электронная
36
печатная A4
821
18+
Сдвиг

Бесплатный фрагмент - Сдвиг

О таких разных девяностых

Объем:
280 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-4170-9
электронная
от 36
печатная A4
от 821

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие

Если вы не помните девяностые

— не волнуйтесь,

они вас тоже не помнят.

Сейчас я сижу в гостях у Руля на даче. И буду тут сидеть долго. Я работаю, охраняю дом в семидесяти километрах от Москвы. Эту работу я нашел в Интернете, в кризис 2008 года. У Руля тогда тоже дела шли неважно, на его, впрочем, уровне, и 2009 год мы провели практически вместе. Тут я и остался работать впоследствии. Как ни странно, я, городской житель, смирился с уединением, ведь мне нужны только Интернет и компьютер, вылазки в редакции и в свет по настроению.

Мы с ним как-то быстро познакомились, перекинувшись парой фраз в магазинчике поселка. Руль из москвичей, которые «живут» на дачах, то есть еженедельно выбираются из Москвы, чтобы заскочить сюда на ночь или провести безвылазно два-три дня.

Когда Руль выпивает, он редчайший красноречивый умница. На третий вечер наших бесед я включил диктофон. С его согласия, конечно.

— Многие не стали писателями, будучи при этом прекрасными мастерами разговорного жанра, и пропали для человечества, — сказал я. Руль согласился.

Сегодня Руль уехал на свидание с девушками в Москву, познакомился он с ними в Интернете. Его профайл на сайте знакомств содержит пару личных фото, а также альбом «Мой замок» (вид на дачу с фасада) и «Мой дворец» (Руль на фоне неизвестных роскошных интерьеров, фотка с бассейном соседа крупным планом). Я пью растворимый кофе, разболтав пару всыпанных ложек в граненом стакане. Мне тут бывает скучно одному.

Я расскажу вам правду о Времени и Людях.

Почему я отсчитываю легендарное десятилетие с 1993 года? А не с 1991-го, например? Вовсе не потому, что мой герой и собеседник окончил школу в 1993-м. Здесь я заимствую мысль своего коллеги, высказанную им на просторах Интернета, и честно вам признаюсь в этом.

Именно в 1993 году машина иллюзий в головах людей окончательно сломалась. И каждый, включая моего героя, начал строить свою машину иллюзий. Люди, которые его окружали, жили в таком же иллюзорном мире, и он был прекрасен. Лучше жить своими мечтами, чем чужим бредом, который никакого отношения к вашей жизни не имеет.

Мечты сбываются. Жаль фразу, она хорошая.

Многим из людей девяностых удалось стать именно теми, кем они мечтали стать в семнадцать лет.

Часть 1. Рассвет

Глава 1. Как Руль стал Рулем. 2 августа 1993 года

В 1993 году Руль, который тогда отзывался на какое-то обычное советское имя, поступил на химфак МГУ. Поступил Руль сам, по итогам олимпиады. Сдавал только математику и химию. Математику он учил у репетитора с мехмата МГУ, жившего на «Теплом Стане». Химию штудировал самостоятельно. Она казалась ему простой, интересной наукой.

В конце июля абитуриент Руль торжественно превратился в студента. А впереди была еще целая половина лета после непростого поступления на химфак. И все бы хорошо — казалось, только гуляй, отдыхай, набирайся сил перед учебой. Съезди на море или прими заслуженный подарок от родителей — путевку в дом отдыха.

Но в семье Руля закончились деньги на еду.

Его родители работали научными сотрудниками, дачи в семье не было. Навыки, пригодные для мелкого бизнеса, умение, например, гнать самогон и продавать его на рынке у метро, тоже отсутствовали.

Из тогдашних ценностей у Руля хранилась заначка — четыре блока сигарет «Ява». Их получили парой лет раньше по талонам, и два из них Руль аккуратно скурил в то лето, а еще два — в кризис осени 1998-го. Тогда все товары пропали из палаток на месяц, и за случайную пачку «Пегаса» платили столько, сколько годом позже за три пачки «Мальборо».

Итак, далеким летом 1993 года, когда денег не стало совсем, Руль начал искать подходящую работу. Просто по синему, тогда очень тонкому справочнику «Европейджес». Ему сказочно повезло, как везет новичку или ребенку. Или как ему, например, подфартило в казино «Орленок», когда он сел за рулетку первый раз в жизни с тремя жетонами по двадцатке и наказал казино на целых три тысячи долларов.

А сейчас Руль сразу нашел вакансию грузчика на оптовом складе вина, еды и одежды. Сам факт унизительного труда после мажорной английской спецшколы угнетал, и работа была непростая. Склад располагался на метро «Аэропорт», в середине торца кинотеатра «Баку», в подвале. Того торца, где пруд. Фура, груженная двумястами ящиками шампанского, останавливалась перед скатом в ста метрах от двери в подвал. Двое грузчиков, будущий Руль и его экс-одноклассник Сережа, открывали двери фуры, выгружали на тележку пять ящиков, отвозили к подвалу, там разгружались, потом все повторялось. После пяти часов разгрузки Сережа включал одну и ту же песню — кстати, заводную. Руль не помнит какую и никогда ее не искал — с текстом «One little boy is dead…». Пел ее Кинг Даймонд, что ли.

Они курили хорошие сигареты со склада, ели шоколад, потом их кормила как на убой повариха, имя которой Руль забыл. Кормила нормальным тогдашним обедом. Первое, второе и третье, добавка. Потом все спали два часа.

Вечером была несложная разгрузка паленой водки «Золотое кольцо», которую в мешках таскали на себе таджики. Если они приносили блоки баночного пива или коробки сигарет, то один-два груза случайно задевались при разгрузке о специально вбитый Сережей в проем гвоздь. Пиво шипело и немедленно ими выпивалось. Сигареты получали нетоварную полосу вдоль коробки, и их уносили домой. Потом гвоздь выдергивали, все валилось на таджиков. Все равно таджики были неприкосновенны, они были просто волшебниками, добывавшими где-то любые количества бутылок водки любой марки.

Руководство склада — пять мужиков — представляло собой доселе невиданный Рулем типаж несоветского человека: хорошо одетые, самодовольные, цветущие здоровой полнотой ребята. В СССР жило немало толстяков, но вид у них был не барственный.

Хозяин, запомнилось, был очень худым. Он приезжал раза два в неделю. Трепал по щеке самого жирного — директора Левчика — и говорил:

— Смотри, Левчик. На свинью уже похож. А Бог шельму метит…

Хозяин нарочно ошибался. Самодовольное, тупое, пухлое лицо в России — всегда лучший вариант. Никто никого свиньей не корит.

Левчик виновато улыбался и шел играть в бухгалтерию на компьютере.

Иногда Левчик просил ребят подежурить за него ночью, предлагая взамен до двенадцати помять любую из четырех молодых продавщиц одежды. Ребята смущенно отказывались. Они были еще не готовы к полноценной жизни девяностых.

Приезжал хозяин, он с удовольствием наблюдал, как ребята уминают плов на второе, и говорил:

— Не грустите, хлопцы. Мне тридцать четыре, я старше вдвое и вдвое веселее!

Для подтверждения своих слов он мог внезапно разбежаться по залу и с легкостью сделать сальто, что всегда удивляло окружающих.

Рулю отлично запомнился один счастливый день, когда хозяин впопыхах вбежал в дверь, мельком оглядел работников и, широко улыбаясь и махнув рукой, бросил:

— Сегодня набирайте сколько хотите! Тащите родне со склада!

Ха, сколько хотите… Два холщовых мешка по пятнадцать килограммов мясных консервов, родного немецкого кофе и шоколада обеспечивали семью Руля на месяц вперед. Всю недоеденную конторой еду повариха упаковывала ребятам в целлофановые мешки.

За эту трехнедельную работу заплатили деньги! Их хватило, чтобы десятого августа Руль и Сережа сели на поезд и приехали на турбазу у дома отдыха «Голубые озера» в Тверской области, недалеко от Удомли. Там в их распоряжении были домик и лодка, на которой можно было доплыть до двух островов на разливе реки Волчина.

Это те самые края, где Левитан написал лучшие свои работы. Достопримечательность «Голубых озер» так и называется — горка Левитана. Никто не уговорил художника украсить хотя бы один пейзаж образом крепкой деревенской девахи в короткой юбке. Не такой он был человек.

Экскурсий по левитановским местам было две. Эрудированный экскурсовод рассказал, в частности, про методику лечения от тоски — путем имитации расстрела художника из охотничьего ружья. В моменты творческого уединения на художника выскакивали мужики из леса, привязывали его к дереву и имитировали расстрел. Лечебные процедуры все равно не подвигли Левитана нарисовать хотя бы человека под березой: людей он изображать не умел, да и в целом недолюбливал.

В сообщество людей, подобных, как Руль ошибочно полагал тем летом, великому художнику, то есть отвлеченных мизантропов и эксцентриков, ему и предстояло влиться на химическом факультете МГУ.

Темные августовские ночи. Деревенская дискотека при доме отдыха. Деревянный круг в лесу, небольшой павильон с краю, где они танцевали со всеми красавицами медленные композиции.

«Медляки» ставил длинноволосый и вечно пьяный пожилой диджей, который объявлял на всю толпу: «А сейчас опять „Скорпионз“! Ну ведь, блин, надо же вам как-то размножаться. Не под диско же?»

Однажды Руль на очередных «Скорпах» увидел и пригласил высокую тонкую девушку. Потом седовласый бес поставил «Alphaville», песню «Forever Young» 1984 года. Таня была не против снова потанцевать с парнем. Они слились губами на припеве… Руль ее целовал, она трогала языком его зубы. На тогдашней дискотеке это было ни к чему не обязывающей лаской пары подростков. Благодарность за внимание. Но Руль знал английский, он целовал Таню и попутно слушал разборчивые слова медленной грустной песни: «Let us die young or let us live forever…»

Таня — москвичка с Пресни. Они встретились за четыреста километров, живя, как выяснилось потом, в двух шагах друг от друга. Это было невероятным совпадением. Тогда она только перешла в одиннадцатый класс школы недалеко от Пресни, то есть была на год моложе Руля. Номер школы он не запомнил. А «недалеко от Пресни» их немало…

Тогда, летом 1993 года, Руль, разумеется, не понимал своего состояния и, катаясь с девушкой на лодке, слушал ее чуть картавый голос. Не сравнивайте Таню с Тамарой Набокова из «Других берегов» или его же Машенькой и не упрекайте здесь и далее в заимствованиях: например, что Таня — Машенька или Тамара.

Возможно, все подобные истории имеют пару общих черт. Не тех, так других. А впрочем, эта история так похожа на ту и все подобные, что Таню описывать не стоит.

Руль сделал фонарь из банки с подсолнечным маслом. Фитиль был, разумеется, свернут из куска ваты. По ночам они неспешно катались на лодке к островам, с фонарем на носу, смотрели, лежа в ней, на яркие звезды августа и пили американское баночное пиво «Milwaukee».

Обсуждали они, наверное, острова, реку, рыбную ловлю. Вся река была перегорожена сетями, и сеть-трехстенку, метров в двадцать длиной, Руль со вчерашним одноклассником позаимствовал у неизвестных браконьеров в первый же вечер.

Будучи полностью погруженным в Танино общество, вечерние леса и дорожки, он, естественно, не размышлял о дальнейшей судьбе первого романа.

«Что будет завтра? Она оставит телефон, может», — думал Руль.

Но Таня уехала через три дня. Не предупредив. И Руля охватило мгновенное чувство тоски.

Про любовь Руль тогда никому не говорил, даже Сереже, — думал, что тот не поймет. Но спустя годы выяснилось, что Сережа все понял сразу.

Руль ему рассказал это в тот год, когда умер Сережин отчим, оставив тому холдинг из шести заводов в наследство. Сергей все это время сочувствовал Рулю, ошибочно увязывая его дальнейшие метания в жизни с его первой любовью.

Там, на турбазе, Руль нашел среди кучи книг в шкафу последний, шестой том «Виконта де Бражелона» и, отоспавшись к двум, пообедав в столовой «Голубых озер», читал его от главы «Искуситель» до последнего раздела «Смерть господина д’Артаньяна».

«Виконт де Бражелон» — мудрейшая книга, энциклопедия по всем вопросам любви, политики, бизнеса, проектного финансирования, государственного управления. Политика в шеститомнике исчерпывающе описана кратким пассажем примерно такого смысла: «Въезжая в замиренный Париж, король поморщился: его чуткое ухо услышало криков восторга на пять тысяч пистолей меньше, чем он заплатил градоначальнику».

Полная суть любого политического процесса.

На его тогдашнее настроение легла не вся мудрейшая книга, а, конечно, только сюжетная линия про судьбу Рауля — главного героя, пережившего несчастную любовь. Ведь Руль после истории с Таней сам для себя решил: он ее никогда не найдет. В следующий период жизни он и выберет себе это имя — Рауль.

Номер школы Тани он вспомнил внезапно в электричке, когда ехал домой. Но от Рауля решил не отказываться. Впереди новая жизнь, и резервное имя пригодится.

Первого сентября в МГУ шумел День первокурсника, или первокурсницы, как со второго курса начнет называть его и Руль, и остальные похотливые молодые людоеды. Он получал студенческий билет, их выдавали в алфавитном порядке. Перед ним билет забирал взрослый сухой индиец в чалме, с русским именем и нерусской фамилией. Из его двух метров роста половину закрывала седая борода (крашеная, как потом выяснилось). Он сел рядом с Рулем, долго молча смотрел на него, а потом внезапно протянул руку и сказал молодым голосом:

— Андрей.

— Рауль.

Он было чуть замялся от неожиданности и внешнего вида нового знакомого, но быстро взял себя в руки: первое знакомство в новой жизни — самое время примерить на себя новое имя!

— Руль? — не расслышал индиец. — Как здорово! Меня с тверского мехмата выгнал преподаватель по фамилии Руль. Ну, а я знаю, — тут Андрей сделал паузу и чуть заметно улыбнулся, — второй Руль мне обязательно принесет успех!

Москвич, сикхист, 25-летний Андрей оказался популярен. Как он стал сикхистом, никто особо не интересовался. Учить санскрит, не стричь волосы, ходить в чалме, носить с собой три железных предмета — гребенку, браслет и нож… Роль индийского рыцаря была сравнительно рядовой, заболевшее от тяжелой постоянной учебы воображение являло примеры более яркого имиджа. Андрей был в жизни простым, светским парнем, своим удачным имиджем он внушал странное уважение преподавателям. На темы сикхизма с непосвященными не распространялся. Он был гуру, но среди своих, в храме где-то на «Белорусской».

Отметим, что кришнаизм, сикхизм, санскрит и все связанное и производное исторически было в ходу на химфаке МГУ. Причем еще со времен учебы там Бхакти Вигьяны Госвами (в студенческом миру семидесятых годов XX века — Вадим Тунеев).

К вечеру нового друга гуру все легко называли именем Руль. Так в тот день на бейсбольном стадионе, с бутылкой пива, умер романтик Рауль и родился жесткий циник — студент Руль. От книжного конца в романтических метаниях его спасло новое благоприобретенное прозвище.

Но умер ли Рауль? Сложный вопрос. Наверное, да. Но потихоньку. Ветер заметает след человека. Следы метаний и свадебного танца, следы на большой прямой дороге — все подвластно суровому ветру, который сотрет эти следы юности хоть водителя такси, хоть великого режиссера.

А для романтических метаний любого рода девяностые предоставили возможностей, это да!

Глава 2. Пудель. 25 сентября 1993 года

Как известно, в дневнике Льва Толстого после первой брачной ночи была единственная запись: «Не то».

Прошло несколько недель учебы. В сентябре вечный третьекурсник Фаня вызвался ассистировать Рулю при выбивании белого билета. Фаню звали Саней, Александром. Он шепелявил, причем почему-то только произнося свое имя. Дефект речи объяснялся сколотыми чьим-то прямым ударом передними зубами. Несмотря на то, что он знал все лазейки медицины МГУ, сам он к стоматологу не шел. «В этой очереди, — говорил, — мне крутиться не стоит».

В тот день они сидели в столовой и, усиленно дожевывая пирожки, думали над глобальной проблемой. Руль решил получить белый билет или взять академический отпуск, чтобы затем, «как люди», поступить в простой, рядовой институт.

Он изложил свою версию заходов к докторам, заносов мелких подарков, сопровождаемых незначительными жалобами вроде: «Доктор, вот по плоскости я хожу свободно, а на лестнице мне приходится делать умственные усилия, чтобы поднимать ноги».

Руль надеялся, что сумма подношений и жалоб приведет к госпитализации, диагнозу и заветному белому билету. Фаня был старше и опытнее и пресек детский лепет:

— Чепуха, вся проходка.

После театрально выдержанной паузы Фаня уверенно встал и добавил, жестикулируя:

— Недостойный стыд. Потом, заметь, ты в прострации: академ, академ… Не академический отпуск, а белый билет тебе нужен, это раз. Сам понимаешь, какой академ на первом курсе? Это два. Только в случае получения травмы в процессе обучения. А подобный факт тебе в деканате с адвокатами придется доказывать, и это три. Один пару лет назад доказал, между прочим…

После третьего критического замечания Фани внутри Руля вдруг резко возник страх.

— Какая же должна быть проходка? — еле слышно спросил Руль срывающимся голосом.

— Что ж, двадцать зерен добра — это целая горсть, — кивнул Фаня на сумку из кожзама, в которую Руль переложил двадцать бутылок, то есть ящик, пива.

За администрирование процесса «академ или белый билет» вечный третьекурсник Фаня брал двадцатью бутылками пива в качестве предоплаты и деньгами по факту.

Красноречие Фани объяснялось посещениями собраний Московской церкви Христа — секты, бывшей третьим центром влияния в МГУ девяностых — после ректората и еще одного места где-то в подвале зоны Б Главного здания (ГЗ) МГУ.

Он захаживал в церковь на поздний обед или ранний ужин. Там подкармливали церквохристовскими печеньями производства техасской фабрики. Там же он, объевшись печенья и напившись чаю, участвовал в диспутах.

Они его отлично отвлекали от общежития ФДС (Филиал Дома студента) и озлобившегося на него замдекана, который на последней встрече сказал, усмехнувшись в бороду:

— Век живи — век учись! Увидишь, про тебя сказано: вуз без вечного студента — непорядок. А без порядка тут руины завтра.

Замдекана подошел к зеркалу, потрогал седину на опухшем лице и добавил почему-то:

— Так и алкоголик. Какой нормальный коллектив без пьяницы? Мудрый руководитель не допустит его увольнения. Люди потеряют ориентир. Изгони одного беса — и придут семь других.

После тяжелых обсуждений белого билета Руль и Фаня, два отщепенца, остались каждый со смешанными чувствами, но без большой взаимной неприязни.

— Audi! Слушай то есть. И затем, когда я «Dixi!» скажу, говори, — блеснул Фаня знанием латыни. — Начинаешь с простого терапевта и им же заканчиваешь. Терпеливо сидишь в очереди. Заходишь в 302-й. И излагаешь следующее. Первое: «Начну я, доктор, издалека, но вам все станет ясно. У меня (у тебя, Руль!) есть соседи. И у них есть собака, пудель». Есть у них собака, Руль, в глаза мне посмотри!

— Да. Есть, — твердо ответил Руль, усиленно стараясь запомнить каждое слово опытного товарища. — Собака. Пудель.

— Отлично. У соседей — пудель. Раз. Далее: «Запомните этот факт, доктор…». И летом ты сдал экзамены на химфак МГУ — два.

— Не сдавал я экзаменов, я поступил на химфак по итогам олимпиады, — слегка обиженно возразил Руль.

— Много говоришь и не по делу, — быстро среагировал Фаня, подбодрив первокурсника хлопком по плечу. — Это хорошо. Болтай там побольше… Итак, олимпиада… Ты — юный гений, поступил вне конкурса… Гений! Ультрабольной на голову! Доктор сразу отвлечется от писанины. Тут специалисту пояснять дальше не стоит, ему интересно делается.

Фаня ловко открыл пиво «Криница» полуотсутствующими передними зубами и с чувством выполненного долга закончил беседу монологом:

— Итак, вот тебе нормальный детальный план для получения академического отпуска и немедленного исправления ошибки юности. Доктор Рафаэль Есич сидит терапевтом в 302-м кабинете. Ты зашел. Ты высказал жалобы: стул расстроенный у тебя, не приживается жратва в столовой Главного здания. Потом ты рассеянно слушаешь рекомендации. Взгляд в потолок. Затем ты, Руль, начинаешь. И начинаешь ты не на повышенных взвинченных тонах, но переходишь к ним по развитию беседы. Представь, что ты вдруг стал исполнять «Полет шмеля», только не на гитаре, а вербально: «Стул расстроенный… Да! Скажу правду, у меня, доктор, свои соображения, с чего бы это. Соседи мои пуделя держат. И я после химической олимпиады, той, ну как поступил, понял одно: мне в крови не хватает кислорода. Набрал шприцем из лапы, э-э-э… Фон Риттера крови. Риттер, Фон Риттер — это кличка пуделя, доктор. Вколол себе. Стало легче, а потом вот заболел к осени». А почему Руль заболел, доктор? Руль знает. Сам знает. Это у тебя, кстати, Руль, в справке будет написано. Заболел, потому что Риттер кислоту из батареек на помойке пьет. Разжевывает зубами батарейки и кислоту выпивает, ты за ним это часто замечаешь теперь, когда мусор выкидываешь. Руль его кровью кислой и отравился. «Ясно вам, Рафаэль Есич?» — спросит Руль. Есич скажет, что ясно и особо приятно, что все первокурсники его поименно знают. Ты, Руль, на это ему, что ты за ним две недели наблюдаешь, аккуратный после пуделя стал. Первому встречному теперь не доверяешь. Затем просишься покурить в тупичок, направо от 302-го. Когда появятся санитары, отбивайся не сильно. Но кричи громко, скажем: «Господи, помилуй!» или там «Ленка — проститутка!». «Катька — проститутка» особенно не кричи, — сказал Фаня и сплюнул через выбитые зубы.

С белым билетом у Руля не вышло.

Есич внимательно выслушал пациента, потом устало снял очки и уставился на Руля исподлобья.

— Пудель Фон Риттер? Этот замечательный пудель кислотой от батареек последний раз у меня на приеме в 1992 году травился. Сведения точные. Предоставлены… — тут он немного поморщил лоб и уже через несколько секунд вспомнил предыдущую жертву собачки. — Гм… предоставлены Петровым Ринатом Эммануиловичем. Призван Петров… весной 1993-го. Мотострелковая часть, если не ошибаюсь, на границе с Чеченской Республикой Ичкерия. Приезжал, и, вы знаете, вполне бравый воин! Как меняет форма, как меняет форма… Просто молодчина! А восьмидесятники так вообще должны пуделю памятник отлить, да… Афган — это вам не сейчас, — сообщил на прощание Есич. — Кстати, Сане привет передавайте. Не зайдет вставлять передние зубы, отчислим с третьего курса за инвалидность. Пусть не трепещет: стоматолог теперь у нас новый, муж Кати уволился.

Глава 3. Октябрьский путч: начало легендарного десятилетия. 1 октября 1993 года

Студент химфака МГУ Руль 1 октября 1993 года должен был представиться родителям своей Первой Любви.

Надо было приодеться. Он заскочил в ГУМ, тогда еще именно Государственный универсальный магазин, где можно было купить не самую дорогую одежду. Выбрал отличную футболку с быком, жующим листик, разветвленный на пять частей. Руль был человеком советской закалки и, несмотря на окружение московских мажоров, про то, как выглядит марихуана, ничего не знал. Он посмотрелся в зеркало примерочной. Отличные индийские светло-голубые джинсы с цветной вышивкой на кармане, такие носят повсеместно, только надписи разнятся. «Мальвины», или «пирамиды». Прекрасная белая, к тому же свежайшая футболка с быком (Руль по зодиаку Телец, потому и выбрал быка — на удачу). Что же, не стыдно и людям показаться.

Он выскочил из метро «Улица 1905 года». Позвонил в заветную дверь. Открыла Таня. Они долго целовались в прихожей, выключив лампу, под огромной афишей с портретом Таниного отца, бывшего видного каэспэшника, члена советских клубов самодеятельной песни, гитаристов и походников-романтиков.

Руль был взволнован и счастлив, не подозревая, как и всегда потом по жизни, что копье судьбы уже направлено в его сторону.

Отец Тани что-то сверлил в соседней комнате, делал мелкий ремонт по дому. Затем он вышел, неожиданно обнял Руля, поцеловал щетинисто, обдав свежим пшеничным запахом водки:

— Наслышан! И о поступлении наслышан. МГУ? Прекрасно! Дай хоть я на тебя посмотрю, дорогой друг.

Матвей Евгеньевич зажег лампу, осмотрел Руля, начав с серьги в левом ухе. Улыбнулся. Отошел на метр, взгляд уперся в майку, и улыбка сползла с опухшего лица.

Руль тогда еще не был в курсе, что отец Тани выкурил примерно стог марихуаны в Еврейской АССР, куда его распределили после МАИ, да и потом на каэспэшных слетах. А уже в перестройку стал набожным, благонамеренным членом общества и перешел на водку. Ну а про алкогольные психозы Руль узнал только спустя семь лет от жены-психиатра.

Папа Первой Любви не стал вести долгих бесед. Он просто включил в розетку вилку от дрели и нажал на кнопку. Таня вздрогнула от рева дрели и начала судорожно тыкать ключом в замочную скважину. По ее реакции Руль понял: не шутит старик, идущий на него с дрелью, как обрюзгший ковбой с кольтом. Какие уж тут шутки, серьезные вещи сейчас могут произойти. Он без особых усилий отвел руку Матвея Евгеньевича с дрелью, оттолкнул его. Почему-то сорвал с мохнатой седовласой руки золотую цепь с китайским иероглифом.

Молодчина Таня открыла наконец дверь — вперед. Руль вылетел на лестничную клетку пятиэтажки. Трясущимися руками закурил

Потом они еще раз, в ноябре, целовались у подъезда. Последний раз. Вот зачем он купил эту футболку? Ну ладно, это судьба. Но зачем он порвал браслет ее папе? Возможно, если бы он просто сбежал, все решилось бы иначе. А так старик лютовал и почти долютовался до инфаркта, теперь и речи не могло идти не то что о примирении, а даже об упоминании, о призраке Руля в их почтенном семействе. Так думал Руль в тридцать лет, выпивая обычную пару стаканов пива в баре под Таниными окнами.

Он и сейчас часто пьет пиво в этом баре. Потом, уже ночью, садится на скамейку напротив ее окон. Открывает еще одну бутылку. И не торопясь курит и пьет. Любит он ее, что ли, до сих пор? Нет. Она стала страшной костлявой матерью двоих неприятных детей. Некоторые метаморфозы не приснятся в самом кошмарном сне молодости.

В этом отношении «жизнь выяснилась вся». Ведь во влюбленности самое главное — волнующая загадка. Что с ним или с ней будет дальше? И что выйдет из их любви? Загадка разрешилась.

Он любит те годы и себя в них, и это его редкий отдых — посидеть под вязом у подъезда пятиэтажки в районе Пресни. Дерево не спилили, оно такое же. Аутентичный пресненский вяз семидесятых, восьмидесятых, девяностых и дальнейших годов. Надо повесить на него охранную цепь с пугающим гастарбайтеров знаком и надписью лазерной гравировкой: «Федеральная миграционная служба России. Дерево». И потихоньку глотать пиво, вспоминать в деталях тот поцелуй в ноябре 1993-го. Поцелуй, точку на таймлайне, с которой началась его взрослая жизнь.

Руль так открывает дверь обратно. И уже чуть пьяный думает: «А был ведь ноябрь. Самое начало ноября. Был ясный вечер, холодный, морозный, луна серпом где-то над высоткой на Кудринской площади. Тогда он забрался руками ей под кофту. Они стояли и целовались два часа. И не было, черт возьми, никому холодно».

А дверь обратно — за ней иллюзия, голограмма и пустота? Нет, за ней реальность. И если вы чудом, каким-то чудом нашли в своей жизни эту дверь, то приоткройте ее. Подышите теплым ветром оттуда. И закройте. Но никогда не шагайте в нее.

Еще несколько дней в том октябре Руль безмерно тосковал, а четвертого рано утром в гости приехал друг Фаня — подкормиться. Деньги, получаемые от родителей, он копил и потратил на «косуху», байкерскую куртку из толстой кожи, и казаки со сбруей — цепью, которая оплетала подъем, подошву и тыл остроносого кожаного сапога на подкованном каблуке.

Три дня уличный московский народ приподнято пил на свежем воздухе. Наконец-то что-то случилось! Развал СССР прошел скучно, на бумагах, дальнейшие события до московской публики доносились отголосками. Активных «живоцепистов» путча 1991 года, вставших на защиту Белого дома, было немного. Жертв особо не было, оружия на руках стороны-победителя — тоже. Оно оказалось ненужным, все уже решили, до ГКЧП.

Развал Союза и Беловежские соглашения не спровоцировали ни одной значимой, заметной акции в Москве.

А тут — раз! Спецназовцу зарядили в живот из РПГ в Останкине накануне, и праздник начался!

В праздник улицы заполняют люди, которых вы никогда не увидите в будни. За вычетом студентов, которых видно всегда. Заслышав пальбу, ребята поднялись на крышу двенадцатиэтажки Руля. Там стояло полсотни человек. В воздухе веяло ожиданием веселья и карнавала в Рио. Белый дом был виден как на ладони, постоянная пальба. Свист пуль. Чувство опасности, которое пьянит. А отдаленная опасность делает всех храбрецами. Не будем пересказывать анекдотичные общеизвестные истории нелепых промахов, удивительно метких попаданий сторон и интересных стратегических решений вооруженных сил в этот день.

Когда ухнул первый выстрел из БТР, все спустились по железной лесенке с крыши дома, сели в лифты и поехали вниз. Праздничный народ тек по улице в сторону Белого дома. Руль и Фаня не заметили, как оказались в толпе у входа в зоопарк. Какой-то мужичок в колхозном пиджаке вынул пачку листовок и стал их совать окружающим. Его немедленно вырвала из толпы чья-то железная рука, секунда — и он оказался у железных ворот зоопарка. Его окружали люди, в таких же, может чуть лучше, синих и темно-зеленых пиджаках. Сухо протрещали три выстрела. Стрелявший опасливо обернулся на толпу, пряча укороченный «калашников» под пиджак, и заголосил: «Человека ранили! Вызовите скорую! Врачи есть?» Второй тем временем быстро перевернул человечка лицом кверху. Лицо было разнесено несколькими попаданиями в упор. Челюсть и половина лица отсутствовали, глаз на целой половине висел на белом жгуте. Он сделал несколько движений головой назад, как будто разминал шею, потом руки резко согнулись в локтях, и он опал на асфальт.

Убийца повернулся к толпе и вдруг зычно крикнул: «Браво!»

Кто-то из толпы тоже крикнул: «Браво!» И вскоре «Браво!», потом «Ура!» и «Победа!» кричал весь пятачок перед зоопарком.

Другие люди рвали из рук друг друга раскиданные листовки. Руль поднял обрывок одной. И сохранил на все последующие годы. Это нижняя часть отпечатанной на машинке под копирку бумаги. Там было написано: «Пока Бог дает тебе сил, ты справишься с любым. Назовись тот хоть президентом».

Никто не понимал, что происходит, кроме одного: это карнавал. Настоящие, переодетые солдатами люди в настоящих, прикинувшихся танками машинах. Руль вдруг подумал: «А ведь это съемка эпического фильма „Война и мир“. Фильм и эпизоды на десятилетия… А сюжет книги бессмысленный. Наполнены смыслом страницы по отдельности».

Дальше началась стрельба из танков по Белому дому. Многие принесли с собой зачем-то радиоприемники. И с некоторой задержкой выстрелы дублировались в них, на шеях у распущенных домой после развала страны гуляк…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A4
от 821