электронная
153
печатная A5
1098
18+
Шестая Стая

Бесплатный фрагмент - Шестая Стая

Объем:
356 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-6347-2
электронная
от 153
печатная A5
от 1098

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Посвящается Антону Носику


Книга основана на реальных событиях. Все совпадения названий и имен с реальными — не случайны. Совпадения вообще никогда не случайны.


Простите за рифмы. Я всё же пишу серьезно. Вся лирика — моей королеве грёз. Но мы — мальчики, здесь будет прямо и без истерик: каков этот мир, вам вряд ли покажет телик. И даже священник, будь он хоть мать Тереза, не сможет вам разжевать этот ясный тезис: есть жизнь, мы покинем её, постигнув гораздо меньше, чем в ней постичь не сумев. И значит, во множестве жизненных механизмов есть механизм чудес. Ведь… Напрягись! Как только раскочегаришь башку и уже наконец-то врубишься, тебя ждут взлёты, словно того Гагарина, открытия круче, чем самого Колумба, поярче Бруно и поинтересней Теслы. Давай, врубайся! Это она и есть — жизнь. Только ты сможешь сделать вывод о силе её чудес и возможностях выбора. Если ты, конечно, здесь есть.


Киберпространство принесло тебе этот текст. В нем ты найдёшь пароли для расшифровки самых тугих узлов, самых дальних прокси, самых богатых банков, FM и ТЭЦ, терминалов парковки, навигаторов, роботов-пылесосов…


В общем, парень, ты попал в обработку. Это текст, где киберскоморохи раскроют свои уловки, а ты послушаешь. Если считаешь, что в наше время есть ещё что-то стоящее доверия.


*


Давайте разбираться, с чем нас оставили в этой точке галактики — дымного зазеркалья. В этой системе с божественным жёлтым карликом, на этой сфере, поистине увлекательной — с ветром и кайтами, с прибрежной волной и катером, египетскими пирамидами и кладоискателями.

И кем мы стали в угрюмых этих реалиях, в этой стране с её ураном и калием, в спальных районах с кодовыми замками. Качели скрипят, снег никогда не тает, и громыхают двери гулких подъездов, как будто сцепки в составах и поездах.

И как, с лихвой всего поизобретав, мы изобрели себе монстра, которого не все понимают, как перестать кормить. Как не отдать ему все важные наши коды, как протоколы безопасности рода людского не раскурочить, не обрушить, не вылить в Сеть. Фитиль этой бомбы короче, чем голова анаконды, которая, как известно, продолжается до хвоста.

Итак, мы живём, представляя, что есть одно но, которое нас когда-нибудь остановит. Назовём его Смерть. Или Void. Или Нуль. Или просто Over. (Бояться её — беспонтово. Она ведь есть.)

Пролог

👾

Лязг и скрежет. Режет уши прохожим, спешащим служащим. Ржаво скрипят ворота, щеколда бряцает. Ну же! Вот она! Свобода! Улица Лесная. Утро. Азербайджанец раскрывает лоток с фруктами, на мокрый асфальт с радужными разводами летит шелуха от лука. Господи, какие краски: лимоны, яблоки, помидоры розовые абхазские. Солнечные блики в лужицах и весенние городские запахи. Трамвай грохочет от Новослободской. Спрятанная в асфальт брусчатка вытряхивает из него грохот и звяканье.

Многое изменилось. Огромный бизнес-центр, его ещё строили, кажется, когда я сел, зажал глянцево-ониксовыми тисками церковь старообрядцев. Всегда Белой площадью называл про себя это устье улиц.

Белорусский вокзал отмыли, но по-прежнему тусуется мелкокриминальная публика. Мошенницы на доверии, урки на хитреце, карманники, попрошайки. Таксисты шайками простачков дожидаются, ещё не умерли, надо же, хотя, говорят, теперь «Убер» с «Яндексом» — законодатели цен.

Граждане отъезжающие с чемоданчиками. Кто-то в ожидании поезда ещё вальяжно прохаживается, а кто-то к электричке несётся, как на пожар уже. У гостей города — растерянность на лице. Жаворонки, Голицыно, Звенигород, Одинцово. Вокзал — городская плацента — проваливай, пока цел. От Третьего Рима — сокровенного центра вечной державы. В Москве приезжих не жалуют, унижают.


Менты переоделись за это время. Новая форма, новый вид недоверия. Не менты, а понты теперь (шутка эта не слишком стара ещё?) унижают узбеков, клетчатые сумки роняющих, мол, ты что турникет таранишь, слепая тетеря, не видишь — красная лампочка! Откройте сумочку, положите на ленту рюкзак, пожалуйста, предъявите паспорт! Нафиг метро — пешкарусом прогуляемся.

Ну а в целом всё осталось как раньше. Правда, жалко — грузинский был ресторанчик… Где-то попрятались ларьки с изобилием всяких всячин.


Твою же мать! Исчезли ларьки табачные!


Водители пропускают, мигают фарами, поворотниками. Лавочники спрятались в цоколи, в подворотни, магазинчики спустились в полуподвалы. Кафешек много. Кофе — от сотни. На остановках поставили монохромные мониторы. В них видно, что троллейбус будет не скоро. Да всё равно. Не ждать же! Прикинулись джедаем и идём дальше. Здравствуй, любимый город.


На Грузинской — харчевня с запахами Вьетнама, напротив памятника шашлыку. Его автор чуть дальше отжал себе мастерскую и по-прежнему страдает гигантоманией. Отстроил памятник клоуну размером с крупного мамонта. На Пресне, у зоопарка, шум. Зоопарк запружен грушевидными мамами.


Белый дом — стоит. А что ему сделается (нет же Ельцина). Набережная Смоленская. Ростовская. Саввинская. Лёгкий дождик, поморосив, солнцем снова сменяется. Свежий ветер апрельский. Москва-река — вся словно мелкими подлещиками — блестит на солнце, трепещет-плещется. К университету поднимаемся по лестницам метромоста. Почаще оборачиваться не ленимся на предмет хвоста.


(Принцип Ирими — идти вперёд настолько же быстро, насколько идут навстречу. Я вышел с казённого дома, и незамеченным мне хорошо бы в собственный дом прийти, оценив обстановочку в Третьем Риме и не встряв ни в какие перипетии. Ну, естественно, за годы она усилилась, гидра, и моя башка у неё в перекрестье прицела держится. Но успела ли обрасти чешуёй и гривой? Какие теперь у рядового рыцаря перспективы супротив мельниц.)


Большой брат плотно держит улицы в щупальцах. По пять-шесть камер на переход под улицей. На километр пути — шестьдесят окуляров камер таращатся. Не приходится говорить о прайваси.


Стоит Университет, блестит аж после дождя. Светофоры мигают цифрами, показывают, сколько предстоит ждать. Что-то строят везде. Отбойные молотки. В кислотных жилетках улыбчивые таджики. Есть отдельные уцелевшие ларьки, смотри-ка! Но вот цветочного нет. И нет с шаурмой палатки, ларька с компактами (неудивительно, ведь вымерли и компакты). Рекламы меньше, уже хоть какой-то плюс. Но где взять табак? Дивлюсь.


У всех — смартфоны. Кто-то в них смотрит, кто-то их слушает. У остальных — уши закупорены наушниками. Без смартфонов, похоже, только старушки. Клочья пара выдыхают парни на площади, у каждого — портативный кальян! Новый способ употребления торчева! Одобряем! Ня!


Мимо проехал парень, зажав ногами мигающее колесо. Таджики скрежещут лопатами, сгребая с плитки песок. Вспоминаю скрежет и лязг ворот — тяжёл тюремный засов. С Воробьёвых слышу эхо Бутырки. На трамвайном кругу парни горланят Цоя, пьют из горлышка обёрнутой пакетом бутылки. Девчонки в коротких юбках курят что-то по кругу. Не узнаю район — Бронкс это или Бруклин?


Клерк с портфелем сэндвич в белой бумаге тискает, челюсти растягивает широко. Хулиганы из Тёплого Стана стали таксистами, вертят ключами у блестящих «фольксвагенов», «хонд» и «шкод».


Вон и местный хозяин фруктовых точек, в прикиде фасона «чоткий», в мокасинах из красной замши. Осклабился ханжески. Узнал, что ли? И всё же стало меньше Кавказа, больше Юго-Востока. Москва всегда была непреклонна перед слезами. И некоторые решили, что дерзостью взять её — лучше даже, быстрее, что ли. Откройся, Сезам, покажи нам свои золотые штольни. Не плачут сыны горцев, моджахеддинов, баев и генералов, нефтяников, аксакалов и комсомольцев. Пожаловали гости, иноземные князи. Мо́лодцы уважаемые, достойные. На сватовство к ней, красавице, дочери купеческой, златоглавой, барочной. И взяли её. Ну, или полагают, что взяли.


Тачки-красавицы попадаются очень часто. По-прежнему можно увидеть, как ловят частников, но видно, что с помощью девайсов, в основном научились перемещаться. В переходах — странные знаки: «Порошок уходи опасно!» Раньше не замечал их. На билбордах, плакатах на остановках попадается жуткая белиберда. Впрочем, так, наверное, было всегда. Во дворах — много граффити. Есть зачётные, есть винрарные. Подновили фасады, в подъездах — пластиковые рамы. Вот и подъезд мой. Добрёл наконец до дяди. Вроде апрель, а темнеет всё ещё рано.


Надо же — мило всё, включая дверные ручки, а ведь злоебучий же двор, далеко не лучший. Посижу покурю, проверив скамейку на свежесть краски. Сколько раз бывали весной эти обломы дурацкие с джинсами или курточкой. Вроде уже высохло, но сел и прилип ими. Покачаюсь с липами. С листьями. Дышу наконец-то полной грудью. И табаком. Как морскими волнами разгоняется сердце. Конечно, брошу когда-нибудь, но потом.


Солнце зашло и катится на закат, через облака месяц молодой.


Вот прибрёл котяра дворовый чёрный. Трётся об ногу. Вроде как он узнал меня, соскучился, исстрадался. Фонари, кстати, стали светодиодными, холодными. Тени отбрасывают странные, фрактальные, пиксельные, царапающиеся, превращают любое лиственное растение в хвойное.


Ну, что это мы зависли? Пойдем поздороваемся с домом.


Мой дядя самых честных всегда выделял особо. Поощрял на экзаменах — не зачётом, так тёплым словом. Говорил: «Признаться в незнании может только студент способный. Убедиться в неведении нескромной своей персоны — это совершить первый шаг к открытию». Я всегда возражал ему — мол, ни слова нет, чтоб историки в учебнике не соврали. Пишут историю, как известно нам, победители. И ответить им критики уже давно не способны: сожжены, на кол посажены, колесованы. Четвертованы, повешены и расстреляны. Попробуй поспорь в таком состоянии с учебниками истории. Козыри пропаганды нечем крыть менестрелям.


Но он настаивал и, собственно, всегда спорил. Соврать — это, мол, опозорить свою профессию. МГУ, исторический, кафедра этнологии. Время долго течёт между лекциями и сессиями. Дядя проводил его меж стеллажей и полок, зарывшись в мартирологи и летописи. И всё строил параллели из государств и наций, фараонов и кесарей. Королей и халифов процессии бесконечные в голове его шествовали.

А студенты, сплошь нерадивые тунеядцы, нагоняют рефлексию и скуку (если не бесят). На каждого пришедшего за наукой пришли за дипломом десятеро. Остальных на потоке — вообще течением занесло. Ни в истории ни в зуб ногой, ни даже в пропагандистском национальном мифе. Но даже в таких дядька в первую очередь искал честность. И приравнивал её к достоинству человеческому. Идеалист-романтик. Хиппи.


Полгода назад разменял мой дядя седьмой десяток. И с юбилеем его тепло поздравил Кондратий. Приобнял, как сентиментальный друган нетрезвый. Так случается у курящих. Он уж попрощался со своими царями и цезарями, ну или, наоборот, вознамерился с ними встретиться, но сосед оказался рядом. Диагноз — инсульт ишемический с правым гемипарезом. Через пару месяцев дядя пришёл в порядок только частично, так что к вечному правдоискательству добавился циничный боевой оскальчик мимический. Такая, набок, оценивающая ухмылочка. На факультете остался лишь на полставки. И как восстановился — сидит, тычет в одни книжки пальчик, пишет другую книжку.


Обнялись молча. И не сказать, чтоб жарко. На кухне пахнет жареными кальмарчиками. В этом дядя сильно не изменился. Кружок кальмара, масло, чесночный соус и вилка. Всё.


🎓 — Ну что, поздравляю. Я не пью. Если хочешь, выпей. В буфете — кагор. Стакан вон на сушке — мытый. Мать утром звонила. Сейчас у них ночь глухая, но будет звонить, как проснется, тебе по скайпу.


👾 — Дядь, мне компьютером пользоваться нельзя.


🎓 — Я знаю, ты дал им честное пионерское.


Улыбается. Или это всё же инсультный дефект в лице?


👾 — Конечно, дал. Обратно на нары я лезть не хочу, так себе развлеченьице.


Нет, улыбается всё-таки. Помнит про меня своё что-то, хотя лечение, видно, далось непросто — подшепелявливает. Язык не с той остротой, как раньше, шевелится.


Хлопнул кагору и завалился спать. Накрахмаленная постель. Мягкая кровать.


И вот она — тангирная сетка сна. Человеческий сон непрост — я даже не знал насколько. В Бутырке, следственном изоляторе номер два, я разбирался часами, бывало, с его настройками.


👸 — Алё?

👾 — Привет.

👸 — Это кто?

👾 — Как дела?

👸 — Нормально. А кто это? Представьтесь.

👾 — Вы меня знали. Вы со мной дружили когда-то, затем — устали.

👸 — О да, я, наверное, улавливаю… Дана Скалли? И вас инопланетяне украли с этой планеты.

👾 — Я узнаю тебя.

👸 — И я тебя. Здравствуй, где ты?

👾 — Я вышел.

👸 — Поздравляю. Как ты?

👾 — Не очень. Ходил по городу ночью. Видел, как, изменившись, он стал какой-то другой, не такой, остывший. Под каждой крышей понаросло по десятку камер. Все люки заварены и укреплены замками. Каждый телевизор изнутри забрызгивает слюнями диктора, читающего восторженные заклинания о величии великого, елейного, мироточащего.

👸 — Война идёт. Две даже, если точно.

👾 — Я насчитал четыре. С шиитами, с ваххабитами, с соседями, с пидарасами. И, судя по тональности телика, с теми ещё, чей мозг чуть более развит, чем у улитки.

👸 — История говорит нам, что каждое поколение стремится прорваться к ресурсам, умножить своё богатство, а затем уничтожить тех, кто мешает бесконечно им наслаждаться. Ну вот они и гасят тех, кто моложе. Но почему-то эти считают, что у них тоже права-то есть…

👾 — Я узнаю тебя, милая.

👸 — Стой! Не сметь! Не говори мне ни ласкового, ни нежного. Не будь добрей, чем ты был, когда ты был прежним. Даже если то, что ты сделал в те дни, и было жестом надежды, это было, мягко сказать, невежливо. И я теперь — невеста другого парня. И он был бы не рад узнать, что мне звонит соскочивший с нар мошенник, хакер, нарик и зэк и устраивает мне тут телефонный секс.

👾 — Ты правда так думаешь?

👸 — Нет. Но Сеть… полна страниц, на которых ты выставлен просто вором, а мой — работает с большими чиновниками, и проблемы с законом нам не нужны. С его паранойей не исключено, что наш разговор наверняка палит робот и расшифровывает…

👾 — Не так уж и плохо, пусть железяка слушает. Стасу привет, пусть не трясётся за службу. Клянусь, жена Цезаря будет вне подозрений. Её собеседник, вышедший из мест заключения шизофреник, с сильной травматической амнезией. В тюремном дворе он неудачно обсудил с сокамерниками судьбы России. И после этого не просто ласковых слов не вспомнит, а даже имена тех, с кем знаком был…

👸 — Малыш, не ёрничай и не дави на слезу. Я одна из немногих, кто знает всю, во всей её сложности, подноготную. Не надо быть семи пядей во лбу, чтоб понимать, что на тебя продолжат охоту. И даже твоим отмотанным сроком ты себя не избавишь от их внимания. Условно-досрочное предполагает условия, и конечно, тебя блюдут, ведут те же, кто подписывал по УДО бумаги. И твоя паранойя паранормальная, твоя мания тебе сейчас будет попутчицей и симпатией, доброй женой и надёжной мамой. А амнезийка? С ней сам давай разбирайся, главное — не срывайся и не садись на синьку.

👾 — Спасибо, заяц.

👸 — Я же просила!

👾 — Ну — амнезия же… Я даже забыл, о чём ты просила, милая.

👸 — Давай, до свидания. Я надеялась, ты сможешь откинуться не таким дебилом.

👾 — Стой. Не давай отбой. Как там твой?

👸 — Не смей! Да, он мой, и тебя это не касается.

👾 — Ладно, успокойся. А ты до сих пор красавица. Я смотрел инстаграм. Листал. Заработал себе нистагм.

👸 — Здесь? Тебе же запрещено.

👾 — Нет, там. Там всё есть, только стоит куда дороже. И ныкать нужно надёжно, чтоб не нашли при шмоне. Так что не очень регулярно тебя читал. Но всех парней запомнил, в комментах просивших твоей руки. Давай ненадолго встретимся?

👸 — Исключено.


Гудки.


*


👾 Вот так. Говоря по старинке, «кинула трубку».

Тупо kill. link set down.

Никаких больше ласковых кличек. Вместо тайн квантовой запутанности — неодушевлённый электричеством мёртвый металл.

Прости.

Растерян.

Я предприму все меры, чтобы остыть. Всё, что умею. И жар между будет всё время укромно таять, теряясь где-то в разряженных батареях, среди абзацев, между вокзалов платформами оставаясь.

Но пока тлеет.

Нужно время.

Впрочем, возможность встречаться может оборваться куда внезапней… Помнишь, когда-то жизни считались и вовсе залпами. Арестован контрреволюционерами, когда поджигал запал. Расстрелян. Попал под призыв, когда город перешёл к белым. Пал смертью храбрых. Бежал в самовольное увольнение, когда часть отступала мимо родной деревни. Замечен особистом полка. Расстрелян. Попал в плен, когда на позиции возвращался. Расстрелян. В общем, были времена, пожалуй, похлеще нынешних в истории привязанностей. Стерплю и я разрыв, раз они стерпели.


*


Камеры тогда тормозили страшно. Я жал спуск, но всё было мимо кассы. Поймаешь ракурс, давишь тупую кнопку, но всё уже сдвинулось, навечно оставшись кашей. Иногда ещё вспомнишь, кто тут, но подчас так размазан фокус. Вроде кто-то из наших? Но кто, кто?

Вот видео! Видно — весело до истерики. Беспорядочные огни, десятки оттенков серого, лица в темноте, свет складывается в кирпичики. В динамике — перезревшее электричество, тогда звучавшее чистыми децибелами. Бесконечный стол с золотой текилой и белой. Хохот. Микрофон захлёбывается звуком, кадр куда-то несётся, оператор — бухой, безрукий, безоружный в своём наивном доверии к цифровому девайсу первой цифровой эры.

Я.

Наши модули памяти были плохого качества. Как в рельефе винила — кончик иголки скачет, и Шаляпин сквозь век, не басом уже — фальцетом, со стрежня за остров — всё глубже вплывает в Лету. Так и к нам, пойманный фотоматрицей, через время с дефектом цвета доходит свет. Отголоски мыслей, жизней и целей цены, мегаватты смеха — ископаемый свет из антропоцена.

Сотни лиц в цифровой, полной шума цветного, темени. Даже светлые лица — улыбающимися пятнами. Время не пошло перед техникой на попятную, наоборот — бессовестно полетело.

Где всё это теперь? Где я увижу это? После первого курса первое алколето. Мы — сумасшедшие фрики, опасные арт-перверты (прямо парад-алле там). Тебя, совсем юную — ветреную и верную, влезающую на парапеты и постаменты, расцвечивающую каждую стену. Нас, совместно действующих в три смены.

Курящих друзей в квартирах, барах и офисах. Названья городов на боках зелёного поезда: «Москва — Эрденет», «Москва — Усинск» и «Москва — Наушки». Питерские перетяжки-хлопушки, хлопающие, как морские бизани-стаксели. Спектакли хорошие и постановки так себе. Надписи, граффити, таблички — всё чудесатее. Друзья московские в Индии, на Гоа десант её. Друзья, друг от друга испытывающие счастье, камрадес, рагацци, френдс, амигос, мучачас. Щенки и котята, псы и коты. Младенцы. Пикники, шашлыки и летнее благоденствие. Вышгород Таллина, городские горгульи ратуши. Зимнее небо хмурое и кристально-синее, летние ливни и летнее небо радужное, осеннее небо, звонкое и прозрачное, закатное красное, пылающее, горящее. В невозвратном вчера уже то, что, кажется, было вчера ещё. Все эти кадры, куда мы ватагой влезали пьяными, — словно бы выцветают слоями. Гаснут лица и сигарет стоп-сигналы-пиксели, звёздная величина у них минус три единицы, и миллионы лет свет… путешествует к нам от них. Летит. Если мы даже видим их — нет их. Их нет. Их. Нет.

Часть I

🛡

Что было сегодня? Мутный рабочий день. С утра — на Житную, оттуда в архив. Затем — по пробкам к компьютерщикам (у них по-прежнему пусто). Все сильно пьющие там. В понедельник от большинства перегаром несёт слегка. Бегают курить, льют исподтишка кофе в коньяк — похмелиться и не палиться. Мерзко. Даром что сотрудники полиции. Можно использовать как библиотеку запахов и, если ещё с утра не накернили коньяка, разобрать, что каждый вчера бухал.

Сейчас финансирование отдела должны улучшить, оставим только самых юношей и непьющих. А всем дармоедам — отставка: «Давай, пока».

Хотя вот что делать: самый из них секущий вообще напоминает торчка. Но в тестах — чисто. То ли торчит на китайских дизайнерских порошках, то ли просто сохранил привычки бывшего морфиниста. (Взяли за кардинг очкарика и выяснили: таблетки из Шанхая посылкой вместе с батарейками заказывал, гад, и толчёные по ноздре толкал. Предпочёл вместо срока на нас пахать. Наружка говорит: чисто. Ну и оэсбэшники за ним следят кое-как. То ли он просто знает пароли нашего кадровика…

Подбирается паранойка, тут как тут опять, как ни привыкай.)


🛡


Стены в кабинете нежно-розового цвета. Недавний евроремонт. Бесит. Неужели дизайнер — это такая редкая профессия? Или Содом добрался уже и до министерства?


Не могу сегодня, сколько ни бейся, понять, как все эти люди. «Лица… Неустановленные, в отношении которых нами ведутся следственные действия». Оставляют угрозы цифрового цунами на форуме министерства. Проникают со взломом. Прячут сессии. Наш человек в Игре сообщает — была связь. Передали весточку. Другими словами, встреча в виртуальном мире — была же. След ведёт к эмгэушному серверу, трейсится. А вот дальше — лажа. Канули, ничего не оставив в логах. Нечисть. Провайдер клянётся, что выслал нам всё до символа, но в логах нет их. То есть на встречу явились, но были незримы, бесплотны, ти́хи, ну правда нечистые силы. Бесы.

Ветер качает неистово петровские тополи. Апрельский вид из МУРа не то чтобы депрессивный, но какой-то диковинный — солнечно-сероватый. Из окна вид на храм Знамения иконы Божией Матери. Попробуй расшифровать теперь, что оно означает, это знамение. Надо бы будет узнать у иерея, что в этом названии более важное, а что менее, когда на пенсию выходить созрею.

Впрочем, до пенсии ещё дожить бы. Сейчас подпишу бумаги и снова рвану на Житную. Изо дня в день: уж вроде давно закончен он, отправляться бы ужинать, но до поздней ночи… Подчинённый пишет отчёт, опер телеграфирует, начальство тебя распекает, лечит, печёт и хочет канифолить тебе мозги. А ты беги, старайся, отлынивать не моги. Тебе вон звёздочка большая ещё корячится. Да. С таким начальством быстро сыграю в ящик я.


🛡


Поздний вечер. Всё ещё на рабочем месте. Неурочное время, вечный сизифов труд. Снуют, трепещут вокруг лампочки мелкие златоглазки. Полупрозрачные, почти призрачные. Тени лёгкие, паутинистые отбрасывают. Курю тут. И дым сигареты добавляется к их роению. Пожарную сигнализацию давно заклеил бутылкой пластиковой.


Летним вечером реальность вообще непрочная. Прокурору — справку для постановления по условно-досрочному освобождению. Работы с этим парнем невпроворот. Бобров Данила Акимович. Девяносто первого года рождения. Вышел-таки наш гений. Откинулся. Документов по нему ещё непочатый край. А ведь обидно за неблагодарных впрягаться. Он ни во что не ставил, взламывал, оскорблял. Посылал меня к чёрту. (А ведь именно я справил ему переквалификацию с двести восемьдесят второй УК на двести семьдесят четвёртую.)

Печатаю всё это — в папочку подшиваю: «Справка УДО Бобров основания». Папок с его делом в архиве — штук сорок минимум. Копипейст формулировок и танцев с юриспруденцией. Компот из канцеляризмов. Их здесь — лес. И вот очередная попытка не заблудиться в нём. «Достижение целей наказания». «Принцип экономии уголовной репрессии». «Основания полагать, что лицо не совершит новых общественно опасных действий». «Хорошее поведение осуждённого в местах отбывания». Ну и «будет вестись наблюдение и профилактическая работа», естественно.


Им подписанное собственноручно — несколько выделяется. Три листа. И куда затрёпанней. Прошение. Убеждали четверо суток. На пару с опером. Обещали человеческое отношение и что проступков будем не замечать. Вот они, понимаешь, подпись, печать. Конечно, тоже не без некоторой копипасты: «Осуждённый может быть возвращён для отбывания оставшегося за уклонение от возложенных на него судом обязанностей». И вся прочая лабуда — выкрутасы и реверансы — с целью сохранить возможность до него доебаться.


Вот представление на УДО. Прокурора уже не с таким трудом, но заставили подписаться: «Характеристика положительная», «Материальное положение семьи нуждается…», «Наличие обязанностей», ну и, конечно, «Встал на путь исправления». Жить и жить ему… Хотя такой-то, пожалуй, встанет. Но теперь осталось только дождаться — выведет нас как миленький на всю эту свою «стаю».


Эх, Дима, Дима! Как отойти от дел? Майором уйти не хочется — надо тянуть с отставкой. Стукачка́ найти, информацию повытаскивать. Рано жечь все мосты сейчас. Неисповедимы пути. Кто бы мог вообразить в начале двухтысячных, когда формировали отдел, собрали детишек, посадили их за ПК, и всякие папашки из власти, шишки, туда остолопов своих зачислили, что в десятых эти детишки будут резаться в игры тысячами человеко-часов, проверяя, не возникло ли какого нового чатика, или мирка, у опасных психов, с их дебильными кличками, никами, юзерпиками и литспиком их. Хикки и хакеров. Собственно, и являющихся пищей бывшего отдела, а ныне управления «К».


Сиди себе и следи. Скриншоты заливай на CD. Где там в чате очередной бандит выискался, носитель по-хакерскому варящего котелка. То фишинг, то кардинг, то другие всякие пакости, рейды, эксплойты, выносы и атаки, слив баз паспортов и кредитных карт. И вся эта шайка управляется кем-то с юзерпиком нимфетки и ником Сартр.


И как-то с ним связаны те, кто ещё в двухтысячных сотни ломал систем, крутил нами, как хотел, и нашему БСТМ устраивал БДСМ. Мы тем временем отследили и доказали, что этого Сартра соклановцы называли кличкой Котэ в игровом собрании. Аналитики установили: это может являться просто грузинским именем. Но кто бы ты ни был, и где бы ни прятался — мы тебя выловим. Иначе сам я — не я.


*

🛡

Что там в зеркале моего «ниссана», мягкого, диванистого, комфортного? Я сам — майор Смирнов. Сегодня, случай нечастый, в форме — во всех смыслах. Разве что чертовски устал. Скоро сорок.

Блики стоп-сигналов и встречных фар. На Страстном пробка, даром что скоро полночь. Водилы матерятся на пешеходов, высовываясь из-за руля в окна. Градоначальник, сволочь, весь город перепахал.

И я и сам по горло заполнен, как этот город греха, матюгами, заборами, голосами, запахом парфюма и выхлопа, алкоголя и табака. Но похрен.

Ведь неплохо для Димки Смирнова, таганского паренька, подъезжать к своим сорока юношеских своих снов героем, пилотом своего космического челнока.


Ночная Москва. Звёздочек горит вокруг тысячи. И две из них горят на моих плечах. Недаром было всё: юридический, уголовный процесс и право. Почти отличник (четвёрка и тройка, правда). Штабные курсы, анализ поточных шифров, гэрэушники с ВМК, комбинаторика, логика. Работа в сотовом улье под прикрытием в костюме клерка. И даже эта проделка со сдачей ключей быкам для вычисления, где утечка, чтобы пробить её и принести на блюдечке оперкам.

Потом Петровка, отдел «К». Управление «К».

Фактически на этих руках. В тридцать пять — капитан!

В сорок — майор. Гигант!


Но всё-таки выяснилось, конечно, что зло не то чтоб с другой планеты, как оно мнилось нам. Не обладает лазерами, экзоскелетами, с челюстей его не капает кислота. В смысле оно, если по справедливости, до степени смешения схоже с лицами из новостных программ. И я там, с моим световым мечом на белой стороне силы, на бело-сине-красной стороны силы, терялся немного, опору свою терял, веру свою насиловал. В битве за Родину в центре отчизны, в милой столице, под подошвами часто чувствовал чуждый мне материал — астероид вместо земли. Раны зашивал, оставленные осознанием относительности. Лечил синяки от тупости тех, кто держит штурвал. Ожоги, оставленные жаром грызни, разгорающейся, когда капитан его нечаянно отпускал, камуфлировал. Шрамы лечил. Но не забывал.

Я с детства считал, что святее отчизны нет ничего, но многое понял про пропагандистские танцы. Геббельс вон, помню, помимо прочего, писал, что страна должна безудержно развлекаться. И танцевать. А то заподозрят что… В сорок первом году писал, в июне, числа семнадцатого.

Ну и танцуем. Всей страной у самого края. Я со всеми и все со мной.

И всё-таки не напрасно. Есть чем гордится парню, выросшему без матери, умудрившемуся поймать не то чтобы счастья птицу, а птеродактиля удачи скорее. Да, это моё — ловля археоптериксов. Бронь от армии — даже если мировая война назреет, особенно если ядерная. Всё чётко, Смирнов. Превратился в настоящего офицера, поздравляем. Ценим. Примите, майор, бутылку «Гленфаркласа» экстра-класса. Ровесник вашего зачисления в штат управления. Не раньше генерала светит в запас вам.


🛡


А сколько раз мог бы пьяный напороться на нож. А сколько раз позже мог бы разбиться, соревнуясь с пацанами на скорость. Ну или попроще угробиться. Или сторчаться. Уйти и начать пахать на хрен знает кого и что. Какие-то звали к себе, мессенджеры, чат-боты, форексы, антивирусы, сулили счастья, офисы в Таиланде, Техасе и Калифорнии. И каких странных людей из галактики цифровой только не заносит. Одни на дубасе, другие на объебосе, в моде и фен по ноздре у цифровиков, и дурь. Но большинство — на синьке традиционно. Хотя, казалось бы, мозг всем нужен для информации, чтоб не нуль, а единица. В общем, столько раз мог бы убиться, убраться, убить бессмертную душу свою, Господи Христе, прости меня. Добавь храбрости. Научи прощать и должникам и царю. Не введи нас во искушение и избави нас от лукавого. Не введи меня в выдачу поиска, если шеймят. И забань лук палевный.


Ещё на первом курсе друзья удивлялись шустрости, с которой я на спор вскрываю доступы к почте или к базам данных пароли чувствую. Угадываю, или память, что ли, недурственно держит массивы слов и десятизначных цифр. Удивлялись, как я хорошо пишу для капустника, потому что запоминал за всеми — чужие чувства, словечки, присказки и чужих фраз куски, которые все пропускают мимо ушей. Складывались диагнозы, перечисленные в книге Юнга, Крафт-Эбинга, библиотека психологических типов поддавалась мне в эдаком лёгком флирте. Так что не врите мне, если попали ко мне уже. Ох не врите!

И молодость. Была молодость. Весьма достойно оттягивались. Пристойные клубы: и «Титаник», и First, и «Дягилев». Больше всех выхлёстывал — в папу телосложение. Сколько тёлок, толпы знакомых, друзья даже средь диджеев.

Но всё же держался света. Держался школы.

Школы и той и этой.


🛡


Друзей вспоминаю, канувших уже в Лету. Серёга Грамматиков — записывал на кассеты людей, добиваясь, чтобы те где-то посреди ночи взяли бы трубку. Мы были тогда друзьями. Я несколько раз сказал «так нельзя» ему. Он посетовал, что на свете серьёзный перебор с дураками. Но есть дураки беззлобные, а есть те, кому требуется взысканье. Бараны с рогами, не въезжающие, зачем они присланы на планету. И он им себя осознать баранами помогает.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 153
печатная A5
от 1098