электронная
148
печатная A5
416
18+
Сектант

Бесплатный фрагмент - Сектант

Объем:
236 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-4434-1
электронная
от 148
печатная A5
от 416

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

К. Р.

Глава 1

Мы с Виталиком сидели на летней площадке.

— Евангелие от Иоанна, включенное в Новый Завет — не настоящее. Настоящее спрятано в среднеазиатских степях, — с заговорщицким видом сообщал мне он.

— С чего ты взял?

— Да куда ты, сука, тянешь! — Виталик дернул поводок, и несчастная шавка (то ли той-терьер, то ли псина еще какой-то мелкой, но дорогой породы) с писклявым скуляжом подлетела в воздух.

— За что ты ее так? — Я нагнулся, взял собаку на руки и поставил ее на столик. Она уставилась на меня тоскливыми выпученными глазами, в которых читалось осознание ужаса всепланетарного существования.

— Достала, блин… Тянет ее все время куда-то, и все рывками, рывками…

— Как ее зовут? — Я погладил маленькую головку с торчащими ушами, суетливый носик.

— Айседора… Так вот, — продолжил он, — простой анализ евангелических текстов показывает, что включенное в Новый завет евангелие от Иоанна сильно отличается, а иногда и противоречит остальным текстам. Также большинство экспертов доказывают, что Евангелие от Иоанна и Откровение Иоанна…

— Апокалипсис? — Переспросил я.

— Да, Апокалипсис Иоанна и Евангелие от Иоанна написаны разными людьми. Ну и раз евангелие от Иоанна так отличается от остальных трех евангелий, логично предположить, что именно оно написано не Иоанном, а является подделкой…

— Откуда ты все это знаешь?

— Мне Сергей рассказывал. Например, в Евангелии от Иоанна говорится, что Иисус родился в Назарете, а в Евангелии от Матфея — что в Вифлееме. Остальные три Евангелия говорят, что он проповедовал около года, а согласно Иоанну — более трех лет, причем последовательность событий описана совсем по-другому. И даже день распятия Иисуса — и, значит, день Его воскрешения — Иоанн называет другой — не такой, как у Матфея, Луки и Марка. О таком чуде, как воскрешение Лазаря, написано только у Иоанна, и ничего нет у остальных евангелистов. И таких несоответствий еще куча… Ну что, поехали с нами? Тебе сейчас как раз нужно развеяться…

Я ничего не ответил.

Мне тридцать один год, но выгляжу я все еще на двадцать пять (принципиальная деталь, учитывая особенности моей профессии). Казалось бы самое время радоваться жизни и получать от нее удовольствие. Мало. Просто мне всего мало. Мало этих вечеров, мало лета, осени, зимы, весны, мало людей, мало любви, мало меня, мало этого шарика — планеты, называемой Землей… А Виталику — почему-то достаточно.

Поезд идет на Запад. В теплом чреве купе пассажиры раскладывают на столе припасенную на ужин еду — жареная курица, пирожки, яйца, отварная картошка, соленые огурцы. С преувеличенным радушием они угощают друг друга, протягивают соседям пирожки, куриные ножки. Я не хочу есть. Мама зовет меня, но я отказываюсь идти. Стою в коридоре и смотрю в окно. Больше всего мне нравится смотреть на стальные линии рельсов встречного пути и на провода линии электропередач, тянущиеся вдоль железной дороги. Провода плавно опускаются вниз, потом резко поднимаются вверх, цепляются за вершину столба и снова плавно опускаются вниз. Мне так нравится это неторопливое и полное достоинства движение вниз — настолько, что замирает дыхание, словно я сам соскальзываю вниз по пологому спуску проводов. «Когда они закончатся? Наверное, они никогда не закончатся…»

В другом конце коридора стоит девочка и тоже, не отрываясь, смотрит в окно. Она в голубом платьице в белый горошек, немного выше меня и наверное немного старше. Интересно, ей тоже нравится смотреть на провода и рельсы? У нее красивое спокойное лицо и вдумчивый взгляд.

Около своих окон мы провели около часа. Несколько раз мы обменивались взглядами; разными — и внимательными, и надменными, и смешливыми, и солидарными, и тайными. Вся короткая история наших отношений ограничилась только этими взглядами.

Сейчас кажется, что целая вселенная была потеряна в тот вечер…

Айседора нервно оглядывалась по сторонам и нетерпеливо подрагивала всем телом. Ей хотелось бежать на зеленую поляну, вперед к новым впечатлениям и переживаниям, которые главным образом были связаны с запахами мочи и фекалий, оставленными ее собратьями.

Виталик повернулся ко мне и со значительным видом добавил:

— А организовывает всю поездку Давид, — как будто это имя должно было иметь для меня решающее значение.

— Это что за хрен с горы? — Безразлично спросил я.

Виталик растерялся:

— Я же тебе рассказывал… Очень продвинутый мистик, свои практики ведет… Он говорит, что наша жизнь — иллюзия, а те, кто нами управляют, с детства программируют нас на то, чтобы мы не могли увидеть реальность.

— Фигня все это… — Мои губы скривились в презрительной усмешке.

Я второй раз видел этого человека. Может быть, третий. В московском мегаполисе это должно удивлять, но меня не удивляет. Все бывает. Я больше взволнован тем, что он одет в тот же самый пиджак, в котором я видел его в первый раз. По какой-то необъяснимой причине это кажется гораздо более подозрительным. Я еще не боюсь, но уже насторожен. Я всегда помню, кто и зачем может меня преследовать.

Бегу по эскалатору метро вверх, быстрым шагом прохожу через турникет, ныряю в двери, оказываюсь на улице, потом в подземный переход и на другую сторону садового кольца.

Выйдя из магазина, я неторопливо брел мимо бутиков, сверкавших красками, огнями. В витринах — кофточки, топики, юбочки, брючки, шляпки, сумочки, туфельки. Разные цвета, разные ткани. Какую бы одежду носило наше тело, если бы оно состояло только из сердца или только из души?

По проезжей части неслись машины. Вдруг я заметил какое-то движение с противоположной стороны — от бутиков. Повернув голову, увидел, как за стеклом витрины сдвинулся с места манекен. Немного, почти незаметно. Или мне показалось? Я зашагал быстрее. Что происходит? Есть ли хотя бы один человек среди моих знакомых, кто мог бы объяснить мне, что происходит в этой странной и бессмысленной жизни?

В переходе я остановился у ларька купить горячую ватрушку и питьевой йогурт. Протянул продавщице сторублевку. Она вытащила из микроволновки булочку, сунула ее в пакетик и вручила мне. Посчитала десятирублевые бумажки, мелочь и небрежно выложила все на блюдце. Я не глядя сложил купюры, собрал монеты, сунул их в карман и пошел дальше. Вдруг в голове срабатывает: «что-то не так». Я вытащил деньги из кармана, пересчитал. Действительно, не хватало пятидесятки.

— Вот блин… — Развернувшись, я пошел обратно к ларьку с выпечкой. Дойдя до него, увидел в нескольких метрах от себя знакомый пиджак и очки. Мужчина, как ни в чем ни бывало, свернул влево, зашел за колонну и смешался с толпой.

Я остановился как вкопанный, попытался проследить взглядом за своим преследователем, но он исчез в бесконечном потоке людей. Я забыл о том, что меня обсчитали. Продолжая искать взглядом в толпе черный пиджак, пошел ко входу в метро.

Страх неизвестности и неопределенности. Кто-то сумел разворошить прошлое. Кто-то нашел меня. Скорее всего, милиция. Но только почему они не арестуют меня сразу, а ведут глупую, непрофессиональную слежку? Я вошел в метро, поехал вниз на эскалаторе. В груди быстро и необратимо осела холодная тяжесть.

Рисуя сотни раз в своем воображении картину того, как меня поймают, я никак не мог представить себе эту холодную вибрацию страха внутри, отвратительную в своей всепроникаемости и давлении на все клетки тела.

Приехав домой, сделал себе бутерброд, потом еще один. От телефонного звонка екнуло сердце. На какую-то долю секунды возникло желание не поднимать трубку.

— Алло, — нарочито громко и бодро ответил я.

— Привет, — чуть охрипший голос Виталика.

— Здорово. Как дела?

— С почтой что-то случилось. Ящик не открывается. Че, может, в кино сходим?

— На что?

— Не знаю, посмотрим.

Оставаться дома в моем параноидальном состоянии не было никакого желания…

Повесив трубку, я посмотрел в зеркало. Люблю смотреть на свое отражение. Поправил прядь волос, исследовал поры кожи на носу, встретился взглядом с самим собой. Долго, с любопытством и неким особенным удовольствием смотрел в свои глаза.

В вагоне метро людей немного. Я оглядывался по сторонам, смотрел на рекламные постеры. Вдруг почувствовал чей-то взгляд. Медленно обернулся. В глубине вагона, за чьими-то плечами, спинами и головами развевались волосы девушки, пытаясь остаться в ее прошлом. Внутри меня похолодело. Та же девушка, с которой в детстве мы ехали в одном поезде и, стоя в разных концах вагона, заворожено наблюдали за рельсами и проводами. Тоскливо сдавило сердце оттого, что я и сейчас не смогу приблизиться к ней и никогда не узнаю, кто она — столько холода в ветре ее волос.

Встретившись со мной взглядом, она отвернулась.

— На следующей выходите? — Чей-то вопрос ко мне. Я молча прохожу вглубь вагона — на два шага ближе к развевающимся волосам. Моя рука непроизвольно тянется к плееру и включает play. Двадцать третья соната Моцарта. Концентрированный сгусток грусти и надежды. Поднятая им волна несет меня к девушке. В закипающем холоде я протягиваю ей наушники. Она с любопытством смотрит на меня, потом берет наушники и слушает Моцарта. Холод отступает из пяток и остальных частей тела.

Глава 2

Мы с Виталиком попали на «Особо опасен». Бесстрашные красивые люди. Главный герой, вырывающийся из вязкой рутины бытия. Усиленно тренирующийся, чтобы обрести силу, свободу и власть — прежде всего над собой. Стать не таким, как все. Красивые спецэффекты. Вполне подходящее кино для вечера трудового дня. Пару часов мечтаний: «конечно, я тоже когда-нибудь стану таким красивым и сильным, займусь собой, накачаю мускулы, начитаюсь умных книг, научусь элегантно выглядеть и удачно шутить, и т. д. и т.п.». Пару часов самоуспокоения для овечек, мечтающих стать волками: «Да, это так легко — стоит только захотеть, и я тоже стану волком!»

Утром следующего дня все легко забудется, мягкая жвачка иллюзорности потеряет вкус и будет выплюнута. Пойдешь, как обычно, на работу, в свои болотистые будни, и только будешь еле успевать иногда высовывать свою овечью голову из тинистой жижи, чтобы глотнуть немного воздуха, посмотрев очередной подобный фильмец.

«Что делать дальше?» — Снова начали давить вопросы, как только после кино мы спустились в метро. «Не идти же самому признаваться в том, что случилось столько лет назад…».

— Поехали ко мне, — вдруг предложил Виталик. — Я фильмы твои наконец отдам. Переночуешь у меня, если хочешь.

Мне не особо хотелось ехать к Виталику, но возвращаться домой хотелось еще меньше.

— Как удивительно все складывается в этой жизни. — Громко сказал Виталик, когда мы ждали поезда. — Этот фильм — так вовремя, прямо в точку. Последние две недели я ведь именно так все осознаю. Психологический тренинг, потом лекция Давида, теперь этот фильм… Не зря Вселенная одно и то же сообщение мне все время посылает. Надо действовать.

Я ничего не отвечал. Мы вошли в вагон метро.

— Неужели ты ничего не чувствуешь? — Повернулся ко мне Виталик.

— Что именно?

— Блин, посмотри на всех вокруг. — Виталик кивнул вглубь вагона. — Разве это люди? Живые трупы. Серые лица, испуганные взгляды. Лишь бы никто не тронул, лишь бы дожить день и дотянуть до кровати. Делают вид, что все нормально, что так и надо. Не люди, а тени. Мне страшно находиться в одном вагоне с этими оборотнями. Страшно, что я такой же. У некоторых испуг превратился в агрессию — всегда готовы к драке. Но на самом деле внутри все тот же страх. Я могу сейчас встать перед ними и громко крикнуть, что они не люди, а стадо баранов, и никто ничего не скажет. Все отведут глаза, делая вид, что ничего не происходит. Что это якобы про других баранов, не про них. Спрячутся в свои книжки, газетки…

Наверное, мне не нужно было говорить то, что я ответил Виталику. Точнее, не надо было говорить с такой интонацией. Но я, безразлично позевывая и не глядя на него, сказал:

— Я думаю, не стоит этого делать.

В ту же секунду Виталик повернулся к вагонной публике и проорал:

— Вы все козлы! Трусливые бараны! Даже боитесь мне возразить и что-то сказать!

Стоявший в метре от нас крупный краснощекий деревенский парень повернулся к Виталику:

— Я возражу, — и большим кулаком двинул ему в ухо.

— Черт! — Виталик схватился за скулу. Деревенский парень равнодушно посмотрел на меня. В его мозгу в эту секунду наверняка происходил сложный мыслительный процесс: «этого бить или не бить?»

Виталик вдруг слегка поклонился парню и положил ему руку на плечо:

— Спасибо! Спасибо, братан. Ты не дал мне окончательно потерять веру в людей.

Парень непонимающе посмотрел на Виталика, начал было замахиваться для еще одного удара, но потом опустил руку:

— Вали отсюда!

Поезд подъехал к следующей станции. Виталик двинулся к открывшимся дверям, я — за ним.

— Может, еще не все потеряно, — проговорил он, — но это ничего не меняет… Абсолютное большинство людей плывут по жизни, как бревна по реке, вместо того, чтобы жить, работать над собой, чтобы каждый день, каждую минуту выдавливать из себя по капле раба.

— Хватит болтать, — отмахнулся я.

Мы сели в следующий поезд и уже без приключений доехали до нужной станции. По пути от метро к дому Виталика я опять осматривался по сторонам в поисках «хвоста».

— Че ты так оглядываешься? — заметил мое беспокойство Виталик.

— Так просто…

— Думаешь, та девчонка увязалась за нами? — За нами шла женщина лет тридцати пяти.

— Нет, конечно. Ничего не думаю.

— Мне кажется, что я ее где-то видел, — судя по всему, паранойя заразна, и Виталик подхватил мой вирус, — но ничего. Дыши глубже. Специальная йогическая практика. Глубокий вдох — задержка дыхания, потом — выдох, и опять задержка дыхания. Несколько раз вдохнешь, и тебя сразу наполнит спокойствие и гармония.

— Я и так спокоен, — досадливо ответил я.

— Интересно, матушка уже дома? — Неожиданно сменил он тему.

Виталикова матушка оказалась дома. Ольга Ивановна встретила нас в прихожей. Она была похожа на мальчика, худощавая, с плоской фигурой, ровной короткой стрижкой, правильными тонкими чертами лица, одетая в темные джинсы и серую толстовку.

— Проходите. Я поставлю чай, — несколько растерянно улыбнулась она и ушла в кухню.

— Может, я не вовремя? — Тихо спросил я Виталика.

— Почему?

— Твоя мама нас как будто не ждала.

— Все нормально, — успокоил он меня, — у нее всегда такое выражение лица, с того времени, как она от алкоголизма вылечилась.

— Она лечилась от алкоголизма? — Удивился я.

Виталик молча махнул рукой.

Мы прошли в комнату, довольно скромно обставленную старой мебелью советского времени. При этом все было очень опрятно, настолько, что от интерьера шло некое ощущение самоуверенности и даже самодовольства. На журнальном столике у стены лежала ровная стопка журналов «Домашний очаг», чей глянцевый вид откровенно диссонировал с морально устаревшей обстановкой квартиры. «Ольга Ивановна же наверняка не использует никаких советов из этих журналов», — подумал я.

— Чай согрелся, проходите… — В комнату вошла Ольга Ивановна. — Вы сами наливайте, я не буду вам мешать…

На кухне для нас уже был накрыт стол. Я бросил в чашку дольку лимона, Виталик насыпал шесть ложек сахара.

— Ни хрена ты сахар поедаешь… — Усмехнулся я.

— Да, надо ограничиться. Давид говорит, что сахар какую-то не ту энергию в организме поднимает… Или, наоборот, опускает…

— Поднимает уровень сахара в крови и ведет к диабету.

— С другой стороны, если организм требует — значит, ему надо…

В кухню вернулась Ольга Ивановна. Она неуверенно посмотрела на нас, но потом, переборов стеснение, с напускной развязностью подсела к Виталику и положила руку ему на колено:

— Сегодня звонила какая-то пожилая и, как мне кажется, очень стервозная грымза. Она сказала, что ее зовут Анастасия Владимировна. Нет… — Перебила она сама себя, — она сказала, что ты сегодня не зашел за ее собачкой. И только потом — заметь — только потом представилась…

— Я же скинул ей смску. А трубку она не брала, — оправдывающимся голосом ответил Виталик.

Ольга Ивановна взяла его чашку и отхлебнула чай:

— Я не об этом… Сегодня я узнала, что мой двадцативосьмилетний сын зарабатывает деньги тем, что выгуливает собак каких-то богатых старых грымз, — она вернула Виталику его чашку, встала и пошла к двери.

— Это же прямой путь к ним в постель… — Задумчиво, словно сама себе, обронила она, выходя из кухни.

Виталик посмотрел в окно, потом на меня:

— Че она суется… — Взял свою чашку, — и чай весь выпила.

— Забавная у тебя мама, — ответил я.

— Она мечтает, чтобы я работал в офисе.

— А сама она чем занимается?

— Инженер.

Я решил допить чай и уехать, не желая ни быть свидетелем семейных сцен, ни препятствовать их течению своим присутствием, но Ольга Ивановна остановила меня:

— Иван, извините, что я при вас. Как-то не выдержала — досадно было. Не обижайтесь пожалуйста. Оставайтесь у нас, а то вы меня обидите… Пожалуйста… — Она посмотрела на меня жалобным взглядом.

— Да, конечно, — пробормотал я, и мы с Виталиком прошли в его комнату.

— Ты извини мою матушку — она иногда такая непосредственная, — потирая нос, Виталик сел за компьютер.

Через минуту он озабоченно выдохнул:

— Черт…

В эту же секунду раздался звонок его мобильного телефона. Он ответил:

— Давид, привет… Нет, не получил. У меня исчезли все сообщения во входящих… Да ты что… И у тебя проблемы? Ладно, пока…

Виталик отключил телефон и повернулся ко мне:

— У него ящик другого провайдера, и такая же фигня с почтой…

Глава 3

Вечером следующего дня фотосессия в подвале старого особняка на Никитском бульваре. Снаружи — обычный обшарпанный дом XIX века; ничего особенного. Но подвальные помещения довольно симпатично переделаны в фотостудию и рекламную фирму. Казалось бы несовместимое смешение стилей, от классицизма до индустриального урбанизма, но соединено это все очень умелой рукой дизайнера и смотрится законченно и эффектно.

Приоткрой рот. Закрой рот. Руку в сторону. Естественнее. Еще естественнее. Держи взгляд. Взгляд! Чуть левее. Еще. Естественнее. Еще энергии. Еще эмоций. Естественнее. Улыбка. Сексапильность. Расслабленность. Умудренность опытом. Снисходительность. Мудрость. Сексапильность. Приоткрой рот. Закрой рот.

Перекур. Ко мне подходит Антон — креативный директор рекламной фирмы, в помещении которой проходят съемки.

— Здоров, — протягивает руку с тонкими пальцами.

— Привет, — я мягко ее пожимаю, боясь раздавить хрупкую ладонь.

— Не ожидал тебя сегодня увидеть, — продолжает он, оглядывая меня настороженным взглядом.

— Почему?

— Ну-у… — Неуверенно тянет он. — Говорили, что ты заболел. А ты ничего… Классно выглядишь.

— Слухи о моей смерти оказались преувеличенными, — смеюсь я, опережая возможные намеки и вопросительные взгляды.

Антон тоже смеется, но смех его неискренен и недобр. Я разглядываю его легкую рубашку из египетского хлопка — то ли в арабском, то ли в индийском стиле:

— Классная рубашечка.

— Спасибо. — Он перестает смеяться. — Очень удобная. Египетский хлопок. Когда холодно — греет. Когда жарко — холодит.

Нам больше не о чем говорить. После минутной паузы Антон хочет что-то сказать, но потом передумывает и только молча улыбается, опять неискренне и недобро.

Вечерняя фотосессия естественным образом перетекла в вечеринку в ночном клубе. Подъехал Виталик. К нам клеились какие-то девчонки. Виталик болтал с ними у барной стойки. Я пил виски, потом упал на пол и увидел пистолет. Лежа на полу, смеялся и делал вид, что танцую брейк. Пистолет лежал под креслом в метре от моей руки. Виталик пытался поднять меня с пола и жаловался на жизнь.

— Блин, мне же завтра в восемь утра за Айседорой…

— Это твоя… м-м-м… девушка? — Ревниво спрашивала клеившаяся к нему брюнетка.

— …Чтобы успела проссаться и просраться, — не слыша ее, продолжал Виталик.

— М-м-м… М-м-м… Странная девушка, — закатывала глаза брюнетка.

— Дай руку, придурок, — держа меня за ногу, требовал мой друг.

Я продолжал смеяться и смотреть на пистолет.

Я вытаскиваю из-под кресла пистолет и начинаю палить в воздух, в стороны. Все падают на пол, и теперь мне совсем не одиноко лежать на холодных плитах. Я продолжаю стрелять. В дыму ко мне бегут охранники, согнувшись и прикрываясь руками. Потом я подношу пистолет к виску…

Конечно представилась такая картина — пронеслась перед глазами, как видеоклип. Потом еще раз, и еще (я тем временем все продолжал смеяться). Но ничего подобного не произошло. Я просто подполз к креслу, достал пистолет и прочитал на дуле «Pietro Beretta Gardone». Красиво звучит. Я воспринял это, как знак. Поднялся с пола, сунул пистолет сзади за пояс джинс и пошел к выходу из ночного клуба. На улице внимательно огляделся по сторонам — где ты, агент-сыщик? Я теперь вооружен, и со мной шутки плохи. Но, как назло, ни одного подозрительного лица вокруг — ни на тротуаре, ни в припаркованных рядом машинах. Я сел в такси и поехал домой. Зазвонил мобильный телефон. Увидев на экране «Виталик», я сначала не хотел принимать звонок, но потом все-таки нажал на зеленую кнопочку.

— Алло. Ты где? В сортире рыгаешь, что ли? — Его голос еле пробивался из гула тяжелых электронных ритмов.

— Я домой еду.

— Как «домой»? Зачем? А я?

— Извини. Мне нужно было уехать.

— Как это? Зачем? А че нам с девчонками делать?

— Не знаю… Езжай с Мариной к себе домой.

— Мне же завтра в восемь утра за Айседорой… И там мама.

— Ну тогда не езжай… Короче, решай сам.

— Вот ты, блин…

Я погладил приятный на ощупь металл «Beretta» и ничего не сказал. Виталик положил трубку. Следующим утром он не заехал за Айседорой и потерял работу.

Вернувшись домой, я бросил пистолет на пол и, не раздеваясь, повалился на кровать. Глаза слипались, но заснуть я, как обычно, не мог. Через некоторое время поднялся с кровати и направился в ванную комнату. Набрав полную ванну, бросил в нее стакан морской соли, разделся и погрузился в горячую воду. Закрыл глаза и скоро заснул.

Глава 4

Я потерял работу через день. Утренний звонок от Алекса, моего агента:

— Привет. Будет в обед минутка? Заедешь в агентство?

— Что-то случилось?

— Пару вопросов обсудить нужно. Не по телефону. Буду ждать в час.

Моему агенту лет пятьдесят. Я отнюдь не гомофоб, но стареющие геи вызывают у меня определенную долю отвращения. Алекс весь какой-то цветастый и рыхлый, словно сваленные после праздника в кучу новогодние украшения. При этом он неплохой человек — наверное, гораздо лучше, чем можно было ожидать от кого-либо другого на его месте. Он умеет быть отзывчивым и великодушным.

В час пятнадцать я в кабинете у Алекса. Он опять кажется мне цветастым, хотя сегодня на нем черный сюртук, фиолетовая рубашка и бордовый галстук.

— Ты опоздал на двадцать минут! — Он встретил меня колючим взглядом. Раньше я не замечал за ним таких требований к пунктуальности.

— Извини. Пробки, — пожал плечами я.

Он кивнул головой на стул перед его письменным столом:

— Ты сам исчерпал свое время. Мне через пять минут уходить.

Я еще не успел сесть на стул, как Алекс придвинул ко мне документы:

— «Вирисчензе» отказываются от сотрудничества с тобой. Подпиши там, где галочка. «Проктер энд Гэмбл» тоже не утвердили твою кандидатуру. Че ты фигней страдаешь? Ты же не двадцатилетняя звезда, которая может себе такое позволить, и которой это еще на руку будет…

— Звезда… Если их интересует моя частная жизнь, — усмехнулся я.

Алекс молча посмотрел на меня испепеляющим взглядом:

— «Частная жизнь»… Кому на хер ты нужен?! — Вдруг вспылил он. — Кем вы все себя мните?! Достали… Все, с тобой я больше не работаю. Вторую бумагу подписывай, — он ткнул пальцем куда-то в документы.

Я покрылся испариной. Увидел в окне расплывчатые силуэты рабочих, ремонтировавших крышу на соседнем здании. Они неторопливо ходили с места на место, о чем-то переговаривались. Их фигуры все больше расплывались и словно таяли в воздухе. «Как им легко… Ангелы в касках и спецовках», — мелькнуло у меня в голове. Мне не хотелось ничего отвечать Алексу. Не видя, что и где я подписываю, слегка подрагивающими пальцами вывел свою фамилию. Потом поднялся со стула и направился к выходу.

— Будь здоров, — буркнул вслед Алекс, — удачи тебе.

Выйдя из здания агентства, я бесцельно пошел по тротуару. Пройдя метров двести, оказался около кофейни. Увидел в окне свободные столики. Выбрал, наверное, самый некотирующийся из них — у стены в глубине, рядом со входом в подсобные помещения, куда то и дело ныряли официанты с грязной посудой.

Испарина исчезла, кровь отлила от лица. Я бездумно смотрел в стену и — неожиданно для самого себя — почувствовал облегчение от того, что у меня больше нет контракта, нет работы. «Мне легко… Легко пить этот каппучино… Легко смотреть в стену и никого не замечать… Легко существовать в этом городе среди суетливого движения незнакомых людей… Легко существовать незаметным, просто существовать…»

Потом я гулял по городу. Прошел километров пять по бульварам и улицам. Устал и поехал домой. Вернувшись в свою квартиру, выпил чаю и лег на кровать. Лежал и ни о чем не думал. Через час позвонил Соне.

Отпусти ей грехи… Она сказала, что грешна, и что это ее беспокоит. Она сказала это тогда, когда мы вышли из метро, и я проводил ее домой. Вначале подумал, что она просто наслушалась Моцартовой сентиментальщины в 23-ей сонате, которая и вызвала душевные переживания, но потом понял: нет, она хотела это сказать, и сказала. Ей двадцать два года. Холодный ветер в распущенных волосах следует за ней постоянно. Конечно, она не могла быть той девушкой из поезда моего детства; для этого должна была быть старше лет на десять. Только образ… Возможно, иллюзорный… Мы договорились встретиться вечером.

— Привет, — я набрался смелости (второй раз в жизни боялся девушки и связанного с ней эротического чувства) и поцеловал ее в щеку. Соня приняла этот поцелуй как должное, и даже не улыбнулась.

— Привет. Извини, что опоздала. Что-то часто в последнее время ошибаюсь в расчетах.

— Может, у тебя просто слишком много времени уходит на расчеты?

— Какие расчеты? А, ну да, — она рассмеялась, — не знаю, куда у меня обычно уходит время, но почему-то его всегда не хватает.

Мы неторопливым шагом побрели по аллее Лефортовского парка.

— Наверное потому, что я всегда слишком много хочу, и ничего не успеваю, — продолжала она.

— Тебе тоже всего мало, как и мне? — Усмехнулся я.

— Наоборот. Слишком много всего вокруг. Столько возможностей, столько соблазнов. Хочется всем заняться, во всем принять участие.

Мы дошли до центральной клумбы и пруда. Здесь суетились голуби, находясь между своими раем и адом. Трое детей лет восьми — десяти кидали им хлебные крошки. С другой стороны двое карапузов с улюлюканьем, размахивая руками, бегали за птицами, пытаясь их поймать. Подойдя к площадке перед прудом, мы остановились. Соня села на массивные перила.

— Осторожно, не упади! — Я непроизвольно протянул к ней руки. За перилами был четырехметровый — если не больше — обрыв.

— Ты трусишка? — Рассмеялась Соня. Я молча усмехнулся.

— Я тоже трусишка. — Легко призналась она. — Больше всего боюсь, чтобы обо мне плохо не подумали. Самый отвратительный повод для страха, не правда?

— Есть еще змеи, мыши, пауки и тараканы. Они тоже отвратительны, — усмехнулся я.

Соня улыбнулась, спрыгнула с перил, и мы снова неторопливым шагом пошли по одной из аллей. Я осторожно стряхнул с ее брюк оставшуюся от перил белую известку. Потом мы приятно и легко болтали о самых разных мелочах. Я хотел взять Соню за руку, но в эту секунду зазвонил мой телефон. На дисплее — номер Виталика. Я принял звонок:

— Привет.

— Привет. Как дела?

— В порядке. Я сейчас занят…

— Понял. Я хотел тебе сказать, что мы послезавтра договариваемся встретиться с Давидом по поводу поездки в Казахстан за евангелием. Так что если хочешь — можешь присоединиться.

— Я же тебе уже сказал по этому поводу…

— Ладно, не буду отвлекать, — Виталик повесил трубку.

Несколько минут мы с Соней идем молча. Потом Соня поворачивается ко мне и смотрит в глаза.

— Слушай, у тебя в семье ничего не произошло?

Свинцовый шар в одну секунду подкатил к горлу.

— В каком смысле «что-то произошло»?

— У тебя в глазах напряжение, как будто что-то не так в жизни.

Я сразу почувствовал неуверенность. Как она могла догадаться? Пожав плечами, я выдавил из себя улыбку и тихо ответил:

— Нет, все в порядке…

Соня тоже улыбнулась.

Легкая и непринужденная атмосфера нашего разговора улетучилась.

— Кем ты работаешь? — После натянутой паузы скучным голосом спросила Соня.

— Моделью, — так же скучно ответил я.

— Для сборки? — Рассмеялась она.

— Ага… Меня фотографируют, снимают в роликах. Я хожу, стою, сижу — рекламирую одежду или что-нибудь еще.

— Ни фига себе! Это же наверное так интересно!

— Ну-у… Да… — Уныло протянул я.

— Поездки, съемки, приемы, вечеринки… — С деланным восторгом проговорила Соня. Невозможно было понять, говорила она искренне или издевалась.

— Ну-у… Да… — Повторил я.

— Расскажи о своей работе!

Я промямлил что-то невразумительное.

— Не стесняйся! У тебя же наверное очень интересная жизнь.

Мне не хотелось ее разочаровывать, но я совершенно не знал, о чем рассказывать. Наверное поэтому вдруг брякнул:

— Поехали на поиски Евангелия от Иоанна…

Так получилось, что из-за того, что мне нечем было заинтересовать девушку (ни собственной персоной, ни потерянной работой, ни чем-либо еще) во время первого с ней свидания, я ввязался в последующие драматические события.

Глава 5

«Если вы ищете способы расширения или изменения своего сознания, то самым ценным и уникальным опытом для вас будет нахождение рядом со смертью. Это может быть ваша смерть, или смерть другого человека», — говорил Давид. — «Просто смерть. Банальная бытовая смерть в чистом виде, без прикрас, без каких-либо эстетических или мифологических ассоциаций. Окружите себя смертью на некоторое время. Есть три способа познания Бога — через зрение — янтра, через слух — мантра и через чувства и ощущения — тантра. Путь через ощущения — самый быстрый, а секс и смерть дают нам самые сильные ощущения в этой жизни. И если мы выбираем тантрический путь к Богу — то секс и смерть являются самыми эффективными инструментами на этом пути».

«В убийстве грех на самом деле не в совершаемом действии. Допустим, убил ты человека, душа покинула оболочку тела, освободилась. Для убитого это может быть как хорошо — если он успел реализовать свое предназначение в жизни, так и плохо — если не успел. Точнее, плохим это даже не может быть, так как не успел сейчас, успеет в следующем воплощении — ничего страшного. Грех находится только в самой эмоции, с которой совершается убийство. Потому что оно всегда совершается с негативной, греховной эмоцией — из ненависти, из алчности, из страха…»

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 148
печатная A5
от 416