длинном стебле свисает пышный цветок, похожий на пион, слабо светится розовым, плиты пола покрывают мягкие ворсинки. Рута и Тай не одни, с ними два красных пакетика, а также маленький иглострел.

— Давай отметим отъезд, — предложил он. — Так, чтобы запомнилось.

— Давай, — согласилась она.

Красная «радуга» под запретом, но у Плеяды две стороны, и чего не достать обычным путём, можно получить через Тенёту, она же Теневая Плеяда.

— Раздевайся, — говорит Тай, заряжая машинку сразу двумя иголочками, в голосе лёгкая дрожь.

Рута расстёгивает пояс, освобождается от трико, на правом плече искусно выполненная татуировка в виде лисы с огненным хвостом.

— Дай-ка и я тоже, — глаза Тая блестят, трико в красный и чёрный ромб срывает судорожно, — а то потом, боюсь, будет поздно.

— Ты и меня, и себя уколешь? — спрашивает Рута, облизнув пересохшие губы.

— Ага, попробую, — Тай растирает белого единорога на своём правом плече, — только надо быстро.

Принимает иголку волшебного льда лиса, принимает единорог. Рута чувствует, как рыжая бестия, спрыгнув с плеча, бежит вдоль позвоночника, поджигает астральные узлы один за другим. Скользнув по промежности, огненная лисица забирается внутрь и мир становится красным — красный свет капает с цветка, красный пух на плитах пола, огненно-красная кровь в жилах самца напротив…

— Арргх!..

Рута рычит, кусается, словно гарпия, самец отвечает тем же. Обоих переполняет пламя, изливают друг в друга. Круглое ложе стонет, с трудом выдерживая схватку зверя со зверем: вверху то один, то другой, то сходятся, то расходятся. Грозный рёв сменяется жалобным визгом, судорожное дыхание — слитными стонами. Красное заполняет комнату, крошит потолок, бьёт вверх фонтаном. То ли кровь, то ли огонь, то ли всё вместе. Сдавленный крик, хрипы, затем тишина…

Рута приходит в себя на полу, щека прилипла к ворсинкам. Ищет трико, находит, натягивает, на ложе не смотрит. Мир по-прежнему красный, запах крови разжигает угасшее было желание вновь. Схватив зачем-то пояс, Рута вываливается из комнатки — быстрей отсюда, как можно быстрей!

На ночных улицах и людно, и светло, и шумно.

— Неважно выглядишь, куколка, не помочь? — кто-то спрашивает.

Рута трясёт головой, пытается убежать, но ноги не слушаются — падает. Её поднимают — визжит, вырывается, затем мгновение бархатной пустоты, и она уже в другом месте, в грохоте фейерверка, гомоне толпы. Задирает голову, смотрит: в небе расцветают астры, розы, хризантемы, сотканные из пламени. Мир начинает вращаться огненным колесом, Рута падает, её долго, мучительно рвёт. Сворачивается после клубком, снова бархатная пустота…

На этот раз Рута приходит в себя на безлюдной дороге, поднимается, куда-то бредёт. Видит зеркальный купол, совсем маленький, и — удивительно! — никого рядом. «Один раз живём, — мысль вспыхивает красным огнём, — нужно попробовать…» Рука тянется к поясу, вынимает из гнезда самый большой свёрточек. Рута дёргает нить, размахивается, бросает, ждёт. Хлопушка бессильно скользит по зеркальной поверхности, падает, пыхтя дымом.

— Ну, давай же, — шепчет Рута, — взрывайся…

Вместо хлопушки вспыхивает купол, ярким белым светом по всем сторонам. Рута растворяется в этом белом, исчезает.

[Точка отсчёта-2] 3т

Проникая в узор своих прошлых жизней, испытываешь странное чувство: ты, и в то же время не ты, совершенно другой человек. Вот передо мной матрёшка, подаренная Руте Кунгом, исполнена очень искусно: первая из фигурок, самая большая, выкрашена в тёмно-красный, у второй верх зелёный, низ — перьями серого, словно бы она поднимается из пелены Эфира, и, наконец, третья, наименьшая, покрытая золотой краской, символ средоточия, астрального тела. И это в ту пору, Ментал, когда людская магия ограничивалась, по большему счёту, алхимией и стихийными чарами! С каким интересом прикоснулась бы я к узору неведомого мастера, но возможности такой нет, потому что у Руты матрёшка интереса не вызвала, след очень бледный, ментальные нити буквально тают. Зато много ярких нитей от редкой по тем временам ткани тенёты, от различного рода безделиц и украшений, от листа волшебного льда, оправленного в оконную раму — словом, того, что не вызывает ни малейшего интереса у меня. Воистину, два разных человека…

Но вернёмся к матрёшке, одной из самых простых, и в то же время одной из самых глубоких по проникновению в суть магии игрушек. Спроси, Ментал, что есть черта, проходящая по поясу каждой из фигурок, кроме самой маленькой, и я отвечу: Разделение. Манипуляции мага, если говорить просто, сводятся к одному: убирать верхние части своих матрёшек одну за другой, делая активным то или иное из «внутренних» тел. Основа же, нижняя часть, остаётся одной и той же — Сущее, физический мир. В этой связи интересно рассмотреть Цепь миров, или же Определённое, если использовать терминологию цвергов. Пусть как для модуля, для меня здесь ничего нового, испытываю потребность провести краткий обзор.


[Ментальная модель-1] Цепь миров


1) Сущее.

Из планов мироздания Сущее, или физический мир, самый простой, самый грубый, и в то же время это конечная точка Цепи, протянувшейся из Элементала. Другими словами, Сущее двойственно: примитивно и хрупко, но исключительно, потому что конечно. Именно оно, расположение с противоположного конца Цепи миров, нивелирует простоту и грубость физического плана, уравнивает с остальными.

2) Эфир.

Как зародился эфирный план, с чего начался? Полного знания у меня, конечно же, нет, но могу предположить с достаточной точностью. Вначале то был мир-подложка, мир-буфер между грубой материей Сущего и тонкими материями Астрала, но постепенно, с течением времени, Эфир обрёл своё бытие. Уместнее всего сравнить его с зеркалом, так много и так долго отражавшем живое, что и само в конце концов ожило.

Эфирное тело человека имеет вид серого силуэта, или же облака, с подобием закрутившихся в воронку вихрей на месте астральных узлов. Посредством эфирных тел Эфир берёт энергию для себя, чаще всего через сон. От простых снов, принадлежащих миру физическому, эфирные отличаются большей яркостью, глубиной, необычностью. При этом Эфир не поглощает силу бездумно, первостепенен для него баланс. К отдельной категории стоит отнести сны вещие, они же астральные, когда через эфирного двойника человек соединяется с одним из своих астральных тел, а то и с ментальным.

Некромантам, или эфирным магам, от Эфира приходится защищаться, поскольку берут из него больше, чем обычные люди, а значит может взять больше и он. Помимо плоти Эфира некромантам открыты и токи эфирных энергий, которые воспринимают в виде изумрудно-зелёных искр. Порой, в силу тех или иных причин, из искр образуются сущности, самостоятельные как по отношению к Эфиру, так и по отношению к Сущему. На взаимодействии с ними и стоит некромантия.

3) Астрал.

Если представить Ментал в виде точки, ядра, то Астрал предстанет в виде диска с данным ядром в центре. Вернее сказать, его основная, срединная часть. Ещё две части Астрала — отходящие от диска полусферы, в центре каждой тоже по точке, ядру — Сущее и Эфир. Тот свет, что заполняет полусферы и пронизывает диск — астральные нити, связующая планы среда. В том и состоит основное предназначение Астрала — связывать, соединять, откуда и его второе название — Сопряжение.

Астрал — мир-перекрёсток, мир-скрепы, как в отношении планов мироздания, так и в отношении всего того многообразия, что их населяет. У человека три астральных тела и семь астральных узлов, через которые остальные тела — физическое, эфирное, ментальное и высшее — соединяются вместе, образуя систему столь же слаженную, сколь и сложную. Благодаря тому, что астральных тел три, астральный маг может находиться на трёх планах одновременно. Связи Сопряжения такой маг воспринимает не беспорядком, а в виде узора или мелодии, способен не только прочесть или услышать, но и, что самое главное, продолжить, повести свою тему. В том и состоит суть астрального волшебства.

4) Ментал.

Ментальный план, помещённый между Сопряжением и Элементалом, уместнее всего сравнить с великим книгохранилищем, только в масштабах Вселенной. Своего рода накопитель Творца, в котором собрана информация по каждому событию за все времена, и продолжает, продолжает собираться. Спроси, Ментал, кто прародитель разума, и я отвечу: ты. Присущи ментальные тела исключительно существам разумным, ментальная энергия и есть энергия мысли. Если же говорить не о полноценном ментальном теле, а только о зачатках разума, то встречаются они довольно часто, как у представителей животного мира, так и у представителей мира растений. Что до ментальной магии, возможности она даёт более чем широкие — телепатия, телекинез, ментальная телепортация. Но высока и цена: обладатель такого дара очень быстро сходит с ума. К счастью, решение было найдено, его мне вручило само провидение.

5) Элементал.

План Стихий, или Элементов, есть высшая точка Цепи, пик. Здесь берут начало пространство и время, здесь находятся обители богов и обители душ. Всё это требует обстоятельного разбора, аспект за аспектом, потому об Элементале поговорим отдельно. С новой секции, новой точки отсчёта.

[Год двадцать шестой] Третий лишний

Играгуд, город Калаут (проксимарий)

[1]

Урбан сбился с ног, несмотря на то, что мехоморф и ноги механические. А началось с чего: Нуми захотела мороженого, и чтобы непременно с радужным сиропом, ближе всех в этом смысле была цитадель сети «Облепиха», вот и заглянули. Шансов уйти без покупок, понятное дело, никаких, такие уж они, торговые цитадели. Тайное цвергово волшебство, не иначе: достаточно купить что-нибудь одно, и всё, покатилось снежным комом…

— Раз уж мы здесь, — говорит Морпесса, посыпая пломбир орешками, — надо бы присмотреть боа к жакету, давно собиралась…

Светлые её волосы отливают серебром, заколка в виде бабочки из камнестали, в остальном лишь чёрный цвет: и жакет с кристаллическими вставками, и узкие вельветовые брюки, и высокие сапоги змеиной кожи. Косметики самая малость, Морпесса и без неё на высоте: чуточку подведены глаза, очерчена линия губ.

— И я тоже! — надувает губки Нуми, — тоже хочу боа!

Ах, какие у неё губки — зависть-зависть! Ещё и яркая помада: спелая клубника так сразу и представляется. Оделась привычно, то есть вызывающе: короткая клетчатая юбка с вырезом вдоль бедра, короткая блузка с замысловатыми пуговицами, туфли на пробковом каблуке в четыре пальца. Глаза у Нуми томные, с поволокой, волосы пышные, иссиня-чёрные, ледяные серёжки, ледяной кулон. Даже плоское лицо ундинионки её не портит, а наоборот, придаёт ещё больше красоты. И как, скажите, тут не завидовать?

— Вызываем Урбана, так? — Лада улыбается, на щеках играют ямочки. — У меня его маячок всегда с собой.

Платье на Ладе в тон торговой цитадели — оранжевое, тонкую талию обнимает пояс с нарядной пряжкой, на ногах — туфли-лодочки. Сама же, кажется, вся из огня: искры задора в зелёных глазах, искры веснушек, пламя рыжих волос, разлитое по плечам.

— За что тебя люблю, Лада, — говорит Морпесса своим низким грудным голосом, — так это за предусмотрительность!

Нуми, как и следовало ожидать, менее сдержанна: вскакивает, подлетает вихрем, обнимает за шею, целует в губы.

— Тише, маленькая, — с трудом оторвавшись, Лада хлопает по округлой попке, — не балуй…

На них смотрели — кто маслянисто, с жадностью, кто злобно, с ненавистью — они не обращали внимания, привычно пропуская взгляды сквозь. Из обшитой лисьим мехом сумочки Лада достала маленький, величиной с мизинец, кристалл — тот самый маячок. Нажала кнопку на торце, по кристаллу побежали волны синего света — то вверх, то вниз, то вверх, то вниз.

— Вызывали? — перенесённый заклинанием телепортации, Урбан появился у столика в один миг.

Механические его глаза, как и маячок, светились синим, сложенные у груди руки ниже локтей сменялись протезами, похожими на краги из тонкой камнестали — словом, Урбан был из тех, кого называют мехоморфами. Лада, откровенно говоря, таких людей не очень понимала, но Играгуд — страна свободы, и если есть желание встраивать в тело механизмы, никто не запретит.

— Вызывали, ещё как вызывали! — Нуми повисла у Урбана на шее, звонко чмокнула в бледную щёку, — ты должен нам помочь!

— Всегда к вашим услугам, — несмотря на Нуми, у него получилось поклониться изящно, — только скажите, что интересует.

— Боа, — сказала Морпесса, отставляя чашечку с мороженым.

— О, у меня для вас хорошие новости! Буквально вчера имело место быть новое поступление по интересующему лоту, прошу на третий ярус…

И начался калейдоскоп: Урбан приносил товар, уносил, Нуми и Морпесса вертелись у ледяных зеркал. Первая в конце концов выбрала шиншиллу, вторая — краснонутрию. Глядя на них, Ладе тоже захотелось чего-нибудь эдакого, купила палантин с богатой вышивкой.

— Хочу такие туфельки! — Нуми уже водила носом в обувном ряду.

— Вещь, безусловно, любопытная, — попытался предостеречь Урбан, что на него было не похоже, — но, если будет позволено высказать своё мнение, хрупкая до чрезвычайности, и ценность имеет лишь декоративную…

— Нет, — топнула ножкой Нуми, — не будет!

— Ты что, Урбан, забыл? — усмехнулась Морпесса, — у нашей Нуми одно правило: главное, чтобы красиво!

— Ой-ой, можно подумать, сами не такие! — Нуми показала язычок.

Была права, плутовка: Морпесса не смогла пройти мимо очаровательных динотавровых сапожек, Лада — мимо невероятной красоты босоножек с нефритовыми вставками. Потом выбирали Нуми амулет, Ладе — сарафан, Морпессе — сумочку. С сумочкой больше всего и повезло: нашли просто изумительный вариант из аспида. Урбан успевал от прилавка к прилавку едва-едва, несмотря на то, что мехоморф и ноги механические…

— Вот не поверите, какая я счастливая! — Нуми рассматривает колечко в виде амфисбена, ухватившегося пастью за пасть.

— Поверим, почему же. Сиропа не подлить?

Закончился поход там же, где и начался — в мороженной. Давно уже пора было возвращаться в проксимарий, однако чувствовали: если не отдохнут, свалятся по дороге от усталости — они же, в конце концов, не мехоморфы.

— Девушки, угостить не позволите?

К столику подошли три в пух и прах разодетых парня, вопрос задал самый из них вальяжный.

— Не позволим, — холода в улыбке Морпессы было больше, чем в мороженном.

— Хотелось бы узнать причину, девушки, а то же не уснём.

— Этой достаточно?

Блеснул медальон на серебряной цепочке, с мантикорой на аверсе, повеяло сильными чарами. Улыбки парней растаяли, стекая по губам, и сами они растаяли, исчезли в один миг.

— За что тебя люблю, Мора, — мурлыкнула Лада, — так это за умение объяснить и быстро, и доходчиво!

[2]

Три туалетных столика в ряд, каждый снабжён трельяжем. Лада за средним, Морпесса слева от неё, Нуми — справа. Содержимое столиков примерно одно и то же: всевозможные кисточки, всевозможные баночки, а также щипчики, ложечки, кристаллы.

— Посмотри, как чёлка, — поворачивается Нуми к Ладе, — хорошо?

Гребень в её изящной ручке, понятное дело, зачарованный: проведешь вниз — волосы чуточку удлиняются, проведешь вверх — становятся чуточку короче.

— Вот так оставь — просто превосходно!

Над столиком Морпессы витает терпкий аромат барбариса, над столиком Лады — нежный запах фиалки, со стороны Нуми рвутся ароматы жасмина и розы. У каждой из них в основании среднего зеркала рычажок, перевести его вверх, всё равно что сказать: «Я готова». Морпесса, как обычно, переводит первой, последней — Нуми, и тоже как обычно…

Как и всем прочим, любовью в Играгуде торговали. В зависимости от качества «товара», блудниц делили на три сорта: простухи, порны и проксимы. О первых и говорить нечего: обычные уличные девки без затей, а если и с затеями, то нехитрыми. На простенький амулет таких без труда можно было заиметь с десяток, но, как говорится, никаких гарантий. Порны — другое дело, тут гарантии уже имелись, стояла проба. Одни школы готовили порн из девочек, другие — из мальчиков, высоко ценились порны с крупицей дара, растворённой в крови капелькой Ихора. Проксимы стоили дороже, потому что жили и работали в проксимариях — публичных домах, принадлежащих не столько людям, сколько цвергам. Сами цверги в любовных утехах, конечно же, участия не принимали, но во всех без исключения павильонах имелись зеркальные купола.

Над трельяжами по фонарику, подвешены чуть выше. Первым вспыхивает красный — фонарик Морпессы. Зеркала её на миг заливает серое, затем являют павильон, в который предстоит отправиться. Картина следующая: вечернее сиреневое небо, точки первых звёзд, цепочка островков тверди, висящих в воздухе.

— Опять гарпией! — негодует Мора, — ну, сколько можно…

Тем не менее, к камере формирователя она ступает быстро, скидывает на ходу тунику — големы-помощники не любят ждать. Под действием магии цвергов метаморфоза быстрая, не занимает и пяти минут. Из формирователя появляется уже не женщина — женщина-птица.

— Ух, Морочка, тебе так идёт… — Нуми шлёт воздушный поцелуй.

Морпесса не отвечает, лишь играют на скулах желваки, а из алых глаз, кажется, вот-вот брызнут искры. Големы проводят проксиму к телепортационной установке, похожей на шкаф для примерки одежды: дверца открывается, дверца закрывается, хлопок, и камера пуста.

Следующим загорается фонарик Нуми, льёт золотисто-жёлтый свет. В зеркалах играют голубым и зелёным воды лагуны, на волнах у кромки пышного рифа покачивается ложе в виде жемчужницы.

— Везёт же некоторым, — вздыхает Лада. — Жаль, что не двойной заказ, а то поплескались бы…

— И я бы хотела, чтобы вместе, — Нуми, по обыкновению, проносится вихрем, — такое бы цунами устроили! Но не переживай, Ладочка, ещё искупаемся!

— Обязательно, маленькая, обязательно…

Сборы недолги, големы проносят Нуми-русалку к телепортационному шкафу. В волосах её лилии, коралловые браслеты на запястьях, жемчужины грудей венчают зеленые соски, чешуя хвоста отливает изумрудом. Запрокинув голову, Нуми смеётся — заливисто, звонко — машет рукой.

«Везёт же некоторым…» — снова думает Лада, подразумевая на этот раз счастливчика, выбравшего павильон «Атолл». Вскоре вспыхивает и её фонарик — оранжевый. В зеркалах оазис, растолкавший барханы, в квадрате пальм, в буйстве зелени. Ладу облекают в форму саламандры, помещают в телепортационную камеру, мгновение бархатной пустоты, и она в павильоне…

Оказавшись в проксимарии, ни одна из девушек не помнила ничего из прежней жизни, даже имени. Потере памяти огорчались редко — преимуществ было несоизмеримо больше, а имя — что имя? — нетрудно и новое придумать. Проксимарий «Красавицы и чудовища», ставший приютом Морпессы, Лады и Нуми, по праву считался одним из лучших в Плеяде. Основные павильоны и залы, как и в любом другом проксимарии, находились под землёй, сам комплекс стоял в предместьях города Калаут, город же стоял недалеко от границы — почти у самой Ивинги. На условия работы жаловаться было б грех: из двух декад в месяце только одна рабочая, другую проводи как угодно, только контракт не нарушай. Из самых строгих запретов: нельзя покидать город, нельзя вступать в долговременные любовные отношения, нельзя употреблять сильные наркотические зелья. Перед выходом на смену — обязательная проверка, проверяют, понятное дело, не люди, а машины цвергов. Одни машины проверяли, другие заботились о том, чтобы проксимы были защищены от болезней, третьи предотвращали старение, и так далее, и так далее. Высший сорт, что говорить, и похищать никакого смысла: оторванные от проксимария, проксимы быстро теряли все свои преимущества. К тому же, одно из обязательных условий: не расставаться с телепортационным артефактом, исполненным в виде медальона.

Гнездо саламандры заключено в квадрат высаженных четырьмя рядами пальм, в середине каждого ряда, увитый сетью лиан, зеркальный купол. Если провести линии от верхнего купола к нижнему, от левого к правому, гнездо окажется точно на пересечении. Охотник на саламандр нашёл кладку, и, вооружившись коломётом, уничтожает яйца, расплёскивает голубое содержимое.

— Остановись, человек! — шипит появившаяся из зарослей саламандра, — оставь хоть одно, и я одарю!

— Одаришь? — с сомнением спрашивает охотник. Чёрные глаза его непроницаемы, на правой щеке шрам в форме звёздочки.

— Да…

Облик саламандра меняет мгновенно: змеиная кожа сходит, будто кольчуга, вместо хвоста — стройные ноги, вместо змеиного капюшона — пламя огненно-рыжих волос. Кладка исчезает тоже — там теперь застеленное тенётой ложе, плетёный столик, на столике иглоукалыватель, заряженный двумя иглами.

— Позволь, я тебя ужалю… — шелестит преобразившаяся в молодую женщину саламандра, отобрав и отбросив в сторону коломёт, горячо поцеловав в губы.

— Попробуй… — от одежды он избавляется быстро, словно бы тоже сбросил кожу, присаживается на край постели, подставляет плечо.

Снадобье, заправленное в иглоукалыватель, называется «луч» — ещё одна деталь, что отличает проксимарии от других подобных заведений. Мужчину Лада знает хорошо: магнат по имени Золтан, больше известный как Шрам, завсегдатай. Обмениваются уколами, обмениваются поцелуями, затем «луч» начинает действовать. На миг Ладе представляется, будто оказалась в центре паутины, протянутой от верхнего купола к нижнему, от левого к правому, и по тонким нитям уже спешат пауки — голодные, очень голодные… Однако, «луч» действует, и действует Шрам, хочется отдавать, отдавать, отдавать, и она отдаёт — всю себя, без остатка.

[3]

В проксимариях нет «мамочек», нет стражи из людей — все эти должности замещены механикой. Приглядывают же — как за подопечными, так и за механизмами — кураторы. Лада доставлена в строгий кабинет, на красный ковёр, плачет:

— Только не выгоняйте, госпожа Роксолана, только не выгоняйте!..

Костюм на хозяйке строгого кабинета тоже строгий, как и взгляд, и тон.

— Контракт будет расторгнут незамедлительно, — голос пустой, механический, — в силу найденного несоответствия.

Лада словно не слышит, продолжает скороговоркой твердить:

— Только не выгоняйте, госпожа Роксолана, только не выгоняйте…

Жизнь в проксимарии была сказочная: кукольный домик на троих, и сами словно бы куклы. Для Лады сказка закончилась после того, как обнаружила на подушке чешуйку. Подумала — от обличья саламандры, но нет, то была её кожа.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.