электронная
100
16+
Шиповник

Бесплатный фрагмент - Шиповник

Сборник рассказов: фантазии и выдумки

Объем:
80 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4474-5563-7

Заблудившийся негр

Я прихожу на прием ко врачу каждую среду. До клиники, которая находится где-то там, на краю Москвы, нужно добираться на перекладных. Долго еду на метро, потом трясусь на троллейбусе, потом иду между рядов одинаковых домов — нелепых и беззащитных в своем убожестве — жалких коробок с одинаковыми проемами окон и плоскими крышами.

Первый этаж застекленного вестибюля с опущенными жалюзи пуст и холоден. Гулко раздаются шаги, нарастая с каждым вздохом, отмеряя, словно удары метронома, пульс: и раз два три четыре, и раз два три.

Молчаливый врач, глядя на экран монитора, указывает рукой на кресло.

— Опишите, что вы сейчас чувствуете, — говорит он.

— Ничего, — роняю я.

— Нет, — вы должны что-то чувствовать: страх, враждебность, опасение, надежду.

Я задумываюсь ненадолго и начинаю говорить.

— Мне кажется, я попала на другую планету. Случайно, не знаю почему, но оказалась одна в космосе. Кислород в моем скафандре кончается, его хватит лишь на несколько часов, я схожу по трапу, делаю осторожные шаги, пробую грунт, ищу признаки растительности. Стекло шлема запотело и мне хочется его протереть носовым платком, как я это делаю обычно со стеклами очков. Пытаюсь согнуть руку, но она меня не слушается. Тогда я в растерянности дую в направлении носа, но стекло от этого еще больше запотевает. Я решаю дойти до холма с острой вершиной и иду по направлению к нему, но останавливаюсь в нерешительности и смотрю на корабль, мой временный дом.

— Иди к нам! — вдруг доносятся голоса издали. Я не знаю, кто это кричит, и пугаюсь. Нелепо взмахнув руками, спотыкаюсь, падаю на острые камни. Ткань скафандра рвется, и я ощущаю пустоту холода. Высовываю в прореху руку и вижу, как она, покрывшись пупырышками, белеет и становится неподвижной. Потом медленно, меркнет свет и наступает темнота.

— Опишите подробнее, что вы чувствуете, когда наступает темнота, — говорит врач.

— Темнота бывает разная, — рассказываю я. — Бывает холодная темнота, когда небо полно светящихся звезд и стоит прищурить глаза, как их свет расплющится и превратится в серебристую ленту, блуждающую в ночной мгле, а бывает темнота теплая, та, в которой, кажется, кто-то дышит. Эта темнота случается в дни полной луны, когда она чуть поднявшись от горизонта, рассеивает световые капельки цвета старого золота по гладкой поверхности листьев высокого тополя у окна. Под этим светом оживают тени беленой стены старого флигеля в глубине двора. Тени густы и одновременно прозрачны. Движение луны заставляет тени на стене бежать и прятаться. Так же, как неровное сияние фонаря, висящего на ржавой цепи, качающейся под дуновением ветра, заставляет плясать тени на дороге в безлунную ночь. Их век недолог. Вот вынырнула узкая полоска из глубины проема. Может, это чья-то рука, тянущаяся за помощью, может быть, это любопытный нос чудного зверька, боящегося света и выползающего только в темноте, а может быть, это коса заточенной в темнице принцессы. Тень разворачивается, меняет форму и ныряет в щель. А на ее месте появляется новая, за ней гонится вторая. Третья распускается по краю немыслимым цветком. Цветок тянется от угла к середине, разворачивает лепестки и из него вылетает бабочка. Но вот луна поднимается выше и тени покрывает сумрак ночи. Луна обиженно застывает в небе блеклым блюдцем, звезды угасают, а стена замирает в ожидании последнего акта. Его, ликуя от радости полноты бытия, будет играть чудными красками заря. Вначале плоскость стены зальет сиреневатый бледный рассветный свет. Капля за каплей он начнет разбавлять свинцовые оттенки поверхности стены и скоро превратит его в размытый призрак уходящей ночи. Потом, несмелыми мазками заря начнет тушевать скучное призрачное пространство малиновыми блестками, а чуть позже во всю мощь засияет на нем ослепительным золотом поднявшегося из-за горизонта солнца. Сыграв заключительный аккорд румяного утра, заря тоже уйдет в мир теней, уступив пространство естественным краскам мира.

— Опишите чувства, которые вызывает у вас пропавшая заря, — говорит врач.

— Когда заря спрячется в люках колодцев, в зияющих проемах чердачных окон, в холоде подвальных дверей, в горле петухов, возвещающих рассвет, мир покрывается серым пушистым одеялом. Оно мягкое и в нем можно утонуть, если зарыться с головой. Вначале я пробую его пальцем ноги, потом захожу по колено, потом ложусь на живот и прикасаюсь шеей. Его поверхность тепла и шелковиста, его ворс мягок и нежен. Хочется ласкать серые волокна ладонями, хочется, чтобы они обвивали каждый дюйм твоего тела. Касание и наслаждение, томность и нега — в этой серой массе столько удовольствия, что есть опасение умереть от переизбытка чувств. Но вот серое полотно вздыбливается бугорками и из каждого появляются усатые морды и когтистые лапы. Это серые мыши начинают вынюхивать поживу. Они слепы, глаза их закрыты, но с удвоенным усердием они шевелят носами. Вот пискнула одна, вот вторая, вот уже пространство заполнила какофония рвущихся во все уголки пространства визгов. Я мечусь и не знаю, как выбраться из ставшего вдруг липким и склизким покрытия. Стряхивая мышей с рук, я в панике бегу по гулкому коридору, визг и шуршание лапок по каменному полу становятся глуше и глуше. Я выхожу на улицу и вижу кошку, которая трется о мои ноги. Равновесие восстанавливается, я успокаиваюсь и улыбаюсь.

— Это все? — спрашивает врач.

— Да.

— Скажите, а кто сидит в том дворе, кто наблюдает за вами? Это необходимо понять. Вы же чувствуете его присутствие! Как вы думаете, кто он?

В растерянности я выхожу из кабинета, иду по коридору, трясусь в автобусе, сажусь в метро. Попутчик читает сам себе гнусавым голосом заметку из газеты «Аргументы и факты»:

«Вчера в переулках Москвы заблудился негр. Он приехал делать операцию на глаза. Вышел погулять и потерялся. Оперативники нашли его утром в одном из дворов и доставили на место».

Судорожно достаю из сумочки телефон и набираю номер врача.

— Я знаю, — кричу я в телефон, пересиливая стук колес поезда, — я знаю, кто там сидит во дворе! Это заблудившийся негр! Я сейчас вернусь, я должна отвезти его домой, а то он ослепнет!

Утро после конца света. Рождественская история

Нынешний конец светового года совпал с концом света по календарю майя.

Старая Изида, возясь на кухне с кастрюлями, совершенно напрасно вглядывалась в окно — никто к ней не спешил, да и некому было. Белый попугай в клетке, подвешенной к потолку, чистил перья загнутым носом и время от времени щелкал языком. Толстый кот, жмуря глаза, прячущиеся в складках щек, лениво лизал лапу, развалившись посреди кухни. На дворе гремела цепью собака.

— Холодно нынче — сказала Изида, уронив ложку на пол.

От глухого звука встрепенувшийся попугай внятно произнес

— Дуррра!

Кот, перестав лизать лапу, приподнял лобастую голову и тоже что-то сказал, но неразборчивое.

— Подумаешь, какие нежные — пробормотала Изида. С трудом нагибаясь, встав на одно колено и опершись об пол, она подняла ложку. — Дармоеды!

Подойдя к столу, старая женщина тяжело опустилась на стул и уронила руки на колени.

— Что-то я хотела сделать? — подумала она, глядя на темное пятно на потолке, расплывшееся после прошлогоднего весеннего ливня с грозой. — Надо крышу чинить… гвозди в сарае вроде есть, пару листов железа тоже можно поискать. Починим!

Она нажала кнопку старенького транзистора, поискала нужную волну.

Хрипя и кашляя, голос диктора вещал:

— Так сказзть, кхе, наступает конец света! Наши доблестные войска продвинулись на два метра вглубь на левом фланге и с тяжелыми продолжительными боями отступили на пять километров на правом фланге. Конец света, если говорить, кхе, яснее, уже накрыл Японию и Курилы, следом следует Америка.

— Первый муж Изиды уже 20 лет болтался между Японией и Америкой. Маленькая сардиновая фабрика в Монтерее позволяла ему худо-бедно влачить дни свои согласно положенному статусу.

— Десять мешков картошки в подполе — на зиму хватит, главное, чтобы сахар и мука не вымокли — подумала старуха, ставя огромный котел на плиту. Она села за низенький столик и стала чистить картошку. Длинная кожура струилась из рук, падая на пол. Кот подошел и лениво тронул завиток кожуры лапой.

— Что, толстяк, потерял всю прыть молодецкую? — ласково потрепала за ухом кота Изида.

— Яша, мой первый муж, котов любил, а я его любила. Сильно любила. Не могла простить, когда налево пошел.

— Дуррра — тревожно прокричал попугай.

— Может и дура, а может и вспомнить есть чего — отвернулась женщина.

— Ширится конец света — бром-ля-ля — не утихал диктор. — Тайфун зловещим шлейфом разметал города и веси, Торнадо распылил поля и огороды. Наши доблестные войска держат круговую оборону в десяти километрах от линии фронта. Кин-буксель, бромсель, упсель.

— А в Иллинойсе у меня сын старший, вслед за отцом подался. Женился, детей наплодил. Большие уже. Сколько раз звали — приезжай, приезжай, мама. А что я поеду? Картошку окучивать надо, скотину, опять же не бросишь!

— Неноррррмальная — обрадовано прокаркал попугай.

— Да где уж нам быть нормальными в нашем околотке — проворчала Изида.

— Надо бы вату в окнах подоткнуть, из щелей дует — зябко повела плечами она.

На полу уже высилась большая горка картофельной кожуры. Кастрюля была наполовину заполнена ровными эллипсоидами чищеной картошки.

— На Канаду упал ужасно большой, весь из металла, метеорит, а на острове Яве — оп-ля-ля — произошло небывалое извержение вулкана — вам налево, а мне направо, трое сзади, ваших нет — нараспев гундосил диктор.

— А младший поехал в Канаду, в Торонто. Преподает в университете. Тоже неплохо устроился. И там внуки растут. Второй-то муж ласковый был, но пьющий. Напился однажды, пошел куролесить, я его кочергой по башке огрела да выгнала из дома. В чем был, в том и пошел родимый.

— Неверрроятно — недоверчиво, склонив голову набок, проворковал попугай.

Кот подошел к Изиде, прижался боком и улегся прямо на ноги.

Вода в котле закипела. Изида, тихонько отодвинув кота, встала и высыпала картошку в котел, потом кинула туда же горсть крупной соли.

— Капусты бочонок наквасила, огурцов 30 банок насолила, грибов насушила, сало в бочонке замариновалось.

— А дочка любит в Индию ездить. По полгода там живет в Ашраме. Семью бы завела, мужа ласкала бы, как все бабы. Бабья доля она наполовину горькая, наполовину соленая. Сейчас все умные стали — не торопятся хомут на шею надевать.

— Верррно, верррно — вздохнул попугай, а кот начал лизать себе промежность.

— Восток — дело непредсказуемое, он не останется в долгу, хррр, хррр — захрипел диктор. Потом продекламировал необычайно ясно и понятно.

— Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?

И патетически добавил: мы начинаем нашу последнюю передачу перед концом света! Нет пророка в своем отечестве! Были пророки у племени индейцев майя! Они нам много чего напророчили, а теперь нужно все исполнять! Уды, вуды, крудо, студо, кады, мады, песь, выйди кабы есть. Тем временем наши войска не сомкнули ряды, а уткнулись в последнюю черту. Ни шагу назад! Никто не пройдет!

Голос диктора замолк, а потом заговорил милый женский голос.

— В канун Рождества мы передавали инсценировку пьесы под названием «Великие пророчества» из цикла передач «Забытые имена».

Когда по дому разнесся запах вареной картошки, послышался радостный лай собаки, приветствующий своих.

Первым подъехал на такси старший сын Изиды, с женой и детьми, за ним младший, а следом — дочка. Трезвый муж, бывший алкоголик, пришел пешком из соседней деревни.

Со всех сторон в доме слышалось:

— Мамочка, где у тебя тарелки? — пора на стол накрывать.

— Дорогая, а где ты хранишь инструменты? — табурет шатается, нужно его починить.

— Бабушка, бабулечка, где елочные игрушки? — папа елку поставил.

Помолодевшая Изида сновала из погреба в залу, нося разносолы.

Утром за широким дубовым столом, накрытым вышитой скатертью, сидела большая галдящая семья.

— Хорошо у тебя тут, мама, спокойно, как в детстве, будто и не было вчера никакого конца света! — сказала младшая дочка.

— Вместе всегда хорошо — ответила Изида, гладя дочку по руке.

— Как своевременно Майя придумали этот конец света! А то когда бы мы тут все вместе собрались! — Глядя на всех любящими глазами, проговорила Изида.

— Старррая ведьма, старррая ведьма — орал попугай из чулана.

— Колдунья — шипел кот из-за угла, яростно вылизывая бок.

— Пррриехали дарррмоеды на нашу голову — снова надрывался попугай из клетки.

Но их никто не слушал.

Девки-бабы

— Смотри, смотри, что это с ней? Стонет и побелела вся. Губами шевелит, будто стихи читает.

— А помнишь, она говорила нам: «Что-то мне не по себе, девки! Как будто кто за грудь взял и давит, давит… но не так, чтобы сильно, а осторожно».

— А может это у нее от любовной тоски приключилось? Сколько она без мужика-то мается!

— Да есть у нее мужик, есть, она его только прячет ото всех. Зачем бы ей по пятницам в город ездить? Что она там забыла? Она Нинке рассказывала, что мужик ее необразованный и лицом не вышел. Но думаю, он просто женатик. Может с кем из общих знакомых путается?

— Да что ты! Она ведь принципиальная. Наверное, он и впрямь страшила какой-нибудь с тремя классами образования. Вроде пастуха нашего.

— Да где его сейчас найдешь образованного? Хорошо, хоть такой притулился! А что женатик — ничего, лишь бы не твой и не мой.

— А пастух-то наш как красиво на гармонике играет! Заслушаешься! Но у него вроде своя баба есть в Неглиновке. А может мужик ее беглый и прячется от правительства? А она ему в лес суп в баночке носит? Никто не рассказывал, может, она в лес шастает?

— Да не слыхала. Ой, а может он и сотворил с ней это? Поэтому она спит сейчас с открытыми глазами? Может он у нее деньги выманивает на водку? Не купишь, мол, мне бутылку, тогда зарежу!

Девки притихли и разом натянули одеяла под подбородок.

— А смотри, какая она лежит, как невеста в гробу — красивая и неприступная, вся одетая в белое.

«Прости меня, мама, прости меня, папа, без него мне жизнь не хороша!» Не знаешь, почему молодые так легко с жизнью расстаются, а старики за нее обеими руками держатся?

— Смотри, кажется, она шевелится — вон, вон нога дергается!

— Ааааааа! — раздался удвоенный визг испуганных девок.

За окном тут же залилась лаем собака. Следом волна лая покатилась по всей деревне.

— Что вы орете, как оглашенные! Приснилось чего? — спросила проснувшаяся Катя, садясь на кровати.

Окошко комнаты, где на трех кроватях сидели три девки, одетые в светлые ночные рубашки, было открыто настежь. Запахи летнего сада, травы, жасмина, шиповника лились сквозь тонкую занавеску. Воздух еще не остыл от дневного тепла, но был свеж и напоен ароматами.

— Глядите, лунища-то какая — махнула рукой в сторону окна Наташа. — Никакой лампочки зажигать не надо. Все видно, только ты, Катька, бледная, как русалка, а ты, Лялька, пожелтела, будто желтухой болеешь.

— А я принцесса полей и лугов — вскочила Наташа на ноги и задрала подол рубахи, обнажая длинные худые ноги. — Эх, такую бы красоту миру показать — ни один мужик не устоял бы!

— Твоя красота у мужа в кулаке — показала кулак подруге Ляля.

— Подумаешь, сегодня он мне муж, а завтра — посторонний прохожий — села на кровать Наташа.

Луна поднялась выше и к окну приникла тень ветвистой сливы. Летняя ночь с птичий носок — не успеет начаться, уже кончается. Небо из темного стало серым и только там, куда проник лунный свет, оставалось цвета старинной бронзы.

— А мы, Кать, тебя испугались: смотрим, лежишь бледная, загадочная, сама с собой разговариваешь. Думали, что ты с духом Наполеона беседуешь или того хлеще, померла нечаянно и с того света нам приветы шлешь.

— Эх, девки, вы мне такой сон перебили! Вещий! Будто иду я по зеленой траве…

— Зеленое снится к богатству.

— Значит, по траве иду я зеленой и вижу озеро, а на озере лодочка качается….

— Озеро снится к разлуке.

— Ну вот, качается на воде лодочка, а в ней сидит мужчина.

— А мужчина молодой?

— Ничего так, моложавый. Вот смотрит он на меня внимательно и говорит: а я тебя, женщина, знаю. Тебя Катей зовут.

— Ух, ты! А ты его узнала?

— Нет, я его в первый раз видела.

— Да, — говорит он мне, а голос такой глухой, — мы с тобой были знакомы много-много лет тому назад. Только тогда тебя не Катей звали, а Марусей.

— Голос глухой, потому что он оборотень. А как его зовут, спросила?

— Да нет, он на меня ласково-ласково смотрит, а мне от этого плакать хочется. Так сердце щемит, как тогда, когда я Валерку Панова в армию провожала.

— Это ты чувствовала, наверное, что его Тамарка на свою сторону переманит.

— Ну так смотрю я на того дядьку и чуть не плачу…

— А он тебе Валерку не напомнил?

— Да нет, Валерка рыжий, а этот чернявый и волосы у него прямые, а у Валерки вьются. А глаза, кажется, зеленые…

— Как у кота. Точно оборотень.

— Да нет, у котов они желтые. «Хочу тебе открыть, Катя, секрет» — говорит он мне. «Давным–давно была ты мне женой, а я тебе мужем».

— Врет он, Кать, не верь. Нельзя оборотням верить.

— И утаил я от тебя сокровища.

— Вот подлый! Все они, мужики, подлючие.

— Эти сокровища, бриллианты и изумруды мне мать моя передала, когда я от тебя к Нюрке уходить собрался. Не любила мать моя тебя, Кать.

— Все свекрови змеи подколодные.

— Говорила она мне — как уйдешь от Маруси-Кати, так отдам тебе бриллианты, а не уйдешь — в могилу с собой заберу. А на самом деле я тебя любил, Кать, а с Нюркой у нас почти ничего и не было.

— Да было у них с Нюркой все, было, глаза его бесстыжие!

— Вот так он мне говорит, а сам глазами в сторону показывает. А в той стороне стоит баня с наличниками — точь-в-точь, как у тети Лиды. А тут вы завизжали. Чего визжали-то?

— Да мы, Кать, о тебе говорили, какая ты красивая. Как невеста в гробу. Как ты лежишь, рот, словно рыба разеваешь, сама с собой разговариваешь. А тут ты как дрыгнешь ногой! Муха что ли тебя укусила или комар — вон их сколько налетело — не надо было окно на ночь открывать. Все жарко вам, душно! Так он, значит, ничего тебе про то, где сокровища зарыты, не сказал?

— Слушайте, девки, а если вдруг мы вправду клад найдем, что мы с ним делать будем?

— Черепки что ли с железяками? — вон на той неделе я такой клад под яблоней раскопала, пришлось снова закапывать, только уже в крапиве за старой баней.

— Да нет, дурочка ненормальная, клад — это когда денег много. Ну, например, по мильону на каждую. Вот ты, например, что бы со своим миллионом делать стала?

— Я бы зубы себе фарфоровые вставила и на уши пластическую операцию сделала, а то они у меня торчат, как у Буратино.

— А я бы в Париж полетела, на Елисейские поля. Надела бы туфли-лодочки, кофту со стразами и юбку, которая все обтягивает. Вот так бы и ходила взад-вперед по Парижу.

— А думаешь, тебя бы кто там заметил? Там, в Париже, воз и маленькая тележка таких, как ты, ходит. А ты, Кать, что молчишь? Ты что, придумать ничего не можешь?

— А я бы, девки, купила себе ботинки на толстой подошве и пошла бы по святым местам. Вначале в Киев, потом к греческим старцам, а потом уж в Иерусалим.

— Что, неужели так пешком бы и пошла?

— Конечно. У меня прапрабабка была, Марусей звали. Когда от нее муж к Нюрке ушел, она пошла странствовать. Дошла до Иерусалима, но там захворала и умерла. Ее дочку свекровь воспитала.

— Не ходи. Не надо, Кать, тебе в Иерусалим пешком ходить!

— Нет, правда, Кать, не ходи!

— Так это он, наверное, правду тебе, Катька, во сне сказал про клад? Прапрабабку твою Марусей звали. И ушел твой прапрадед к Нюрке. И свекровь Марусина злыдней была. Небось, девочку-сиротку мучила и попрекала!

А пойдемте завтра в гости к тете Лиде и в баню попросимся, да хорошенько все осмотрим, вдруг и вправду там у нее бриллианты лежат? Баня — это колдовское место. Там все оборотни прячутся. Вон месяц назад пошла я к Маньке париться, разделась, лезу на полок, а вдруг за окном как что-то посыплется! Как кто-то заругается матом! Домовой, наверное.

— Да ну тебя с твоими историями. Это, небось, Васька, Манькин брат, решил на тебя голую посмотреть, да свалился с чурбана.

— А ну уймитесь! Спать давайте, а то не выспимся — вон за окошком светло уже!

За окном и впрямь уже заголубело небо, засвистали ранние птахи и закукарекал один добросовестный петух.


Следующим утром три разномастные девки: большая и полная, маленькая и худая, коренастая и косолапая шли по улице деревни Неупокоевка друг за другом, соблюдая дистанцию. Одна из них на плече несла вилы, другая шла, опираясь, как на костыль, на лопату, и оттого прихрамывала, а третья тащила по земле, поднимая клубы пыли, грабли. Одеты они были в светлые нарядные платья, поверх которых были подвязаны домашние фартуки. Головы в цветастых платках были наклонены, а глаза из-под насупленных бровей смотрели беспокойно.

— Эй, девки! Вы что, в лес на разбой что ли подались? Или целину на горелом лугу подымать? Только там сейчас овод тучей кружит. Идите лучше по землянику. На выселках она поспела! — Крикнул девкам вслед колченогий дед Матвей. Полноги ему отрезало, когда он сдуру полез под вставший некстати товарняк.

— Счастье мне выпало — с тех пор говорил он — и увечье небольшое, и пенсия инвалидная положена.

— Здрассте, дядя Матвей — обернулись к нему девушки разом. — Это мы к тете Лиде в гости. Помочь с огородом обещали.

— А что копать-то вздумали? Кротовьи норы, что ли разорять? — не унимался дед.

— Да лопату наточить надо, у нее оселок есть — нашлась Наташа. — А вилы с граблями на всякий случай взяли — вдруг пригодятся?

— Да вы по землянику идите, поспела уже! Вон и Манька Степанова и Лизка Сергеева — все пошли!

— Пока, дядя Матвей, до свидания — прошествовали девки, не останавливаясь, мимо.

Дед пошел за ними. Шел он, задерживаясь, у каждой зазевавшейся бабы и тормозил каждого идущего своей дорогой мужика. В разговоре он, размахивая руками, показывал то на выселки, то на пылящих девок. Люди качали головами и как бы нехотя становились в хвост деду Матвею. Скоро по деревне шла растянуто неорганизованная молчаливая толпа.

Девки подошли к тете Лидиному дому и постучали в нарядное окошко.

— Ой, девки, чтой-то за вами хвост тянется?

Троица оглянулась и орудия труда, выпав из рук, шмякнулись на землю.

— Я им говорю, идите, девки, по землянику, она поспела, а они не идут. — Начал свою песню Матвей. Они зачем пришли-то? Сено ворошить или картошку окучивать?

— Не твое дело, старый сплетник, — обернулась Лида, заводя девок в дом.

— Вы что, девки, маетесь? Своих делов что ли нету? Ладно, Катька — бобылка, а вы-то — бабы, вам мужей стеречь надо, а то разбегутся.

— Да, теть Лид, мой мне позавчера по роже заехал — пока на коленях не приползет, прощения не попросит, буду у Катьки жить.

— А ты, Наташ, чего?

— А мой на три дня сено косить в район подался, так я с ними за компанию.

— Ну, а пришли чего?

— Может, вам, тетя Лида, картошку окучить?

— Да я на прошлой неделе ее всю окучила.

— Может вам, тетя Лида, траву подергать?

— Да я сама ее вчера прополола.

— А может вам травы для кроликов надрать?

— Спасибо, конечно, но кролики все сыты.

— Ну, тогда пустите нас в баню помыться!

— Да сегодня четверг еще, она не топлена!

— А вы все равно пустите, мы вам порядок наведем.

— Эхх, — сказала Лидия — идите уже, коль нужда настала.

Девки шмыгнули на задний двор и, крадучись, пошли к бане.

В это время нарастал шум толпы напротив Лидиного дома. Солнце поднялось, слепило глаза, пекло незакрытые головы, пикирующими бомбардировщиками в зевак врезались оводы. Дети пылили босыми ногами, собаки затеяли драку. Первой не выдержала тетя Клава. Противно взвизгнув, она затараторила, с каждым словом понижая тон. Последнее слово вылетело петухом и перекинулось к ее соседке. Соседка вдумчиво сказала.

— Ну что ж, пора по домам разбредаться. Дел полно. На сей раз обманулся Матвей. Видать ничего интересного не будет — и первой сделала шаг, вырываясь из круга толпы. За ней потянулись остальные. Дед Матвей, обиженно сопя, сел на щербатую скамейку, сплюнул и, растягивая слова, произнес:

«Ну как хотите, дело ваше. Идите, идите, а я здесь в теньке посижу». С ним осталась сидеть собака с того конца деревни, все остальные разошлись.

Девки-бабы подошли к бане. Дверь бани была закрыта на амбарный замок.

Они сели на скамейку, стоящую возле, и прислонились к теплой щелястой стене.

— Ну, что делать-то будем?

— Вот ты, Кать, если бы захотела клад зарыть, где бы ты стала яму рыть?

— Где-где, под яблоней.

— А ты, Наташ, где?

— А я под сливою.

— Почему под сливою?

— А у нас яблони в прошлом году засохли, одни сливы теперь растут.

— Послушайте, девки, помните вооон с того угла бани у тети Лиды когда-то старая яблоня стояла! Да тут от нее пенек даже остался!

Девки смотрели на Ляльку, которая деловито и споро начала обрывать траву вокруг трухлявого пня. Потом она взяла лопату и начала обкапывать пенек на штык лопаты.

— Уф, устала. Теперь ты, Кать, копай.

— А вы что, девки, на рыбалку собрались? Червей копаете? — Показалась голова деда Матвея в прорехе забора.

— Здрасссте, дядя Матвей — обернулись к нему все трое.

— Иди, иди отсюда! Нечего сплетни по деревне разносить. — Крикнула тетя Лида с крыльца.

Голова деда скрылась, но сопение было отчетливо слышно, и в щели блестел любопытный глаз.

После Кати взялась копать Наташа.

Когда вокруг пня образовалась широкая канава, и все окрест было обильно засыпано землей, раздался звон металла о металл.

Послышался треск отдираемой доски. В щель просунулась и тут же высунулась голова деда Матвея. Потом раздался топот торопливых спотыкающихся шагов — это по деревне полетела крылатая весть: девки нашли сундук с добром в Лидкином дворе!

— Ааааа — раздался троекратный визг девок, оглушивший полдеревни.

Под железным рассыпающимся в прах листом железа, откинутым за бесполезностью лопатой, белел оскаленный череп. Его глазницы и провалы носа были забиты землей. Верхняя челюсть выпирала вперед желтыми зубами.

— Тише вы, окаянные — прибежала тетя Лида и стала засыпать, толкая землю ногами, страшную находку.

— Идемте в дом чай пить.

Девки сидели вокруг круглого стола и стучали зубами о край чашек. Чай лился через край на белую в красный горох скатерть.

— Ну что вы там искать удумали? Какая муха вас укусила? — накладывала варенье в розетки Лида.

— Это твой прапрадед, Катька, лежит. Он в бане повесился, когда узнал, что его жена Маруся в Иерусалиме умерла. На кладбище поп хоронить его не разрешил, вот мать сынка своего под яблоней и закопала. А тебе бабка твоя разве про это ничего не рассказывала?

— А мне рассказывала. Ну, пейте чай, пейте. Упокой, господи, его грешную душу!

Выслушав рассказ девок про Катин сон, Лида полезла в погреб, долго там что-то передвигала, пока не достала и не вынесла оттуда холщевый мешочек. Расстелив на столе газету, она высыпала на нее содержимое мешка.

— Зашторь окно, Катюха, а то деревня ослепнет!

На улице волновалась и колыхалась, утренняя толпа. В сторонке стоял довольный дед Матвей, дымя самокруткой. Опять его правда вышла.

Даже при слабом свете было видно, что камни, лежащие на столе, самоцветные. Они искрились и сияли.

— Так вот значит, как прапрадед Егор решил своим наследством распорядиться — сказала Лида. Ну, так бери, Катька, свое приданое, может, мужа себе какого найдешь. Я их 20 лет хранила, счастья особого, правда, они мне не принесли. Теперь твоя очередь.

— Это тебе, это тебе, это мне, а это тебе, тетя Лид — делила камушки Катя, раскладывая их на ровные кучки.

— Наташка! — тебя муж ищет! — громко крикнул кто-то, перекричав гул толпы.

— Я, тетя Лид, пойду, пусть мои камушки у вас полежат — сказала Наташа, подвигая свою кучку в сторону Лидиной.

— Мне тоже пора — сказала Ляля. — Мои самоцветики пусть тоже у вас останутся.

— А я вот этот розовый камушек, можно, себе возьму, а остальные тоже пусть ваши будут — засобиралась следом за подругами Катя. — Я на этот камушек вечерами любоваться буду. А то скучно одной.

Проводив гостей, Лида собрала камни, укутала их в белую тряпицу, засунула в холщевый мешок и спустилась в погреб.

Народ потихоньку разошелся.

Мизантроп

Посреди моей комнаты стоит старинное кресло. Это кресло пару недель назад откуда-то привезла мне племянница.

— На, ты любишь возиться со всяким старьем! И добавила: — Что-то в нем есть, в этом кресле, особинка какая-то.

Я реставратор мебели. Не конченый профессионал, но возрождать старые вещи к жизни моя страсть. Кому-то нравится копаться в механизмах, кому-то строить дома, а я люблю находить замысел творца в потерявшей вид рассыпающейся мебели. Но не всякой, а хранящей тепло рук мастера. Хорошего мастера видно сразу по качеству древесины, которую он выбрал когда-то для работы — он никогда не возьмет пустое, молчащее дерево, он найдет то, которое прожило достойную жизнь и оставило шифрованное послание в рисунке своих волокон — намек на тайну ушедшего времени. Но ох как трудно прочитать это послание! Если сумеет мастер найти ключ к дереву, услышать стук его сердца, то сотворит он живую мебель. Мебель, которая умеет любить и утешать.

А реставратору достается работа с умирающей мебелью. Да-да, мебель тоже, как и все в этом мире, старится и порой умирает раньше отпущенного срока. Задача реставратора найти искру, теплящуюся в, казалось бы, безжизненном теле, и раздуть ее в пламя жизни. Реставратор как искусный врач лечит болезни и как творец вдыхает жизнь в потерявшее надежду тело. Если бы вы могли почувствовать то, что чувствую я, держа в руках деталь кресла, комода или буфета, когда с нее слетела труха времени, когда очистилась поверхность, на которой вновь проступил рисунок, покрытый первым слоем полироли! Если бы вы видели тонкий изгиб формы, под которую не подходит ни одно сложное лекало, видели бы скат и выпуклость кривой, когда деталь трепещет у меня в руках, вы бы никогда не посмели поломать или выбросить старую вещь. А рисунок фактуры дерева! Непокрытый краской и лишь чуть-чуть тронутый тоном для проявления колец и спиралей, играющих друг с другом словно круги на воде от капель дождя! Гармония мира и смысл вечной жизни спрятаны в их игре!

Это кресло было сделано из ясеня. По сравнению с дубом ясень светлее, но крепостью древесины может с ним поспорить. Стиль Бидермайер — конец 18 — начало 19 века. В этом стиле — уют дворянских гостиных и изящная простота удобной мебели. Оно не было уникальным, единичным образцом, но, несомненно, экземпляром из небольшой партии.

Форма его была проста, но не без изящества. Дуга подлокотников, повторяющая кривизну плавно опущенных рук, заканчивалась резной деталью в виде бутона фантастического цветка, готового вот-вот распуститься. Сидение опиралось на крепкие, с изгибом, ножки. Округлая спинка принимала на себя тяжесть усталой спины сидящего. Кресло хранило в себе память о счастливой юности, годах разрухи и безвременья. Кто лелеял его старость и латал его прорехи?

Узор резьбы кресла, казалось бы, был безнадежно испорчен, спинка полопалась, подлокотники были шатки.

Видно было, что кресло пытались подновить, но эти попытки пропали втуне.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.