электронная
144
печатная A5
457
16+
Шведское огниво

Бесплатный фрагмент - Шведское огниво

Исторический детектив

Объем:
296 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-6037-2
электронная
от 144
печатная A5
от 457

«Неизвестного всегда больше, чем известного; предположений больше, чем достоверностей, и сокрытого больше, чем очевидного.»

«Вопросы и ответы»

Абу Хайан ат-Таухиди

I. Исчезнувший попутчик

Первый день нового года выдался ненастным. Небо затянуло тучами, а из-за реки, из степи, на Сарай Богохранимый налетел порывистый ветер. Отшумело лето. Скоро облетят деревья, надвинутся от полуночи холодные ветра, принесут снег и стужу. Уже утихли роскошные летние базары, ушли в степь последние караваны, опустели пристани.

Южная пристань, которую в Сарае называли Красной, обезлюдела уже давно — корабельщики торопились уйти до наступления осенних штормов в Бакинском море. С северной Булгарской большая часть судов отвалила ещё раньше — им нужно успеть добраться в верховья до того, как реки скуёт льдом. Там за дремучими страшными лесами на дальней украине великой державы славного хана Узбека уже сейчас, наверное, ночами ударили первые заморозки. Опоздавшие теперь смогут успеть доплыть по реке разве что до Укека.

В прежние годы уже почти никто не отчаливал в эту пору с Булгарской пристани.

Много перемен принёс с собой наступивший 734 год от Хиджры — переселения пророка в Медину.

Ещё летом из летней ставки хана пришло известие, что Узбек не будет, как обычно, зимовать в Сарае, а отправится жить в новый дворец, который для него уже целый год возводят выше по реке за несколько дней пути отсюда. Знающие люди поговаривают, что на это подбили повелителя франки, которые в последнее время так и вьются, как мухи у его золотого престола. Благо им до него рукой подать — от их новых крепостей в Матреге и Тане до летних кочевий ханского двора всего день пути.

Народ, толковавший всё лето об этой новости на сарайских базарах, чаще сходился на мысли, что добра от такого переезда даже больше, чем худа. Конечно зимой будет немного скучней, зато тише. Без ханского двора с его вельможами, эмирами, слугами, стражами будет гораздо спокойней. А старые караванные пути как и раньше не минуют славный Сарай. Не перенесёшь царским указом Бакинское море, древние, как само вечное небо, дороги в Хорезм и Крым. Тысячелетний путь соединяющий столицу верховного хана Ханбалык у самого восхода с золотым Константинополем и вечерними странами.

Значит снова, как прежде, следующим летом сойдутся на многоголосых сарайских базарах купцы и путники со всего света. Не переведутся в амбарах здешних купцов драгоценные товары, а в сундуках менял звонкие монеты. Будет как раньше богатеть и цвести под милостивым солнцем Богохранимый Сарай.

А ханский двор? Кому от него был большой прибыток? Разве что пронырливым уртакчи, что обделывают свои дела с ханским имуществом. Эмиры и вельможи ведь по лавкам и базарам не ходят, а слуги их, по большей части, живут на всём готовом. Деньгами не богаты. Те ещё покупатели.

С другой стороны, кто теперь будет брать драгоценные заморские ткани и благовония для своих жён, самоцветы и украшения, изысканные пряности и чудодейственные снадобья? Купцы прижимисты и практичны. Роскоши и блеску предпочитают надёжность и дешевизну. Самый дорогой товар всегда предназначался эмирам и вельможам. Многие, не самые последние торговцы в Сарае только этим и жили.

Как ни крути кое-кому пришлось перебираться вослед хану к новому дворцу. Такие и грузились на последние корабли на Булгарской пристани. До октября уже рукой подать, нужно спешить.

Корабль, который должен был отчалить ранним утром в первый день 734 года, тяжело покачивался на мутной осенней воде. Скрипели уключины по бортам. Хороший корабль, быстрый, как рыба. На каждом весле по два гребца. Такой как птица полетит вверх по течению. Если бы отчалили, как и собирались на рассвете, уже давно скрылись бы из вида на речном просторе. Команда и путники давно поднялись на борт. Побережник, ведавший прибытием и отплытием, дал разрешение. Стражники встали у сходней, чтобы никто лишний не прошёл туда или сюда.

Корабль не отчаливал. Не было одного из путников, оплатившего дорогое место в кормовой каюте и загодя погрузившего туда вещи.

Побережник пил с кормщиком чай в закутке. Стражники угрюмо жались у самого причала, прячась от дождя под дырявым навесом. Да несколько провожающих, кутались в плащи, переговариваясь с одним из отплывающих, уже стоявшим на носу корабля.

Плащи скрывали одежду и головные уборы, но по повадке можно было догадаться, что один из них важная птица. Немолодой уже, хотя быстрый и крепкий, с щегольски подстриженной русой бородой. Рядом с ним стоял сухой старичок, ещё бодро обходившийся без посоха и молчаливый юноша, не обзаведшийся пока даже усами.

Корабль был крепко притянут к причалу, и человек на корабле, облокотившись о борт, почти мог дотянуться до своих собеседников. Это был мужчина, возраст которого было трудно угадать. Бритый подбородок молодил его по-юношески румяное лицо, но висячие, на кипчакский манер, усы уже тронула седина. Крепко тронула. Наверное, если бы он не сбрил бороду, то был бы совсем седобородым. Плащ человек оставил в каюте, потому что от дождя его худо-бедно скрывал плетёный из лыка навес над носом корабля. В руках он держал небольшой холщёвый мешок, из которого со скучающим видом доставал время от времени шарики сушёного творога, который кипчаки любили брать в дорогу.

Отплытия ждали давно, с самого рассвета. Уже наговорились и устали.

— Ты так весь запас съешь, — пошутил старичок, — в дорогу ничего не останется.

— Ничего, — улыбнулся, стоявший рядом с ним русобородый, — скоро уже доберётся до булгарских краёв. Там курт не чета здешнему. Красный, из топлёного молока. В Сарае такой не делают — дрова дороги.

Он повернулся к юноше:

— Верно, Илгизар?

Тот молча пожал плечами. За него ответил тот, что на корабле:

— У нас в Мохши такой не делают. Наши любят ряженку из топлёного молока. Это в Булгаре любят красный творог.

Он стоял спиной к реке, по которой лежал его путь туда, в сторону Булгара, в сторону Мохши. Только было видно, что мысли путника обращены к Сараю, который он покидал. Он грустно смотрел туда, где за пеленой дождя проглядывал серый минарет мечети в Булгарском квартале, но взгляд его был таким же туманным, как вид расплывающегося вдали города. Так смотрят люди, которые вспоминают о чём-то давным-давно минувшем.

Это лучше всех почувствовал старичок.

— В Мохши будет то же самое, Туртас. Ты не найдёшь там ни того, что было, ни тех, кто были. Может, не стоит ехать?

Отъезжающий промолчал. Видно было, что он не знает ответа на этот вопрос. Возможно, ответ был слишком печальным и очевидным.

— Кому некуда плыть, никакой ветер не будет попутным, — сказал Туртас после долгого молчания.

Всем стало ещё грустнее. Наверное потому, что само хмурое утро располагало к этому. Мёртвая тишина на пристани, мутный призрак огромного города за пеленой дождя, тёмная, словно уходящая в никуда, дорога-река.

Оцепенение стряхнул русобородый. Было видно, что он человек действия:

— Долгие проводы — долгие слёзы. Эй, ты! — повелительно окрикнул он стражника, — Покличь-ка сюда побережника с корабельщиком!

При этих словах будто ненароком приоткрыл полу плаща, из под которой мелькнул золочёный шёлковый пояс. Можно было этого не делать. Стражник и так превосходно знал, что перед ним наиб самого эмира Сарая, что на груди его под плащом красуется золочёная пайцза с надписью: «Кто не повинуется — умрёт» и что на берегу, за пристанскими конторами, его ожидает конная стража из ханских гвардейцев.

Охранник не смог отказать себе в удовольствии не бегать под дождём, а повелительно заорать дурным голосом:

— Побережника и корабельщика к наибу светлейшего эмира!

Перепуганный насмерть смотритель пристани только сейчас рассмотрел, кто, закрывшись плащом, провожает корабль. Давясь недожёваным куском, он, низко кланяясь, торопливо докладывал на бегу:

— Путник занял каюту на корме. Навесил свой замок с печатью. Самого нет. Так бы давно вещи сгрузили и отправили. А замок с печатью ломать — дело хлопотное.

Наиб кивнул. Нежелание связываться с запертой каютой ему было понятно. Не будь замка вещи уже давно сложили в мешки, опечатали и положили в контору на пристани. А так нужно проводить ещё и осмотр каюты со свидетелями и описью. Действительно, проще подождать.

— Много товара везёт? — спросил наиб корабельщика.

— Да нет, один сундук дорожный.

— А чего отдельную каюту занял? Слуги?

— Один.

— Кто такой?

— Назвался Иовом. Из Новгорода.

При этих словах наиб оживился:

— Сказал, где в Сарае остановился?

Корабельщик растерянно развёл руками:

— Пришёл позавчера, сказал, что нужна отдельная каюта до Нового Сарая. Заплатил вперёд не торгуясь. Сразу приволокли сундук, навесили замок. А к отплытию не пришёл.

Наиб решительно двинулся по мосткам:

— Ломайте! — повернулся к юноше, — Илгизар, возьми у них бумагу и чернильницу. Напиши всё, что надо. Я свою печать приложу, чтобы разговора не было.

С замком вышла заминка. Дорогой и мудрёный. С пружиной внутри.

— Такие, обычно булгарцы делают. Просто так не собьёшь — пилить надо.

Пилить не стали, оторвали скобу вместе с замком. Корабельщик только молча повздыхал.

Вещей действительно оказалось немного. Только дорожный сундук, как и было сказано. Да ещё в углу, что-то вроде короба, накрытое холстом.

— Голуби! — удивлённо воскликнул наиб, сняв покрывало.

Просунувшийся из-за его спины сквозь узкую дверь Туртас подтвердил:

— Самые лучшие, египетские. В наших краях таких не достать.

— Почтовые, значит? — наиб строго обернулся к побережнику, — А говоришь только сундук?

Тот смутился:

— Так ведь не купец, простой путник. Товара нет. Пошлину брать не с чего. Теперь вот сам ума не приложу чего с ними делать. Сундук под замок положу, а птиц? Их ведь кормить-поить нужно. А подохнут?

Все молча смотрели на клетку.

— Давай я за ними присмотрю, — неожиданно подал голос Туртас, — Птички хорошие, дорогие, за ними особый уход нужен. А им, гляжу хозяин даже воды налил еле-еле. Только семечек насыпал.

Наиб заметно повеселел. Ему явно было по душе, что Туртас остаётся. Он махнул стражникам — сгружайте сундук, и сам взял тяжёлую клетку с голубями.

— Всё забираю. Если кто будет спрашивать вещи, посылайте ко мне.

Туртасу собираться было совсем нечего. Вещей — один дорожный мешок. Он перекинул его на причал и забрал клетку у наиба. Вздохнув облегчённо, тот махнул корабельщику: «Отваливай!»

Стражники, обрадованные, что наконец закончилось торчание под дождём, весело схватили сундук и устремились вслед за наибом. Сзади плёлся побережник. Когда уже поднялись от причала на берег, наиб недоумённо обернулся:

— Чего они не отваливают?

Действительно. На корабле даже не убрали сходни.

— Ему бы поторопиться, сколько времени потерял, а он медлит.

Когда подошли к воротам пристани, где наиба дожидалась конная стража, он обратился к юноше:

— Сбегай, Илгизар, глянь ещё раз, чего они медлят? Только глаза им не мозоль.

Тот понимающе кивнул и побежал назад.

— Не нравится мне всё это, — буркнул под нос наиб, — Что это за Иов Новгородец? Если он русский, то должен был в русском квартале объявиться. А у нас там о нём никто не слышал.

Наиб был русским, из поповских детей. Не пожелав идти по стопам отца, смолоду подался на ханскую службу, в писцы. За долгие годы монгольский халат и шапочка стали для него привычнее рубахи. Жил по прежнему в русском квартале, в доме отца. Так уж повелось. Мусульмане в Сарае селились больше по месту, откуда приехали: булгары с булгарами, хорезмийцы с хорезмийцами. Персы отдельно. Арабы отгородились в своём квартале. Православные селились своим приходом. Там у них была церковь, монастырь, палаты епископа. Квартал назывался русским. Принял черкес или буртас православие — перебирается сюда. И уже тоже русским считается.

Наиб не стал по примеру многих переходить в мусульмане, после того, как хан Узбек тринадцать лет назад объявил себя султаном Мухаммедом, защитником ислама. Службе это не мешало. Хотя мусульмане в последнее время всё больше забирали силу.

Вернулся Илгизар.

— Там ещё один человек с корабля сошёл. Передумал плыть.

Наиб почесал затылок:

— По всему видать попутчик этого самого Иова. Соглядатай. Ты вот что, Илгизар. Проследи потихоньку за этим человеком. Куда он подастся, кто такой.

— Думаю, парень этот не так прост, коли за кем-то следил, — неожиданно подал голос старичок, — и Илгизара он сразу заметит. Давай-ка лучше я за ним похожу. Мой ведь хлеб такой — с места на место слоняться. Все меня знают, никто не замечает. В любое место могу зайти — кто подумает что дурное на сказочника Бахрама?

— Вот и хорошо, — согласился наиб, — тогда приходи вечером ко мне в ханский дворец. А ты Туртас где пока поселишься? С птичками?

— Да вот у Бахрама и поселюсь. За городом. Место привольное

II. Похищенный джиннами

Старый Бахрам не соврал. Не было в Сарае Богохранимом другого человека, который бы так привычно и незаметно слился с этим городом. Даже старики уже не помнили, когда и откуда появился этот невысокий, немного сутулый сказочник с умными, всегда улыбающимися глазами. Говорили, что он перс и приплыл из-за моря ещё лет сорок назад, когда в царстве ильхана Аргуна стали бить евреев и христиан. Тогда много народа бежало из тех краёв в улус Джучи, где мудрая Яса Чингисхана давала защиту и покровительство человеку любой веры. Тем более, что религиозные распри случались там снова и снова.

Беглецов было столько, что персидская речь уже звучала на сарайских базарах едва не чаще кипчакской. Везирь даже велел время от времени чеканить медную монету с персидской надписью. Во многом благодаря этим умным, оборотистым, предприимчивым людям и стал Сарай одним из величайших и прекраснейших городов мира, которому дивились путешественники. Хотя много разного народа и кроме них забрело сюда за последние годы по древним караванным тропам из Хорезма, из портов на Чёрном море, приплыло по великой реке с севера из Булгара и Руси.

Теперь Сарай аль-Махруса протянулся вдоль реки на целый день пути и затеряться в нём было легче лёгкого. Вот и сейчас старый Бахрам растаял в пелене дождя незаметно и бесшумно, как тень птицы. Наиб даже не заметил, когда тот исчез. Он смотрел вслед Туртасу и Илгизару, которые не спеша уходили по дороге, обсаженной мокрыми от дождя акациями, придерживая с двух сторон злополучную клетку с голубями. Им было по пути. Хижина Бахрама, куда держал путь Туртас, стояла за городом, в укромном и красивом местечке на берегу реки. А Илгизар жил в доме братства водовозов, что на Чёрной улице. Это совсем немного не доходя до заставы на выезде из Сарая.

Юноша несколько лет вкушал мёд мудрости в местном медресе, воздвигнутом по повелению благочестивого хана Узбека, после того, как он стал именовать себя султаном Мухаммедом, защитником веры. Этим летом усердного до книг и знания шакирда приметил Бурангул, староста одного из городских братств водовозов, и позвал учить своих подопечных чтению и письму. Занятие не обременительное, ибо время на это у трудившихся усердно от зари до зари парней, находилось только раз в неделю. Кроме того Илгизар по пятницам читал намаз в их домашней мечети и произносил проповедь. Это давало крышу над головой и стол. Времени оставалось много, и юноша потихоньку пробовал подрабатывать ремеслом переписчика на буртасском базаре. Правда заказчиков было мало и основной заработок Илгизара складывался из выполнения поручений эмирского наиба, который часто привлекал бывшего шакирда в качестве писца и помощника.

Главный кади Сарая мудрейший Бадр-ад Дин однажды выделил Илгизара ему в помощь для проводившегося тогда по приказу эмира расследования, где тот не только отличился, но был даже награждён самим Урук-Тимуром — сокольничим хана. После чего и попал в подручные наиба.

Сам же помощник эмира, глядел вслед удалявшимся и думал думу. Вся эта история с исчезнувшим путником, да ещё назвавшимся новгородцем, ему определённо не нравилась. Больше всего, конечно, не нравилась клетка с голубями. Голуби — это быстрая и тайная связь на большом расстоянии. Хороший почтарь легко преодолевает путь в несколько караванных переходов. С кем собирался сносится этот человек из Новгорода, который почему-то не появлялся в русском квартале? Направлялся он в новый дворец, явно поближе к ханскому двору. За ним кто-то следил.

Для того, чтобы не прийти к отправлению корабля, на который были уже погружены вещи, должна была быть очень веская причина. Наибу даже не хотелось думать какая. Похоже на то, что скоро где-нибудь в Сарае обнаружат неопознанное тело.

Тот, кто возит с собой почтовых голубей, обычно и сам оказывается важной птицей. И завертится колесо тайн, закрутятся, переплетаясь, узелки судеб.

Судьба! Надо же было так случится, что именно к этому кораблю пришёл сегодня помощник эмира, что на этом самом корабле отплывал его старый друг Туртас, бывший любимый сокольник великого хана Тохты. Как ни крути, а благодаря этому неведомому пропащему он отложил отъезд. Наибу это было очень по душе. Туртас сгинул в неизвестность 20 лет назад во время смуты после смерти хана Тохты и неожиданно вернулся из дальних краёв этим летом. Как это часто бывает, не найдя уже почти никого из старых друзей и родных. Давно вышла замуж и умерла в чужих краях его невеста, уснула вечным сном сестра, супруга ханского сокольничего Урук-Тимура, сбежала за море единственная племянница.

Конечно, могущественный Урук-Тимур всячески уговаривал шурина остаться в Сарае, обещал и службу, и покровительство. Но, старый бродяга, прослонявшись лето по улочкам города своей счастливой ушедшей молодости, решил подаваться в родные края. В Мохши. Как он сказал: «Возвращаться, так возвращаться!»

Отъезд сорвался в самый последний момент. Судьба!

Наибу подумалось, что имя, которым назвался исчезнувший бедолага, принадлежит святому Иову Многострадальному. Имя есть знак. Оно ведёт за собой судьбу. Самого наиба крестили Хрисанфом. В переводе с греческого «златоносный». Поди же. Выбился в начальники. Почти в вельможи. Хотя все в Сарае звали его по-русски Златом.

Сейчас его ждали повседневные дела, и он направился к ханскому дворцу.


Оказалось, что там его давно ждут. Даже ищут. Едва наиб подъехал к воротам, как стражник передал приказ срочно явится к эмиру. Ничего хорошего это не предвещало. Жизнь в Богохранимом Сарае была в последнее время спокойной. После того, как осенью схлынут с базаров и караван-сараев последние приезжие купцы, даже сонная. В этом году особенно. После того, как перестали ждать на зиму хана со всеми его приближёнными.

С порядком вполне справлялись базарные и квартальные старосты. Споры разбирали местные кади. Даже в ханский суд яргу неделями никто не являлся и оставленные блюсти Великую Ясу яргучи откровенно скучали вместе с искушёнными, познавшими все премудрости священного квадратного письма, писцами-битакчи.

Эмир от безделья пристрастился к шашкам. Вся его служба свелась к тому, что по утрам он выслушивал доклад начальника ночной стражи, который объезжал с отрядом старых ханских гвардейцев заставы и караулы после наступления темноты.

В боковой комнате дворца было душно и полутёмно. Окна ещё не завесили на зиму войлоком, но, по случаю холодного дождя, закрыли ставнями. Возле столика с шашками мерцала алыми язычками и дышала теплом жаровня с углями. У стен чадили лампы.

Было тепло и уютно. Как зимой. Пахло бараньим жиром.

Эмир оторвался от доски:

— Какие срочные дела у тебя есть?

— Скорее заботы, чем дела, — улыбнулся Злат.

Эмир довольно кивнул. Было видно, что он колеблется:

— Такое дело. Человек один пропал, — неуверенно начал он.

Наиб заметил, что игравший с эмиром битакчи смотрит на него с интересом и нетерпением.

— С одной стороны дело яйца выеденного не стоит… Мне утром доложили. В общем на постоялом дворе. Хозяин забеспокоился, что постоялец из комнаты не выходит. Уже сутки. Понятное дело, хотя бы до ветру должен был выскочить. Заперся изнутри на засов. Стали стучать и кричать через дверь. Не отвечает. Забеспокоились, значит, решили дверь сломать. — эмир сделал внушительную паузу и, с ударением, закончил, — Сломали! А в комнате никого!

Его товарищ по шашкам даже привстал от возбуждения, ожидая реакции наиба. Тот не моргнул глазом. В истории явно чего-то не хватало. Эмир продолжил:

— Через час весь булгарский базар переполошился. Староста даже ума не приложил, что делать. Доложили мне. Я уже было решил его гнать, но тут уже из других мест стали весточки приходить. Сам знаешь как слухи по Сараю гуляют. Будто с глашатаем их по базарам кричат. Рассказы один другого краше. Кто во что горазд. Куда, понимаешь делся человек из запертой изнутри комнаты?

Эмир от волнения ухватил себя за кончик длинного носа. Он был не монгол. Когда двадцать лет назад Узбек пришёл к власти, то приблизил к себе немало людей из старых степных родов, отодвинув от трона своих дальних родичей, которым не доверял. Эмир был откуда то из Синей Орды, левого крыла улуса Джучи. Поговаривали дорогу к управлению столицей проложило ему звонкое серебро из сундуков хорезмских купцов. Они при Узбеке в большую силу вошли.

— Сам староста что думает? — осторожно поинтересовался наиб.

— Околесицу несёт! — хлопнул ладонью по столику эмир. Несильно, чтобы шашки не сдвинулись. — Говорит, что постоялец этот вообще колдун. Из Магриба. И к нему всё время являлись призраки.

Наиб понял, что сейчас эмир окончательно почувствует себя дураком, а винить будет за это его. Поэтому сделал как можно более серьёзный и заинтересованный вид.

— Кто-нибудь ещё, кроме тамошнего старосты подтверждает всё это? Уж не решил ли он нас подурачить?

— Вот! — обрадовался эмир, — Ты бы съездил туда сам и разобрался на месте без лишнего шума. Что там у них на самом деле стряслось? И с отчётом ко мне.

Наиб с грустью подумал, что эмир, наверное, после утреннего доклада заезжал домой, где его и взяли в оборот со всеми этими базарными сплетнями скучающие жёны. Вот откуда и срочность, и требование личного доклада. Легко сказать без лишнего шума! Заявиться туда самому наибу сарайского эмира, значит плеснуть горючего масла в огонь базарных пересудов. Однако, делать нечего. Злат представил с каким нетерпением ждут новостей эмирские жёны. Сказано ведь: «Ночная кукушка денную перекукует». А тут разом несколько.

— Кто принимал доклад у старосты?

— Я, — радостно отозвался битакчи.

— Что староста узнал о постояльце?

— Сказал, что снимал комнату уже две недели. Выбрал такую, которая запирается изнутри на засов и имеет снаружи на двери скобы для замка. Всегда навешивал его, когда уходил. Еду велел приносить в комнату, но ел там редко. Часто уходил.

— Назвался как?

— Иоанном, а вот место, откуда приехал назвал такое, какого хозяин отроду не слыхал. Когда спросили — где это, ответил: «В закатных странах».

— Понятно теперь почему магрибинец… А в колдуны его чего записали?

— Книгу у него видели. В чёрной коже. Девушка, которая еду относила.

Наиб одобрительно покачал головой:

— Староста, видать, хорошо постарался. Всё выспросил, — наибу подумалось, правда, что старался он тоже больше для своей охочей до побасёнок жены, чем для дела. Вслух спросил, — Про призраков что говорил?

Подбодренный серьёзным тоном наиба писец тоже принял сухой деловой вид, изобразив почтительное старание. Даже испарина выступила на лбу под шёлковой шапочкой:

— Когда стали припоминать, кто к нему приходил, вдруг все как один обнаружили, что ни разу не видали их лиц.

Злат вскинул брови:

— Как так?

— Даже сами не поймут, как получилось.

Наиб посмотрел на эмира. Тому разговор явно нравился. Однако Злат перевёл его на другую тему:

— Представляю, что сейчас болтают по всем базарам и баням. Старосту нужно похвалить, что быстро нам доложил. Хотя напрасно он с самого начала не проследил за подозрительным человеком. Начал соображать только задним умом. Думаю, мне стоит поторопиться. Коли этого человека унесли джинны — их след быстро остывает.

Уже в дверях он обернулся к писцу:

— Где этот постоялый двор?

— За булгарским кварталом. Хозяин Сарабай.

III. Старое логово

С минарета главной мечети сквозь дождь долетел призыв азанчи к молитве. Полдень. Голос тонул в лёгком сумраке осеннего тумана, угасая уже у края покрытой лужицами площади перед ханским дворцом. Никто не отозвался на него в соседних улицах. Площадь осталась такой же пустынной и унылой.

Правоверные, оставив ненадолго повседневные дела, сейчас творят намаз в своих ближних мечетях. Здесь бывает людно только по пятницам, когда читает проповедь сам учёнейший сарайский кади Бадр-ад Дин. Зимой, когда под сводами главной мечети преклоняет колени сам защитник веры хан Узбек, не каждому вельможе выпадает честь встать на молитву в первых рядах, ближе к повелителю. Да и в последних рядах очутиться за честь.

Сейчас у дверей молитвы не мелькнуло ни единой тени. Шакирды из медресе прошли через внутренний дворик, пятница была вчера. А хан Узбек строит себе новую столицу в нескольких днях пути отсюда.

Наиб накинул на голову капюшон и дал знак стражникам, что их больше не держит. Ещё раз окинув взором пустынную площадь, он подумал, что сегодня вообще-то первый день нового года по мусульманскому календарю и благочестивые люди отмечают его постом и усердием в молитве. Тот же Бадр-ад Дин может и произнесёт по такому случаю какую-нибудь проповедь. Только показывать своё усердие теперь не перед кем. А Всевышний его и в домашней мечети заметит.

Всё складывалось как нельзя лучше. Чем торчать в холодном пристрое ханского дворца, согреваясь от жаровни с потухающими углями, гораздо приятнее очутиться у жаркого пламени очага на постоялом дворе. Там и перекусить найдётся чего, и выпить. Тем более в булгарском квартале. Забравшиеся в южную сухую степь бывшие жители сумрачных северных лесов, не забывали старых привычек и вкусов, скучая по родным весям. Приплывавшие каждый год к Булгарской пристани гости неизменно везли с собой грибы, ягоды, душистые травы, собранные в краях, где летом в цветущих ветвях поют соловьи, а короткими ночами целуются зори.

В такую погоду как раз лучше всего выпить горячего булгарского мёда.

Возблагодарив мысленно эмирских жён, так удачно проевших плешь своему вельможному муженьку базарными сплетнями, Злат направился туда, где таинственные джинны унесли ещё более таинственного колдуна из не менее таинственного Магриба.

На выходе он окликнул привратника:

— Ко мне придёт сказочник Бахрам. Пошлёшь его в Булгарский квартал, на постоялый двор Сарабая.

Что же за ловля колдунов и джиннов без сказочника?

Злат хорошо знал это место. Постоялому двору, примыкавшему к Булгарскому кварталу было едва не больше лет, чем самому Сараю аль-Махруса. Даже древние старики уже не помнили, когда он был построен. Зато память цепко сохранила образ человека, который это сделал. Время унесло имя, однако запомнилось, что был он колодезным мастером. Откуда его занесло на старую глухую дорогу между пустыней и великой рекой никто не знал, наверное уже и тогда.

То было время великих потрясений. Падали во прах царства и целые народы носило по лику земли, как сухие листья. Кому было дело до какого-то колодезного мастера?

Родом он был, скорее всего, откуда то из Персии или Хорасана — в тех краях веками процветало древнее искусство сооружения глубоких колодцев и мудрёных подземных каналов меж ними. Ведь только невежда считает, что колодец — это просто глубокая яма с водой. Колодец колодцу рознь. В одном вода вкусная, в другом — солоноватая. Где-то доставать её поглубже, где-то поближе. Колодцы живут своей особенной жизнью. Рождаются и умирают. Стареют. Мало ли на заброшенных караванных тропах и покинутых пепелищах умерших пересохших колодцев?

Истинному мастеру ведомы тайны подземных ручьёв.

Он может найти воду в казалось бы самом неподходящем месте, сделать так, что в одном колодце можно будет напоить целое войско, а в другом едва хватит влаги для стада коз. Он владеет секретом очистки воды и её сбора из воздуха в самом сухом краю, с помощью горки, сложенной из камней.

Такие мастера устраивают в крепостях тайные подземные колодцы на случай осады, проводят скрытые в глубине галереи-каналы, по которым доставляют воду куда потребуется. Им ведома недоступная простым смертным жизнь загадочного царства, сокрытого далеко под ногами. Его тайны и опасности.

Сколько самонадеянных невежд легкомысленно полезших в колодец за утерянным ведром были подняты на поверхность мёртвыми, но без малейшего признака насилия? В то время, как внизу и воды было едва до колен? Сколько страшных рассказов передавали на базарах из уст в уста про заброшенные колодцы недалеко от Укека, которые вдруг изрыгали пламя? Очевидцев этого находилось немало, причём были это весьма уважаемые люди, достойные самого искреннего доверия. Не зря же веками жило поверье, что в заброшенных колодцах любят селиться джинны.

Занесённый к берегам великой реки чужеземец был как раз из таких искусных мастеров. Поселившись у края пустыни он первым делом выкопал колодец. То ли вода от природы была в нём особого вкуса, то ли пришлый кудесник мог её очищать каким хитрым способом — неведомо. Только все проезжающие по степной дороге обязательно сворачивали к этому колодцу, предпочитая его илистым водопоям заросших камышом прибрежных проток.

Путников тогда было не так уж много. Разве что пробирался кто с низовий, из старых городов вроде Сумеркента, в Золотую Орду — ханскую ставку. В те годы она часто кочевала на левом берегу против Укека. Нередко сама ставка перебиралась сюда на зимовку. В степи часто бывало неспокойно, а по старым караванным тропам приходят не только купцы, но и военные отряды. Здешнее же место было надёжно укрыто с одной стороны широкой рекой, с заросшей непроходимым перелеском поймой, с другой — пустыней. Небольшой отряд легко мог пройти через неё от колодца к колодцу, но вот на целое войско этих скудных запасов воды не хватало.

Прошло время — зимовка стала постоянной. Засверкал под синим небом золотой полумесяц над куполом дворца повелителей бескрайних степей от Дуная до Амударьи. Вокруг вырос великий город. Которому так и было суждено остаться на скрижалях истории под именем Сарай аль-Махруса — Дворец Богохранимый.

Населили его люди, съехавшиеся из самых разных краёв. Много приплыло из-за Бакинского моря, когда там стали бить иноверцев. А так как вера там менялась постоянно, то бежали все подряд. Много народа пришло из степи, не найдя там себе пропитания возле тощих овец.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 457