18+
Сборка сообщества

Бесплатный фрагмент - Сборка сообщества

Объем:
242 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-0390-4

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 1
Рассуждения о методе

§1. OVO

Ну что ж, начнем, пожалуй…

Т. С. Элиот. Любовная песнь Альфреда Пруфрока

О сообществе высказываются многообразно. Как и в случае со временем, вместо него мы видим нечто другое. Приставка «со-» указывает на некоторую причастность, корень которой — в общении. То, что нас объединяет, и то, что различает. Не будет этого двойного движения, не будет и сообщества, останется лишь набор гипотетических объектов. Между тем, как правило, в обыденном научном дискурсе мы мыслим так, как будто коммуникация одномерна. Мы приписываем индивидам, группам, народам, странам, культурам, их отдельным институтам и процессам какие-то свойства, в зависимости от которых надо бы выстроить нужные отношения. Однако в реальности ситуация развертывается в обратной последовательности: попав в определенные отношения, мы обнаруживаем какие-то свойства, а никак не наоборот. Человек, а равно его природа и его культура сами по себе не являются носителями каких-то качеств и свойств, но обретают их, находясь в отношениях. Мы обладаем качествами и свойствами до тех пор, пока разделяем наши отношения с другими; стоит от них избавиться, и вот уже нет старых форм, привычных реакций, а есть нечто иное.

Способность людей и их сообществ к изменениям бесконечна, как бесконечны и отношения. Но прекрасно известно: как правило, люди консервативны в своих делах, образе жизни, ценностях, действиях и живут так, будто есть только один способ существования, даже если знают о многих других. Причиной этого часто считают глупость, алчность и прочие недостатки. Реальными условиями поддержания неизменности отношений являются борьба и примирение участника с собственной конечностью — рациональный выбор из того, что доступно в обстоятельствах жизни, и минимизация риска неизвестности. Для индивидов и групп как снующих туда-сюда множеств это настолько очевидно, что, сталкиваясь с непривычной для них сеткой отношений, они замечают не ее, а тех, кто ее воплощает. Характер и отношения общества не важны до тех пор, пока не наступают изменения, и вот здесь оказывается, что разные люди в общих обстоятельствах поступают по-разному. Люди не меняются, когда у них есть для этого возможность и необходимость, а меняясь, делают это не всегда ожидаемым образом.

То, как любой участник (индивид, группа, сообщество) видит себя, и то, как его видят окружающие, обусловлено их социальными позициями относительно друг друга, и все эти позиции гетерогенны, представляя собой локусы отношений, замкнутые на конкретных индивидах и группах. Они никогда не воплощают в полной мере какие-то одни содержания, но пользуются всеми доступными. Задумываясь о сообществе, необходимо задать непростой вопрос: почему во множественной социальной среде любой участник поступает так, а не иначе? И вот здесь нас поджидает неприятный сюрприз, так как современная структура знания не позволяет увидеть очевиднейшую, на первый взгляд, вещь, а именно одновременное единство и множественность общества в каждом его проявлении. Единство и множественность общества совместны, ибо множит оно себя всегда одним и тем же образом. Знание с неизбежностью концентрируется на фрагментах и «забывает», что при всей своей необычности все люди едины друг с другом как множество живых существ. Это единство множества задается их коммуникацией, которая из одного набора отношений образует разные формы совместности, так что факт общения для людей гораздо важнее факта содержания.

Мы все еще рассматриваем социальные процессы, людей, их институты раздельно, потому что не умеем обращаться с различием. Если мы начнем искать истоки политических событий и процессов, то придем к экономике, если мы продолжим свой поиск далее, то упремся в социальные институты, за которыми находится культура традиций, заданных практикой политического правления, и так без конца. Эта взаимосвязь для тематически разделенных социальных наук неразрешима, тогда как повседневное человеческое существование, напротив, с легкостью данные различия сводит и разводит.

Круговая связь отношений обусловлена тем, что объект их приложений один — это люди. Любой процесс в обществе может быть описан не только как формальный, функциональный, технический, культурный, но и как социальный, состоящий из отношений между людьми. Сравнивая социальный и функциональный аспекты, например, можно увидеть немало различий между тем, что должно, и тем, что есть. Люди живут сообществами — беспорядочными или управляемыми сообщающимися множествами. Все отношения, присутствующие в социальности, созданы для поддержания этих множеств, предполагая сообщества их участниками. Таким образом, общество является сетью бесконечно вкладываемых друг в друга множеств, которые в конкретной истории людей становятся в один момент и частью, и целым.

В последние лет сорок социальные, экономические, политические и гуманитарные науки, изучая общество, попытались сопрячь свой багаж и достигли многих успехов, но превосходства над практикой человеческого существования, увы, не достигли. В итоге приходится принимать те представления об обществе, которые бытуют в отдельно взятой дисциплине. Вследствие этого происходит их профанация как занятной, но пустой абстракции. Критерий «пустоты» прост. На практике отдельные процессы относительно легко переводимы из одного регистра отношений в другой. В теории же никакого соотнесения нет, а есть приписывание общих свойств безотносительно к различиям и поиск различий без оглядки на то, что их объединяет. Междисциплинарный взгляд на вещи полезен, но до тех пор, пока мы не станем полагать сообщество целым и гетерогенным одновременно, мы не сможем его мыслить вообще.

Имеются, по крайней мере, два условия, затрудняющие адекватное понимание социальных отношений. Первое заключено в мышлении, второе в сообществе. Наше рациональное мышление основано на редукции, или приведении неизвестного к известному в виде конечных свойств конечных объектов. Отсюда вырастает привычка приписывать им какую-то сущность, «настоящую природу», вместо того чтобы отслеживать множественные линии связей. Редукция неизбежна, как линия горизонта, которую мы видим, хотя ее нет в природе.

Второе условие кроется в социальном устройстве, следствием которого стало устройство и фокусирование наук. Всякое строение общества предполагает достижение им с помощью институтов определенных целей, реализующих чаяния разных индивидов и групп. Институциональные цели всегда идеальны и строго функциональны и соотносятся со всеми людьми «вообще». Но встраивание людей и институтов с их рациональностями происходит не «вообще», а в конкретных условиях коммуникации, проводя свое, так сказать, существование в качестве тех или иных сообществ. Достигая каких-то общих целей, люди реализуют работу институтов, в том числе в своих интересах и в меру своего рационального понимания, так что «общего» мы никогда и не видим и общаемся лишь с тем, что имеет (хотим мы того или нет) к нам отношение.

С тех пор как проблема общества была поставлена, наука так и не смогла ответить самой себе, что такое общество, и даже сомневается в его существовании; как говорится: «не верь глазам своим». Дилемма в том, что, несмотря на прогресс знаний, социальный двигатель остается недоступным пониманию или хотя бы просто отслеживанию. Прикладные тактики применяются достаточно успешно, но теория общества пока представляет собой Франкенштейна, собираемого из разных дисциплин, каждая из которых, во-первых, претендует на генерализацию своих частных взглядов в виде всеобщих везде и всегда и, во-вторых, просто прибавляется к уже существующей массе названий и концепций. Общество — это как бы все вместе, но ничего конкретного о нем сказать нельзя, внешне что-то человеческое ему присуще, но будет ли жить, неизвестно.

Основной онтологической и методологической проблемой представления об обществе является вера в субъекта, сводимого к конечному алгоритму действий, рациональной функции, культурной ценности, отдельному институту или чему-то еще. Существующее дисциплинарное деление наук и стремление каждой из них представить обобщенную модель общества, основываясь на своих частных посылках, лишь усугубляет положение. Когда-то социальные, экономические и политические науки были созданы для того, чтобы избавиться от спекулятивной философии и абстрактно-религиозных воззрений на человеческое бытие. Но с момента своего появления общественные науки воспроизвели классическую метафизику в виде идеи о политических, социальных, экономических, культурных субъектах.

Вместо некоего общего представления о человеке, какой давала философия, появились атрибутивные различия «идеальных типов»: если человек феодал, значит, мыслит и действует он только по-феодальному, если менеджер или инженер — и в этом случае будет специальная рациональность, управленческая или техническая, ну, а если он пролетарий или капиталист, стало быть, его социальный двигатель тоже будет особый. Та же модель переносится на организации: частные и государство, у них-де особые типы рациональности и эффективности; и, естественно, сами сообщества не избегли этой участи — так возникли «развитые» и «недоразвитые» сообщества и культуры. Это открыло дорогу целому вороху частных генерализаций; так появились человек экономический, рациональный выбор, классы, свобода, демократия, цивилизация, волны модернизаций и т. п. — нечто, что якобы присуще всем, но на практике лишь немногим.

В основе всех этих представлений лежит допущение того, что какая-то деталь может быть объявлена сущностью социального как в теоретическом целом, так и в институциональных частностях. В конечном счете, это древний спор об идеях, каждой из которых соответствует отдельный тип отношений, сознания, ценностей, действий и позиций участников социальной системы. Такой подход, узкоспециализированный, или междисциплинарный, не позволяет увидеть и объяснить связь между различными деталями и конструктами сообщества. Для разных аспектов одного и того же процесса берутся никак не связанные между собой теории, тогда как в повседневном существовании любые аспекты и детали всегда взаимозависимы.

Вопросы, на которые здесь необходимо ответить: как существует общество без субъекта, инспирированного в индивидах и группах воздухом свободы, кровью земли, огнем духа или пылью традиций, но при этом существует объективно? Является ли оно массой человеческих тел или это образование в известной степени самостоятельное? И если сообщество самостоятельно, как оно может быть подвергнуто анализу? По сути, все вышеуказанные вопросы сводятся к тому, каким образом возможна демонстрация социальной динамики в научной теории, а следом за этим и управление ею в повседневной практике. Формализация социальной динамики могла бы показать экзогенные и эндогенные черты со-бытия, и непонятая душа общества, а равно и ее институциональное устройство, предстали бы во взаимном превращении.

Конкуренция является вопросом отношений, а не атрибутов игрока… Слабость связей — это коррелят, а не причина… Проблема в том, что связь между атрибутами и социальным меняется в зависимости от того, о какой группе населения идет речь, и с течением времени… эта связь не причинно-следственная. Это корреляция… идиосинкразическая… Чтобы избавиться от атрибутов, нужны концептуальные и исследовательские инструменты, дающие возможность смотреть мимо того, как атрибуты участника ассоциируются со значительными структурными формами, и тогда увидеть сами формы.

Поскольку спрашивать о том, что первично, сообщество или динамика, бессмысленно, необходимо принять их в ситуации постоянной совместности. Сообщество постоянно собирается и разделяется, пребывая одновременно в разных состояниях, но тщательно отделяя одно состояние от другого. Это коммуникация, риторика действий. Доминирующее представление о социальной коммуникации связывает ее с идеями и словами. Когда речь заходит о том, как сообщается социальная система, то выясняется, что, кроме спекулятивных построений, сказать и нечего, поскольку практическая, повседневная реальность слишком непредсказуема. Здесь опять встает проблема двигателя, субъекта, вернее его отсутствия, с чем и связана социальная непредсказуемость. Однако отсутствие субъекта (или субъектов, отвечающих за отдельные разделы реальности) не означает отсутствия организации, и в этом смысле процессы коммуникации сообществ есть их взаимная организация. Метастабильная организация, в свою очередь, предполагает важную тему структуры — как структуры действия, так и структуры сообщества. И если коммуникация есть нечто динамичное, то структура явно статична, хотя обе они — одно и то же. То есть проблема организации социальной динамики — это проблема структурности структуры. Это вопрос о том, как структура себя воспроизводит, какие необходимые отношения должны быть между составными конструктами и элементами, чтобы структура могла считаться таковой.

Объяснение динамики социальной структуры в теории, если вспомнить одиннадцатый тезис Маркса о Фейербахе, должно согласовываться с практикой, и здесь понимание организации сообщества выводит на множество предметных коммуникаций повседневного характера. А именно: какие самые общие условия и формы организации сообщества необходимы для поддержания его существования? Это вопрос о том, как сообщество, будучи множественным, сохраняет и преобразует себя в качестве целого. Если более конкретно: как процессы коммуникации создают институциональные формы организации и что заставляет множество разных индивидов и групп поддерживать эти институты и организации. Это проблема того, что есть власть, капитал, производство и обмен, взятые в операциональном аспекте коммуникации, в виде общения, формального и экзистенциального, индивидов и групп. Присутствие определенных практик и организаций никогда не является личным делом непосредственных участников, но всегда опосредовано и обусловлено всей системой коммуникации, так что, разбирая эту систему, было бы уместно обнаружить взаимосвязи между разными уровнями социальной структуры.

Двигаясь таким путем, мы вряд ли найдем первопричину или наиболее общий признак, толкающий сообщества на жизнь и смерть, скорее, мы увидим, как разные процессы коммуникации, уровни структуры и формы организации сообществ соотнесены друг с другом. Социальная система обнаружится не статичной, а организованной в перманентной динамике, то есть цикличной и эволюционной. Выстраивая спекулятивную теорию, стоит помнить, что социальные процессы разворачиваются в реальном времени, в связи с чем эволюция не может быть равной, но всегда зависит от объективных ограничений и возможностей организации конкретных сообществ.

История никого не ведет из пункта А в пункт Б, не дарует исполнения особого предначертания и не воздает за грехи. История — это социальный морфогенез и в данном качестве является одновременно уникальной и типичной. Разворачивание цикличных процессов коммуникации в виде морфогенеза позволяет не только проверить теорию сборки социального на конкретном историческом материале, но и поставить теоретические и практические вопросы будущей организации человеческого сообщества. Здесь встает задача экспликации социальной эволюции в предметный анализ конкретных политических и экономических отношений сообществ, ибо если с помощью социальной теории нельзя ставить насущных вопросов и отвечать на них, то к чему такая теория?

§2. Гетерархия

Смысла нет, если он не разделен с другими.

Ж.-Л. Нанси. Бытие единичное множественное

Время жизни создается пространством отношений. Они образуют то, как участник мыслит и как живет. Присутствие участника в бытии единично — он знает, что свое существование не сможет передать другому, и в своем представлении ход событий центрирует вокруг себя, хотя сами эти представления появляются после обращения к внешним отношениям. Так что связи могут предполагать некие культурные идеи, но создаются простым фактом существования множества единичных тел. Для себя участник является константой, но для множественных событий — переменной. Быть — значит быть в отношении. Каждое сообщество: индивиды, группы, народы, человечество не поглощают друг друга, а присутствуют одновременно.

Отношения индивидных и коллективных тел сами разграничивают себя Принято объяснять это разностью традиций, укладов и культур, содержащих элементы некоего единства, хотя единство уже есть по факту совместной жизни; все остальное лишь способы центрации и группировки. Если люди в таком единстве друг другу не доверяют — значит, их текущие отношения не позволяют этого сделать. Часть и целое образуются всегда вместе и друг без друга невозможны. Граница — не преграда, а способ маркировки связей участника, и означает лишь разницу порядков взаимодействия, не более того. Простейшая схема коммуникации, то есть «открытой системы», предполагает взаимодействие, как минимум, двух участников, границы которых частично определены, но локальность, или пространственное размещение отношений, изменчива во времени, а потому открыта. Продолжив деление каждого из участников, мы всегда будем находить их составной и изменчивый характер.

Рис. 1. Открытая система

Такие отношения дифференциальны: их значение устанавливается путем взаимоопределения относительно друг друга. Дифференциальная система отношений превращает коммуникацию множества тел в общество в виде гетерогенной сети вложенных друг в друга сообществ. Всякое конкретное сообщество в одно и то же время является «макро» (относительно локальных связей) и «микро» (относительно общих процессов). Таким образом, всякая социальность представляет собой промежуточную зону, расположенную на линии восходящих и нисходящих сообществ, пересекающихся лишь частично.

Общество в этом случае является всегда целым и множественным, различным. Оно упорядочено с помощью организации сообществ, разница условий существования которых привносит в мир разнообразие. В таком случае формой общества будет гетерархия — структура, состоящая из множества иерархий, элементы которых соединены сетевыми связями. Взаимодействие здесь оказывается множественным, но локализованным соответствующими иерархиями отношений. Таким образом, система отношений упорядочена и открыта для создания новых связей и структур. Эта компоновка определяет положение участника, позиция которого становится дрейфующей по рядам различных порядков отношений.

Участник претворяет какое-либо взаимодействие в той мере, в какой он является элементом более общей иерархии и соответствующего порядка, нежели он сам. Устроение отношений зависимости участника не замыкается на одной иерархии, а включает в себя отношения с иерархиями более общего и локального порядков, а также отношения со смежными иерархиями. Любая иерархия создается пересечением соседних структур, и потому ее описание всегда будет заимствовать связи и значения смежных образований. Каждый из нас существует в пространстве действий и событий, принадлежащих более широкому кругу отношений, нежели мы сами, и включающих нас в качестве своих элементов; при этом мы не в состоянии данное положение изменить. Также мы участвуем в отношениях, которые зависят от наших конкретных поступков и в которых мы, следовательно, проявляем некоторую степень неотчуждаемой свободы.

Такая свобода, как бы сомнительно это ни звучало, есть мера субъектности, ответ единичного существования на множественные события. Субъектность участника является не сущностным свойством, предопределенным заранее, а дополнительным эффектом внешних и не зависящих от него отношений. Помимо этого, мы оказываем влияние на различные процессы, которые являются объектами наших отношений и не могут этого положения избежать без нашего участия. Таким образом, один и тот же участник будет в общей по отношению к нему иерархии элементом, а сами эти отношения для него будут необратимыми. В тех отношениях, которые зависят от степени его свободы и потому обратимы, он будет субъектом. В локальной иерархии, для элементов которой его действия являются необратимыми, это будет позиция Другого — того, кто является неотчуждаемым контекстом нашего существования, кто определяет наши действия, даже не будучи в них заинтересованным, с чем мы, в свою очередь, ничего не можем поделать. Инаковость Другого не позволяет ему стать Субъектом — вобрать в себя наши частные свойства, действия и мысли в качестве своих собственных и замкнуться в статике. Конечно, власть такого иерарха над элементами весьма существенна, но не тотальна, ограничиваясь только отношениями конкретной иерархии.


Рис. 2. Гетерархия 

А — Другой; St — участник; E — элемент; S» — участник субъектных отношений; —> — иерархические связи (подчинение); <—> — сетевые связи (субъективация).

Обратимость и необратимость отношений делают их «внутренними» и «внешними» соответственно. В пределе все отношения являются внешними, поскольку они необратимы во времени. Однако по мере разворачивания процессов коммуникации их обратимость, контроль и манипуляция некоторое время возможны, и это делает их внутренними, зависящими от текущих позиций участников в большей степени, нежели от остальных обстоятельств. То есть для разных участников согласно их позициям в гетерархии «внутренним» и «внешним» будут различные, хотя и пересекающиеся сообщества. Социальное и функциональное здесь оказываются разными формами сборки смежных линий коммуникации.

Субъектность участника вызывается сетевыми отношениями, которые создаются одновременно с иерархическими и строго в пределах иерархий. Отношения заключаются в сопричастности некоему целому. Установив отношения, два участника порождают Другого, который состоит из отношений первых двух, а совместно они проявляют свойства, ранее не выделявшиеся. Этот третий участник, Другой, не равен каждому из них или их сумме, но равноположен. Он иерархически упорядочен и предполагает проявление ими, как своими элементами, определенных свойств и функций. Семья — простейший тому пример.

Рис. 3. Отношения иерархии и сети

Нужно оговориться, что здесь не идет речь об индивидуальном или коллективном субъектах (наподобие субъектов права). В отличие от Субъекта, Другой не имеет значения сам по себе. Другой всегда связан с внешним, необратимым кругом отношений, который образуется одновременно с участником и обусловливает структуру его свойств, интересов, отношений, целей и действий. Другим является география для городов и территория для государств, природа для человеческой популяции, бессознательное для индивида, язык для культуры и т. д.; политика выполняет роль Другого для экономики, экономика — для культуры, а культура — для политики. Другого сложно присвоить, тогда как из Субъекта, как показал М. Фуко, можно лепить все что угодно. Изменение же Другого удается только через собственное изменение участника и его взаимосвязей.

Сеть выстраивается лишь при наличии в комбинации условий иерархических признаков. Элементы двух разных иерархий могут взаимодействовать между собой (в качестве участников) только в пределах третьей. Сеть из одной иерархии нельзя перевести в пространство другой иерархии или установить с ней равные отношения. Поэтому любые упорядоченные отношения отличаются консервативностью, а их участники пассивны в отношениях с участниками других иерархий. При попытке прямого взаимодействия между иерархиями они не стыкуются напрямую, заимствуя содержания друг друга, а создают промежуточные иерархии локализованными содержаниями. Таким образом, в процессе дифференциации размножаются иерархии, а сети оказываются инструментом размножения упорядоченных структур.

Вместе они образуют гетерархическую модель отношений сообщества как множественного целого. Множественность целого предполагает, что один и тот же участник совмещает в себе потенциально неограниченное количество разных модусов субъектности. В реальности, разумеется, они ограничены иерархиями локальных условий. Благодаря этому действия участника никогда не являются беспорядочными, но всегда обусловлены типом рациональности, присущим тому или иному модусу субъектности соответствующих связей. Цели, которые участник проецирует, и результаты, образующиеся в процессе существования, также множественны и различны, изменяясь вместе с ним. Вследствие этого понятие субъектности становится инструментальным, будучи формой сборки отношений коммуникации.

Участник процесса коммуникации конструирует гетерогенные позиции, устанавливает пределы и формы их отношений. Но точно так же социальные процессы, упорядоченные рационализацией, создают участника. Рациональность этих процессов, объединяющих самые разнообразные содержания, устанавливается автоматически. Рационализирует их само присутствие участников в коммуникации и в качестве связанных единичностей. Поддержание существования этих множественных единичностей и есть автоматическая упорядоченность бытия. Ведущим в коммуникации является сам процесс взаимодействия, границы которого шире границ участника. Однако содержание процесса привносится участниками в той форме, с которой они себя отождествляют. Отождествление и различение участников взаимно и неравно, так как они различаются своими единичными местами в социальных процессах, посредством которых и опутываются паутиной контактов.

Социальные процессы совмещают несколько уровней коммуникации, которые аналитически раскладываются на отношения индивидов, статистических групп и институциализированных сообществ. Эти отношения распределены в пространстве и времени (частотой и количеством контактов) и поддерживаются постоянством реакций участников на типичные процессы. За счет этого происходит их множественная субъективация, формы и содержания которой разворачиваются индивидами, группами и сообществами в виде автоматически рационализированных участников с соответствующей временной и пространственной протяженностью.

Данная форма упорядочения отношений есть не что иное, как cogito, рационализирующее поддержание существования множественных связей. Задача этих cogito одна — осуществление коммуникации живых единичностей относительно содержания отношений. Порою это называют аутопоэзисом. Автоматическая рациональность сообщества не имеет отношения к разуму «познающего субъекта» по той простой причине, что знание такового субъекта есть вера, дополненная подробными аналитическими рассуждениями. Дискурсивный разум оставляет мнимую возможность договориться об условиях и намерениях, тогда как в реальном времени множество отношений реализуется путем прямых столкновений, ансамбль которых и делает возможным взаимодействие отдельных участников.

Не стоит путать cogito с «духом» и «традицией», которые призваны оправдывать сами себя. Cogito — это конструктор отношений и отношения конструирования, то есть ratio. Собираем мы, собирают и нас. Гетерархичное распределение социальных процессов из взаимосвязанных отношений раскладывает множество пересекающихся cogito, которые являются рационализацией процессов относительно друг друга В классической традиции предполагается, что участник сам определяет процесс мышления путем удостоверения очевидного — cogito ergo sum. Данная операция полагалась исходной и конечной точкой его субъектности. Однако само присутствие мысли демонстрирует факт существования в реальности как условие возможности мыслить: sum — ergo cogito.

Участник — не тот, кто полагает, а тот, кто отвечает. Cogito — всего лишь форма организации дискретного смысла, и в разных условиях она демонстрирует разные содержания. Общество упорядочено множеством социальных cogito, которые подобны друг другу фактом рационализации, но различны единичными существованиями. Работа анонимных cogito ведется через различение и отождествление участника с содержаниями коммуникативных процессов. Происходит это различение и отождествление как в дискурсивной рефлексии, так и в конструировании отношений.

Онтологическое существование разных уровней и процессов социальности в виде субъектных cogito в равной степени (хотя и в неравной форме) реально и рационально упорядочено их же взаимодействием, как и существование человеческого мышления. Социальность не строится исходя из функционирования какого-то специального центра или набора качеств и целей, но проявляет переменный системный эффект. В этом смысле коммуникация индивидов, групп и сообществ разумна как самоорганизующаяся система, но этот разум дифференцирован собственными содержаниями, и потому аналитически вычленяемые участники и их характеристики условны, как условны и любые отождествления человеческих существ с этими отношениями.

Значение ratio одновременно отсылает к «причине», «соотношению» и «разуму», а рациональность предстает не самотождественным «пониманием», а соотношением между различными участниками и аспектами коммуникации. Это соотношение не объединяется неким причинно-следственным «сюжетом», но выстраивается экономией смежных процессов и соседствующих элементов в качестве множеств частей и целых. Дифференцированность социального «разума» делает невозможным его подчинение каким-то отдельным культурным или функциональным идеям, целям и интересам. Самоорганизация исходит из множественной структуры отношений, которая эволюционирует в реальном времени независимо от представлений людей о претерпеваемых ими процессах, что поддерживает не только гетерогенную социальную структуру, но и существование единичных участников, способствуя поощрению или подавлению их активности.

В такой трактовке социальное cogito обнаруживает свою связь с понятием conatus, или «воли к жизни», «упорства в бытии», по определению Спинозы, метафизика которого близка гетерархической модели социальности. Этим «упорством» является воспроизведение отношений — идентификация себя участниками с внешними им процессами. Автоматическая рациональность социального cogito, соответствующая организации conatus’а здесь может быть истолкована и как «пригодность одной вещи для другой» (causa finalis), и как «стремление (conatus) вещи сохранять свое бытие есть не что иное, как сама актуальная сущность вещи». Социальное cogito, понимаемое как conatus, предстает множественной экономией целых и частей, а следовательно, предполагает их взаимную и неравную актуализацию.

Нам придется оставить в стороне разговоры о «цивилизациях», коллективистских или индивидуалистических «ценностях», особых, всепоглощающих функциональных целях технического или экономического характера, привлекаемых для объяснения того, почему конкретное сообщество использует ту или иную форму отношений. «Информация», регулирующая действия людей с помощью ценностей и функциональных целей, весьма немногим помогает объяснить конкретные действия людей. Единицами коммуникации являются не частицы информации, а различия в отношениях действующих участников, претворяющих получаемую информацию в реальное взаимодействие. Признавая участников — множество индивидов и групп — в этом качестве самоподобными, можно наблюдать дифференциацию их текущих отношений относительно друг друга. Самоподобные объекты Лейбниц назвал монадами, а Мандельброт фракталами. Как впервые удалось показать еще Спинозе, форма отношений зависит не от их «идейного» содержания (или сущности), а от алгоритма коммуникации, интенсивности взаимодействия. Благодаря самоподобию участников их отношения инверсивны и взаимно составляют друг друга.

Процесс порождения гетерархичных социальных отношений — это дифференциация, различение отношений одних участников с другими. Если мы хотим подобрать обществу адекватный образ, то им станет ризома: грибница, плесень. Ризома не имеет несущей структуры, или корня, потому что сама в целом ею является. В этом смысле общество конструируется вокруг самого себя через отношения участников; оно не предполагает своим исходным основанием или конечной целью какую-то идею — будь то равенство, свобода, развитие, единство, духовность или разнообразие. Оно таково, каким мы его создаем в единицу времени. Ризома расширяется в любом направлении, а каждая ее часть воспроизводит целое, сохраняя локальные характеристики или изменяя их, если (и только если) того требуют сопричастные процессы и связи. Каждый тип связи или форма социальности являются в таком случае дополнительными по отношению друг к другу. Следовательно, если мы хотим описать какие-то отдельные процессы, мы всегда будем вынуждены сопоставлять разные уровни гетерархии. Отношения неизбежно образуют сложные цепочки зависимостей, состоящие из пересекающихся сообществ как по горизонтальным, так и по вертикальным направлениям. Таким образом, любое событие разворачивается во множестве логик интересов и целей, ибо создание отношений автоматически учитывает весь набор возможностей и ограничений, даже если участники об этом не знают.

Дифференцированный характер сообщества ставит вопрос о различных социальных формах субъектности участников. Для определения границ участника обычно используется подозрительное понятие идентичности, предполагающее, что некоторые из отношений все-таки объявляются самыми необходимыми и безусловными, обойтись без которых совершенно нельзя. И все же идентичность (как форма идеальной сущности) постоянно нуждается в практической реальности для подтверждения или уточнения/исправления представлений о самой себе, а в самом ее существовании есть какая-то условность. Идентификации участников всегда частичны, и потому попытки выразить некую целостную сущность посредством формулировки ее в понятии институционально конечной идентичности заранее безуспешны.

Эти противоречия можно разрешить, если рассматривать участника в качестве ситуационной связки отношений (с различной временной длительностью и пространственной протяженностью) — социемы. Участник никогда не бывает один, а сообщество всегда больше, чем кажется. Мышление и представления участника о самом себе созданы отношениями с другими и полным или частичным отождествлением себя с ними. Мнение участника предопределено его социальной позицией еще до того, как оно появится. Сама позиция создается конструктами отношений, связывающих ее с ближайшими и дальними, частными и общими уровнями социальности и конкретными ее «представителями». Социальность постоянно дифференцируется, изменяется, незаметно для участника меняются его социальные позиции и его мнение, значимость, статусы, интересы, поскольку меняются социемы, в которых определяется участник.

Отношения индивидов зависят от конфигурации сообществ как социематических групп, которым они принадлежат. В свою очередь, интересы группы зависят от условий, в которых оказываются индивиды. То же самое характерно и для мезо- и макроуровней отношений, разворачивающихся между сообществами как обширными и многочисленными институциализированными организациями. Каждый из них предполагает рациональными разные сети сообществ и фиксируется конкуренцией последних. Поскольку взаимодействие этих сообществ посредством отдельных участников, отношений, событий носит неявный характер — они бессильны перед множественной реальностью и не знают наступающих последствий. Множественная реальность — это все мы, каждое из сообществ, в реальном времени делающих выбор и создающих форматы отношений сообразно регулярным практикам. Разница условий, совокупно влияющих на уровни гетерархии, видна при сопоставлении масштабов исследования: социальная система оказывается вписанной в разные контекстные содержания и обнажает соответствующие формы взаимодействия.

В коммуникации, где любое содержание появляется только за счет других, процессы социальной организации являются единственным постоянным фактором. Такая социальная система эмерджентна — способна к одновременной и разнонаправленной самоорганизации с помощью множественного взаимодействия участников. Основной поток событий, который они претерпевают, носит повторяющийся характер. Взаимодействие участников всегда ограничено характеристиками среды, или институциональным содержанием, частью которого они являются. Хаос, или неупорядоченность, предстает таковым только по отношению к тем социальным порядкам, или рациональностям, которые не принимают данного типа взаимодействия. Каков бы ни был тип отношений, он всегда упорядочен фактом коммуникации как поддержания отношений. Любой порядок является локальным вследствие окружающих содержаний, но элементарные процессы социальной организации, посредством которых поддерживается существование коллективных и индивидных тел, неизменны и всеобщи.

§3. Лучший из миров

Поскольку всеобщее представляет интерес постольку, поскольку позволяет объяснить частное, а частное объяснимо лишь в контексте всеобщего, то их связь не может быть слиянием в тождестве.

Ф. А. фон Хайек. Контрреволюция науки

Итак, сообщества — это самоподобные самоорганизующиеся социальные множества. В каком бы аспекте мы ни стали рассматривать общество, от индивида до человечества, каждый раз целое будет иметь ту же форму, что и его части, и наоборот, форма частей будет иметь форму целого. Как следствие, процессы дифференциации индивидов и групп также подобны друг другу, несмотря на различия в языке, этничности и культуре. Размещение сообществ и социальных связей носит фрактальный характер. Все сообщества подобны друг другу тем, что это образования коммуникации людей; социальные отношения и процессы состоят из одних и тех же аспектов взаимодействия. Сообществами не движет «разум» или «дух», воплощаемый в специфических чертах культуры, технологии или знания. И все же разные сообщества имеют разную конфигурацию. Инверсивность и самоподобие отношений не исключают неравенства их осуществления. Как коллективные тела, сообщества стремятся поддерживать взаимосвязи друг с другом, и успешность их роста и развития напрямую зависит от того, какую конфигурацию отношений сообщества выстраивают внутри и вокруг себя.

Неравенство, или стратификация сообществ, задается теми социальными и пространственными условиями, в которых живут люди. Социальными факторами являются отношения индивидов и групп, которые, в зависимости от последовательности и размещенности процессов коммуникации, конструируют разные формы совместного общежития в пределах континентов, регионов, стран, городов, государств, организаций и прочих объединений. Момент неравенства очень важен, так как является определяющим условием, согласно которому процессы коммуникации принимают то или иное направление, а сообщество — ту или иную конфигурацию. Структура сообщества неравномерна, и потому одни и те же институты будут по-разному воздействовать на различные группы. Между тем современное институциональное устройство, методы изучения и управления исходят из противоположного. Предполагается, что люди равны, вступают в равные отношения, стремятся к равным целям и достигают равных результатов. То есть равное общество — это общество гомогенное.

Признание политического равенства людей (которое является следствием равенства по природе) с неизбежностью охарактеризовало устройство современного массового общества. Если ранее, вплоть до конца XVIII в., социальное строение представлялось в виде иерархии сословий, занятий, образа жизни, то с признанием политического равенства общество стали рассматривать относительно равным в любой его части. Этому способствовала позитивистская направленность общественных наук, заключавшаяся, по сути, в том, что отдельным эмпирическим явлениям стали присваивать свойства сущности и выстраивать вокруг этого методологию конкретных наук и дисциплин.

Такой подход позволил найти множество идеальных закономерностей, но описание общества как целого ему недоступно и заключается в банальной экстраполяции отдельных свойств, ценностей, процессов на всю гомогенизированную социальность, придавая им характер универсалий. Любые виды институциональных отношений стали доступны каждому, а люди одинаковы, значит, и рецепты для них можно выписывать общие. Вопросы структуры общества, его изменения в соответствии с заданными целями и поиск оптимального социального устройства теперь исходят из равенства и тождества как презумпции социальности. Если до этой мутации поиск оптимальных вариантов велся в условиях изначального неравенства условий, занятий, страт и главный вопрос заключался в том, как согласовать интересы социальных групп с их разной степенью влияния, то в течение XIX–XX вв. постановка и решение научных проблем приобрела другой характер.

В отличие от многих современных ученых Аристотель, Сюнь-цзы, Гуань-цзы, авторы индийских артхашастр, Фома Аквинский, Макиавелли и Адам Смит прекрасно представляли себе, что сообщество неравно и разделяется на разные уровни и формы социального — экономического и политического существования, присущего разным социальным группам, каждая из которых имеет свои интересы.

Люди живут в [определенном] порядке, они выдвигают одинаковые требования, однако добиваются их [осуществления] разными путями… если люди будут жить отдельно друг от друга, это приведет к нищете; но если даже они и будут жить вместе, но между ними не будет разделения, возникнут раздоры. Дело в том, что следует требовать относительного, а не абсолютного единства как семьи, так и государства. Если это единство зайдет слишком далеко, то и само государство будет уничтожено; если даже этого и не случится, все-таки государство на пути к своему уничтожению станет государством худшим, все равно как если бы кто симфонию заменил унисоном или ритм одним тактом.

Основные формы описания общества были даны две с половиной тысячи лет назад. Многие читатели «Политики» обычно довольствуются рассуждениями о женщинах и рабах на первой странице и, за исключением деления политических режимов, в основном полагают воззрения Аристотеля на общественное устройство как минимум антикварными, как максимум — вздорными. И все же именно у него мы впервые находим эмпирическое и аналитическое изучение общества, обозначение основных форм институционального устройства социума и политических режимов, выделение экономики в отдельную сферу деятельности и, главное, связь социальной сегментации с формами участия в общих политико-экономических процессах. Взяв за образец устройство полиса, Аристотель был первым, кто смог дать целостное описание социального взаимодействия сообразно регулярным процессам коммуникации, формам практик, институционального устройства, интересам и обязательствам индивидов и групп перед политико-экономической жизнью сообщества.

Ввиду малого масштаба объекта исследования Аристотель описывает не просто устройство «общества вообще», он раскрывает социальные взаимосвязи как конкретные сообщества, которые структурируются не абстрактными принципами и не «процессами вообще», принимаемыми как данность, а практическими и повседневными действиями людей в определенных условиях. Эти действия индуктивно образуют коллективное тело социума, упорядоченное потребностями существования. Поскольку в ту пору социальный анализ еще не разошелся на отдельные дисциплины, общественная коммуникация описывается в экономических, политических, правовых аспектах одновременно. Благодаря такому шагу предметом аристотелевского исследования становятся не отдельные процессы, а структура институциональных отношений сообщества в целом, которая в зависимости от конкретной ситуации подвергается тем или иным изменениям.

Постоянство социальных позиций и ролей, занимаемых членами общества, позволило провести анализ вертикальных и горизонтальных взаимодействий индивидов и групп и отразить их результаты в формах политико-экономических режимов различных сообществ. Проводя деление на крестьян, торговцев и аристократов, Аристотель исходит из того, что, несмотря на формальное политическое равенство, социальное положение каждого из них связано с определенным набором характеристик, сформированных отношениями родства, собственности, деятельности, статусной ответственности и влиянием, которое они оказывают на остальные группы. В частности, еще до обсуждения известного деления политических режимов Аристотель показывает, что социальный статус не может быть передан представителю другой институциональной группы без трансформации окружающих отношений.

Примером служит появление буржуа, занимающихся массовым производством или торговлей. Накапливая большие богатства, торговцы получали возможность влиять на принятие политических решений, дотоле находившихся в компетенции аристократов. Статус последних держался не только на принадлежности к числу благородных, но и на зависимости от работы в коллективных интересах сообщества, к которым относились отправление правосудия, участие в войне и принятие политических решений. Нарушение этих условий по факту лишало аристократа его статуса, хотя родовая принадлежность сохранялась. Иной была ситуация буржуа, богатство которых копилось за счет индивидуально-ориентированных действий, и, следовательно, они не несли ответственности перед коллективными интересами общества. Поэтому приход к власти буржуа в греческих городах приводил, как правило, к тирании или олигархии. Данные политические режимы центрируют политико-экономическую организацию общества вокруг частных интересов узкого круга лиц, тогда как интересы социума ставятся в подчиненное положение.

Схожим образом трактуется деление на политические режимы, которые определяются тем, какая социальная группа приходит к власти. Каждая институционально оформленная группа держится за регулярно повторяющуюся деятельность социально-экономического характера, которая задает масштаб мышления, интересы и способы принятия решений. Осуждение демократии как власти толпы исходит из того рационального факта, что лица, не имеющие длительных экономических и политических интересов и не причастные длительным социальным процессам, каковыми являются политическое и экономическое управление, не смогут преследовать долгосрочные цели сообщества, а многочисленность участников снизит эффективность коммуникации. Таким образом, представляя формы социальной организации, Аристотель исходит не из вневременных характеристик человеческой сущности, коими могут являться вера, свобода, порядок или индивидуальные качества. Напротив, он распределяет социальные позиции в зависимости от пересечения индивидуальных и коллективных связей, интересов и влияния, создаваемого процессами, к которым приобщаются те или иные участники.

Такая расстановка позволяет Аристотелю связать процессы индивидуальной социальной жизни с групповой и определить соответствующие формы влияния на институциональную структуру в политике и экономике. Ему удалось показать системные формы политических и экономических отношений в качестве результатов общей социальной коммуникации, а знание характеристик каждого типа участника и процессов, в которые он погружен, позволило определить последствия, наступающие в сообществе под воздействием каждого типа экономического и политического режимов. Аристотель впервые выделяет экономику как отдельную область познания и фиксирует взаимосвязи, которые отражаются на обществе в зависимости от формы экономической организации.

Традиционной аграрной экономике во главе с аристократами противопоставляется экономика, организованная капиталистически, на основе индивидуальных интересов обладателей наибольших богатств. Если первая форма базируется на разделении капитала и власти, повторяющейся организации деятельности, то вторая исходит из необходимости умножения прибыли и полагает допустимым трансформационное воздействие капитала и власти отдельных индивидов и групп на статус и деятельность остальных членов общества.

Социальному познанию аристотелевская система дает пример структурно дифференцированного описания общественных взаимосвязей, где соотнесены процессы, позиции и интересы участников. В результате мы имеем описание не только того, как, по мнению Аристотеля, должно быть устроено общество, но и вариаций его устройства в зависимости от структуры отношений. Необходимо учесть, что, описывая дифференцированную социальность, Аристотель находит эмпирическое подтверждение для каждого типа социального взаимодействия и его институционального воплощения. То есть в реалиях античного общества IV в. до н. э. он дал верифицированное описание общества, исходя из множественной природы отношений самоподобных участников в рамках занимаемых ими социальных позиций.

Независимо от Аристотеля и впервые раскрыв не только существование экономики, но и ее системное устройство, способы управления институциональной структурой общества дали авторы древнекитайского трактата «Гуань-цзы» в эпоху Сражающихся царств и династии Хань (IV–II вв. до н. э.). Аристотель в большей степени рассматривает общественное устройство и его колебания применительно к анализу политических режимов, ведя заочный диалог с Платоном о том, что «понятия „государственный муж“, „царь“, „домохозяин“, „господин“ суть понятия нетождественные». В «Гуань-цзы» общественное устройство исследуется применительно к анализу экономического управления, и задолго до физиократов показано, что экономика является системой отношений, реагирующих на процессы коммуникации людей. Реакция экономической системы носит самоорганизующийся характер и предопределена наличием пропорций и занимаемых участниками позиций в институциональной структуре отношений. Действия людей, спонтанные и целенаправленные, вносят колебания, которые, массово повторяясь, дестабилизируют и организуют позиции разных социальных групп: чиновников, крестьян, торговцев и ремесленников. Спонтанные изменения в социальной системе могут корректироваться и управляться в состоянии динамического равновесия при согласованной организации отношений, поддерживая такой институциональный порядок, который не позволяет изменениям быть слишком резкими.

Рынок — это то, по чему узнают порядок и беспорядок [в состоянии хозяйства]; по рынку можно судить, много ли чего-нибудь или мало и нельзя ли сделать так, чтобы было много или мало… Если различаешь между избытком или недостатком, то тогда все виды хозяйственной деятельности выравниваются… При управлении государством тот, кто не понимает принцип уравновешивания [в хозяйстве], не может охватить своей властью регулирование интересов народа… Бывают годы скудные и обильные… Распоряжения бывают оказывающие медленное и быстрое воздействие, и потому вещи могут быть дешевы или дороги. Но вот государь не может все это привести в порядок, и потому купцы-богатеи у него [творят] разгул на рынке и, используя недостаток средств у народа, умножают во сто крат свое состояние… Между тем если народ богат, то невозможно заставить его служить за жалованье, а если он беден, ему не внушить страха наказания. И если законы и административные распоряжения не имеют силы, если масса народа не подчиняется управлению, то причина этого заключается в отсутствии уравновешивания [богатства и бедности].

Как и Аристотель, «Гуань-цзы» исходит из необходимости ограничения чрезмерного богатства и чрезмерной бедности, поскольку это нарушает устойчивость сообщества. Взаимная заинтересованность и ограничение участниками друг друга, напротив, придают институциональной структуре отношений дееспособность, что позволяет реализовать интересы всего сообщества и упрочить его вариативное общение. Этому требованию соответствует присутствие многочисленного среднего класса, людей, чьи интересы и цели достаточно долгосрочны, кто заинтересован одновременно в динамике и в устойчивости отношений, чьи властные притязания не абсолютны и могут корректироваться. Но как бы ни были искусны подобные советы, сочинения типа «Гуань-цзы», «Артхашастры» считались, в основном, ересями; Аристотель стал для античности не правилом, а исключением. Схожая судьба постигла и сочинения Макиавелли. Доминирующей общественной идеологией выступало представление о неизменных образцах почитания идеалов, ритуалов, личной мудрости, божественного провидения и прочих формах патернализма, что характерно для традиционных обществ, независимо от того, западные они или восточные.

Бурное развитие Европы Нового Времени в XVIII в. вновь вызвало интерес к анализу устройства политико-экономической системы общества и его связи с социальной структурой. К мыслям, схожим с воззрениями Аристотеля и «Гуань-цзы», пришел А. Смит две тысячи лет спустя. Помимо широко известной идеи разделения труда как одного из основополагающих экономических процессов, важным замечанием Смита был анализ устройства общественных связей и тех инструментов влияния, которыми обладает каждый из участников. Социальные позиции крестьян, ремесленников и буржуа оцениваются, исходя из многочисленности этих групп, форм их повседневной деятельности, интересов и предпочтительных практик. Смит обращает внимание на то, что эти сегменты в ходе социального взаимодействия могут быть «собраны» по-разному, и воспроизводит уже известное противопоставление Аристотеля традиционного общества капиталистическому.

В традиционной социальной структуре основной общественный интерес задается крестьянами и ремесленниками как самыми многочисленными группами. Буржуа (торговцы и банкиры), которые их обслуживают и связывают общими сетями обменов и кредита, более влиятельны и богаты. Однако интересы других групп не могут быть, по мнению Смита, принесены в жертву интересам олигархии, поскольку это приведет к обогащению последних за счет остальных участников. И он был вовсе не одинок в таком мнении, напротив, интеллектуалы и бюрократы Просвещения мыслили так же. В XX в. на этом положении настаивал В. Ойкен, но общественность в данном вопросе больше волновали темпы промышленного роста.

А. Смит рассматривал капитал не только как синоним богатства, но прежде всего как инструмент социальной организации. Использование этого инструмента в интересах большей части общества ведет, по мысли автора, к его процветанию. Имеется в виду, что употребление капитала в данном случае задается нуждами частных и коллективных земледельческих и ремесленных хозяйств, обслуживающих местные рынки. Другой путь определяется крупной экспортной торговлей, которая за счет кредита увеличивает хозяйства и создает мануфактуры. С увеличением объемов производства и снижением операциональных издержек понижаются цены на товары, но одновременно ремесленники и крестьяне лишаются привычных способов существования, рынков, что ведет к их разорению и деформации общественных отношений.

Теория Смита не учитывала жестокую статусную конкуренцию между разными странами, поддерживающуюся при помощи экспортной торговли. Его ныне менее известный современник И. де Пинто указывал, что успех в этой борьбе невозможен без концентрации капитала, посредством государственного долга собираемого с частных финансистов и оплачиваемого высокими налогами. Имеется в виду второй способ употребления капитала, при котором достаточные гарантии буквально из ничего умножают его в несколько раз по сравнению с номинальной величиной: «разница всего в полпроцента решает все дело». Более того, Пинто продемонстрировал способность финансового рынка к циклической самоорганизации и преодолению неравномерности распределения доходов в виде поочередных взаимных банкротств чрезмерных должников и заимодавцев (а именно в проблеме бесконечной задолженности упрекали капиталистов). Хотя второй способ употребления капитала создает крайне неравную социальную структуру, он, в отличие от модели Смита, позволяет сообществу проводить активную экспансию, оказывая экономическое и политическое воздействие на другие страны. Коммуникативные способности сообщества раскрываются, позволяя ему достраивать себя, получая отсутствующие прежде возможности и ресурсы.

Несмотря на признание А. Смита классиком и одним из родоначальников экономики как науки, последующие авторы оставили в стороне тезис о воздействии на общество различных способов центрации социальных отношений и позиций участников. По причинам экономического и политического доминирования западных капиталистических стран, прежде всего Великобритании, над более многочисленными и богатыми восточными традиционными сообществами представители классической политэкономии принимают капиталистическое устройство общества как само собой разумеющееся и основной упор делают на организации политической свободы, детализации экономических процессов и вере в функциональный рационализм как основание социализации.

В частности, Д. Рикардо и Дж. С. Милль прежде всего обращают внимание на разделение труда и организацию производства; капитал рассматривается как ресурс производства, а не социальной организации. Возможность политического равенства отношений, которую в конце XVIII в. увидела образованная публика, способствовала появлению представлений о рациональном и равно упорядоченном обществе. Теории утилитаризма И. Бентама и позитивизма О. Конта явились онтологическим и практическим обоснованием идеи гомогенности общества. Методологически представление о гомогенности, линейности общественных отношений было определено логическими постулатами классического естествознания, и А. де Сен-Симон собирался «проложить новый физико-математический путь человеческому пониманию». Все вместе это привело общественные науки к представлению о равном воздействии процессов коммуникации на общество как бесконечно повторяющихся и бесконечно равных законов.

Вслед за И. Кантом науки взялись за поиски общих трансцендентальных условий, находя для каждого аспекта общества ту или иную идеальную структуру. Для начала социальные науки занялись поиском вечного двигателя — такого идеального социального, экономического и политического устройства, которое было бы равновесным, а следовательно, однообразно управляемым с помощью институтов типа свободного рынка или государства, одинаково воздействующих на аудиторию. Не найдя такового, науки все более переключались на решение узкоспециальных вопросов и оптимизацию работы отдельных общественных институтов, деятельность которых, как считается, в равной мере отвечает всем интересам всех людей. Как следствие, возрастал прикладной, практический аспект исследований, вопросов и решений, тогда как теория принимала академический характер, иначе говоря, становилась «болтовней».

Однако время от времени социальные процессы подкидывали каверзные вопросы, например почему сообщества развиваются по-разному; почему люди не могут изменить обстоятельств своего существования, даже если прекрасно осознают их; почему пороки неискоренимы; почему одни богатеют, а другие беднеют и т. д. Не найдя ответов, оставалось лишь развести руками и объявить о принципиально неразрешимой загадке общественного устройства либо толковать что-то такое о «культуре», «традициях» и прочих воплощениях духа, наконец, пользоваться стереотипами и приписывать разным народам и социальным группам какие-то особенные свойства, предопределяющие какой-то особый путь существования.

В ходе исторического процесса институциональное устройство общества изменялось, реагируя на существовавшие практики, но научное объяснение этому исходило из идеальной структуры отношений, в равной мере согласующей условия, интересы и возможности сообществ — индивидов, групп, стран и народов, вне зависимости от условий их существования и позиций во взаимной коммуникации. В работах Г. Гегеля, О. Конта, Г. Спенсера, Э. Дюркгейма, М. Вебера и Т. Парсонса объяснение социального развития синтезировало теоретические представления о взаимосвязанности общества как целого, но попытки выйти на поверхность повседневной реальности оборачивались апологией собственного или желаемого социального порядка. Теоретически все сообщества были равны, практически — различны. Ситуацию сообществ, неравно реализующих «равные» возможности, стали имплицитно объяснять «развитием» и «отсталостью», корни которых также имплицитно усматривались в культуре народов, а границы — в пределах национальных государств.

Попытки обойти недостатки концепции тотального общества — в виде практик Э. Гидденса, П. Бурдье — оказались небезынтересными и немало поведали об устройстве общественных отношений, но и они содержали в себе неустранимые недостатки. В частности, эти концепции не в состоянии объяснить одновременные сходство и различие практик, их содержательные и формальные изменения, то есть динамику и границы. Политические теории группировались вокруг идеологических партий, отстаивая правоту консерватизма, либерализма, марксизма, фашизма в пользу отдельных групп; обслуживали бюрократию, занимаясь теоретизированием администрирования внешней и внутренней политики, либо сосредоточивались на отдельных аспектах политических отношений, будь то геополитика, борьба партий и т. д. Попытки создания синтетических теорий К. Маркса, М. Вебера группировались вокруг частных институциональных аспектов, а теории общественной организации В. Парето и Г. Тарда, по сути, не получили продолжения.

В схожем положении оказались и экономические теории. А. Маршалл смог объяснить внутреннее устройство экономики на макро- и микроуровнях, но лишь функционально, оставив за скобками социальное устройство и политические отношения. Экономические теории были в состоянии описать отдельные формы структурирования процессов — центрированных государством, в случае Дж. М. Кейнса, или децентрированных рынком, как у М. Фридмана, но лишь до тех пор, пока институциональная структура не переставала работать. Попеременно каждая из них пробовала себя в управлении обществом и оказывалась в тупике как теоретического, так и практического характера. Признание Й. Шумпетером важности анализа динамики общества, а Д. Нортом влияния институтов не привели к обобщающим синтезам, одновременно реализуемым на уровне теоретического определения и практического управления.

Тело общества функционально упорядочено посредством институтов и организаций, но равенства исполнения функций как не было, так и нет, и многие хорошие теории оказались бесполезными вследствие такой банальности. К. Маркс, разделяя мнение Смита об изначальном социальном неравенстве, употребил всю свою интеллектуальную мощь на создание модели равновесной социальной системы, способы практического осуществления которой так и остались туманными. При попытках совместить научные и практические данные в междисциплинарных исследованиях оказалось, что чего-то очень существенного не хватает. Ускользала сама социальная структура, теоретическая и практическая, поскольку оставалась без внимания коммуникация сообществ — людей, приводящих в движение все микро- и макропроцессы в ходе своего обустройства.

Стремление к любым формам гомогенизации — это локальные стратегии управления. Их нельзя использовать исходя из якобы уже имеющегося равенства и тождественности интересов или предположений, что социальные институты в равной мере воздействуют на всех людей. Исходно неравное положение индивидов и сообществ делает попытки институциональной фиксации политического и экономического равенства временными: неудача свободного рынка, коммунизма и государства благоденствия тому примеры. Следовательно, необходимо понять, какие объективные процессы социальной коммуникации взрывают неравенство; и последующая стратегия должна исходить не только из минимизации неравенства, но и его неизбежности. Сделать это ввиду того, что общественные науки носят не только непосредственно научный, но и политический характер, будет нелегко, но необходимо.

В свете вышеприведенных рассуждений анализ сообщества предстает небезнадежным, хотя и запутанным. Теоретический анализ процессов дифференциации в этой главе задает общее понимание социальной коммуникации и ее основных свойств. Затем вводятся условия, поддерживающие неравенство с помощью специфических типов организации сообщества. Далее приведены основные формы социальной коммуникации. Уточнение иерархической структуры сообщества покажет особенности взаимоотношений ее различных уровней и связанные с ними рациональные интересы и притязания участников. После описания иерархии будут названы те средства, с помощью которых институциональная структура остается способной к устойчивости и вариативным изменениям. Вооружившись этими познаниями, мы приступим к их синтетическому сведению на материале социальной эволюции, раскрытие которой произойдет в виде дифференцированных процессов самоорганизации сообществ в их общих и различных исторических обстоятельствах. Для адекватного понимания изложение эволюции придется разбить на собственно аналитическую, понятийную составляющую и краткий конспект исторического процесса, во всяком случае тех его моментов, которые, не будучи исчерпывающими, все же оказали значительное влияние на организацию и развитие сообществ Евразии и всего мира.

Ближе к концу изложение истории прошлого трансформируется в анализ будущего, что, по некоторому размышлению, видится отнюдь не лишним. В заключение всего корпуса текстов повествование вернется к проблемам теории и практики сборки сообщества, из обсуждения которых будут сделаны некоторые выводы.

Глава 2 
Машина различий

§1. Оса и орхидея

Пустыня. Внутри нее кишащая толпа, пчелиный рой…

Ж. Делез, Ф. Гваттари. Тысяча плато

Социальные отношения характеризуются смежностью и реактивностью. Смежность здесь означает возможность взаимной коммуникации: любое отношение всегда может установить связь с другим отношением посредством участника. Данный постулат предполагает принципиальную способность любой части общества к установлению отношений независимо от позитивности или негативности их содержания. Время необратимо, но коммуникация является обратимой. В реальном необратимом времени отношения инверсивны — это переключение одних и тех же участников с одной конфигурации социематических связей на другую и их новое отождествление себя с ней. Следовательно, даже если какие-то отношения функционально или повседневно не пересекаются, участники всегда способны это сделать.

Смежность позволяет дифференцированным социальным процессам одновременно связывать и различать друг друга. Каждый из них имеет свою темпоральную размерность, цели, предполагаемые или неочевидные результаты. Однако форма и содержание социальных процессов никогда не определены как таковые, в качестве «вещи-в-себе»; напротив, они всегда соразмерны смежным процессам и определяются их взаимной композицией. Пересекаясь в действиях социального участника, они выступают друг для друга эпистемологическими, аксиологическими и какими угодно еще посылками, или условиями. В такой ситуации ни один процесс не может на всем своем протяжении доминировать над остальными, но нуждается в их поддержке, притом что каждый процесс состоит из своих собственных событий и участников. Различные процессы и отношения дополняют друг друга, а не подчиняют, поэтому их появление всегда связано с наличием в социальности определенных условий.

Условием появления и развития любого коммуникативного, экономического, политического, культурного процесса является реакция участников отношений. Реактивность возникает из различий в конфигурациях социальных позиций участников, которые действуют и мыслят, исходя из специфических интересов, создаваемых пересечением и расхождением отношений, в которых они участвуют. Иначе говоря, сами по себе социальные процессы как последовательность реакций участников на общие события зависят не от того, что событие общее, и не от того, каково общее содержание этого события, а от того, какова конфигурация интересов и взаимных зависимостей участников. Однако степени общности и локальности процессов различаются, делая локальные интересы зависимыми от более общих процессов, тогда как наличие выбора позволяет участникам отклонять движение процессов сообразно с собственными интересами.

Смежность процессов коммуникации обязана своим присутствием тому, что форма выступает содержанием, а содержание — формой, не теряя различия между собой. Содержание отслаивается от самого себя вслед за изменениями позиций участников и порождает новые формы совместности. Смежность содержания и формы позволяет содержанию отношений какого-либо порядка оказываться тем различием, которое устанавливает предел самому порядку. Например, момент привнесения ценностных содержаний в безличную форму имеет отношение к переживанию субъектности и отчуждения. Другими словами, люди, руководствуясь ценностями, достаточно легко управляют формальными процессами, к ареалу ценностей отношения не имеющими. И наоборот, ценность тогда существует уверенней, когда ей сопутствует формально организованный процесс.

Люди воспринимают социальные связи, в которых участвуют, условно, в виде двух логик, которые также дополняют друг друга. Инструментальная логика определяет, как тот или иной процесс упорядочен функционально, в зависимости от потребностей общества. Функция диктуется потребностью, некоторой необходимостью, от которой общество зависит и которую реализует даже в том случае, если считает ее ценностно сомнительной или дорогостоящей. Экзистенциальная логика определяет тот ценностный ряд, которым руководствуются люди, в зависимости от круга их повседневной деятельности. Будучи сформированы теми процессами, в которых они регулярно участвуют, люди начинают отождествлять себя с ними. Эти ценности определяют, в свою очередь, использование инструментального мышления и оказывают сопротивление или поощряют новые формы событий и отношений.

«Достоверность» социального анализа зиждется на различии между масштабами процессов, смежности их содержаний и скорости осуществления. Подобное выявление проще всего начать с определения повторяющихся и различающихся алгоритмов взаимодействия. Разница локальных условий приводит к тому, что такой простейший комбинаторный прием, как различение повторяющихся и уникальных (по отношению к повторяющемуся ряду) событий, способен порождать множество дифференцированных систем, проводить их упорядочение и деформацию. Циклическое повторение отношений позволяет продолжать их существование потенциально неограниченное время — на практике такое существование всегда ограничено спорадическим различением со смежными процессами. Возможность повторения в таком случае зависит от способностей системы отношений к изменениям в ответ на изменения пространства коммуникации. С формальной точки зрения эту способность к изменениям определяет способ упорядочивания отношений: каким образом участники группируются и разделяются между собой. Различия в степени локальности процессов и их участников приводят к тому, что работа повторения и различения создает структуры отношений, содержательно отличные друг от друга, но всегда удерживающие сообщество.

Отождествляя себя с определенными локусами содержаний, участники, как правило, не обращают внимания на комбинаторику, приводящую к изменению отношений. Структура отношений события рассматривается тогда, когда его дальнейшее повторение невозможно. Изменение отношений ведет к трансформации участника, и чем больше какое-то одно отношение связано с другими, тем в большей степени его изменение затронет все остальные. Вал превращений никогда не остановится лишь на повторении исходного изменения, но будет реактивным — изменение каждого аспекта коммуникации будет одновременно его самоорганизацией. В обыденности все эти повторения и различия строят практики и мышление как образ жизни.

Следующее различие — это локальность и общность процессов сообщества. Локальность суть границы участника, и если он не участвует в том или ином процессе, то и не предпринимает никаких действий по этому поводу. Общность означает, что процесс включает в себя контакты множества участников и выходит за пределы возможностей каждого из них в отдельности. Одни и те же процессы по-разному влияют на разных людей и на их социальные позиции. И степень влияния на общие процессы своими локальными действиями у индивидов и сообществ различна, что нередко закрепляется институционально.

Развертывание каких-либо общих процессов взаимодействия всегда преломляется через отношения локальных сообществ. Отношения оказываются экстериорны, то есть внешни любым участникам. Экстериорные процессы выводят события: более общие процессы делают возможной реализацию множества частных событий, не будучи их конкретной причиной. Внешние отношения — повод для создания локальных причинно-следственных связей, которые создают последовательность событий, но не определяют направленность этой последовательности, являющейся частным или побочным эффектом процессов и условий более общего характера, масштаба, пространственной и темпоральной размерности. Таким образом, выявление логики, направленности процессов предполагает не каузальный поиск сущности для каждого отдельного события, а сопоставление последовательности событий разной степени общности и локальности. Фактическая упорядоченность социальной коммуникации делает процессы социальной организации постоянным фактором отношений. Гетерархичное распределение связей позволяет очерчивать локусы взаимодействий не по отдельно взятому содержанию, а по процессам перекрестной субъективирующей коммуникации. То есть не содержание формирует ситуацию, а ситуация формирует содержание.

С помощью институциализации межличностных и межгрупповых связей сообщество контролирует наиболее общие из необходимых отношений, прежде всего материального существования и правил взаимодействия. Непосредственный контроль является краткосрочным, поскольку речь идет всегда о конкретных действиях отдельных участников. В свою очередь, динамика действий и отношений всех участников в целом задает долгосрочные тенденции, которые включают управляющие институты в качестве немаловажной, но все-таки части. Сообщество необратимо меняется, порождая все новые и новые инверсии отношений и форм власти, и любой институциональный контроль реагирует на изменения в системе отношений, но никогда не в состоянии подчинить себе эти изменения.

Зависимость участников от внешних им отношений, определяющих формы субъектности, указывает на неизбежность присутствия власти в любом типе коммуникации. Власть, как и свобода, носит несамостоятельный характер и является следствием субъективации участников, которые воспроизводят соответствующий тип отношений. Люди выбирают не свободу как таковую, а порядок свободы; они держатся не за власть, а за тот социальный порядок, который эту власть сохраняет. То есть присутствие одних отношений не дает разворачиваться другим, поэтому пока один говорит, другой молчит.

Попытки формализации отношений с помощью отдельных институтов лишь частично охватывают это властное свойство коммуникации, тогда как в целом отношения сообществ посредством индивидов и групп используют весь доступный, хотя и рассеянный набор связей. Поскольку любой участник присутствует в обществе в виде социально определенного субъекта, он всегда старается циклически воспроизводить коммуникацию, соответствующую его позиции среди других участников. В то же время вступление в коммуникацию начинается с изменения участника и его институтов: способность к коммуникации зависит от того, как он меняется, не разрушая себя. Управлять отношениями возможно, лишь управляя собой адекватно этим отношениям. И наоборот, до тех пор, пока участник не будет причастен каким-то отношениям, как правило, он не проявит ни рационального понимания, ни желания действовать.

Процесс различения, который и является коммуникацией, обладает общими свойствами во всех аспектах социальности, хотя содержание этой коммуникации разнородно. Эти свойства относятся не к смыслу содержания процессов, а к тому, как гетерогенные процессы (и их участники) группируются друг с другом (а также как группируются содержания какого-то процесса). Исходный смысл или цель социальной коммуникации не принадлежат ее участникам. Смыслы, которыми они оперируют, всегда локализованы и редуцированы по отношению к процессам взаимодействия. Смысл как понимание причастности событию появляется, когда его граница маркирует различные группировки отношений. Экстериорность границы делает ее одновременно содержанием и различием. Каковы будут формы причастности, таким будет и смысл.

В этом случае обращение к другому (а значит, и к нам) будет звучать не в качестве претензии (мол, мы не делаем того-то и не соблюдаем чего-то), а в качестве заинтересованного вопроса: почему мы делаем именно это, а не что-то иное. Этот вопрос обнажает границы понимания сторон, пределы их возможностей и степень зависимости. Он не перекрывает общения, но выделяет точки соприкосновения и расхождения как общего поля взаимодействия. Благодаря этому мы можем увидеть как условия того, что делают люди, так и условия того, что они не в состоянии сделать. Конфликты при таком рассмотрении отмечают границы рационального понимания и создают ситуации, сводящие вместе наши содержания, определяя их допустимость, степень зависимости и правила, приемлемые сторонами.

Ни один из аспектов социальности не в состоянии контролировать все события и заместить собой остальные аспекты. Однако они, конечно, к этому стремятся в виде собственного воспроизводства во времени и пространстве. Таким образом, любое событие образует ряд убывающих или повторяющихся взаимодействий и появление новых форм, специфичных для конкретных отношений участников, чья реакция вариативна, а не задана заранее. Отсутствие реакции в конкретной системе отношений также должно считаться специфической реакцией. Оно влияет на удержание границ взаимодействия и их форму; появление реакции эту форму изменит. Негативная реакция не должна рассматриваться в качестве истинной характеристики участника, что особенно полезно для сферы политического. Иерархическая упорядоченность сетей отношений делает участников зависимыми от тех процессов, в пределах которых происходит их субъективация. Изменение пространства коммуникации, в котором пребывает участник, всегда влечет за собой его собственное изменение. Поскольку эти изменения множественны, то длительность и форма реакций будет также множественной, с различиями в длительности и содержании. В итоге различия в степени локальности содержаний определят относительно конечную форму.

Множественное воздействие изменений ведет к тому, что социальная система выбирает форму, совместимую для всех типов взаимодействия разом, но с различными следствиями в зависимости от степени влияния и способа коммуникации. С помощью такой операции социальность поддерживает свою множественную идентичность как целое. Комбинаторика существующих форм отношений приводит к выводу, что целостное упорядочение строится не на подавлении и аннигиляции меньших форм большими, а на соположении вместе с ними, так как наиболее общим целым является не какое-то отдельное содержание, идея, представление, а процесс фактического и совместного существования. Изменению всегда подвергается не все пространство коммуникации, а лишь какая-то его часть, но она влечет за собой соразмерную трансформацию системы в целом.

Среди объективных различий, порождаемых самими участниками, необходимо выделить дисперсность и плотность контактов между людьми. Социальная эволюция быстрее разворачивается в локальных системах по сравнению с общими: между двумя индивидами установить контакт гораздо проще, нежели в пространстве рассеянной многочисленной группы. В вертикальной плоскости увеличение охвата и количества отношений приводит к сравнительному снижению скорости процессов: эволюция мирового сообщества течет медленнее, чем эволюция отдельного сообщества. В горизонтальной сети, наоборот, увеличение количества отношений и широты их охвата приводит к повышению скорости их протекания в виде более частых реакций участников: высокая плотность населения неизбежно увеличивает скорость коммуникации, а низкая плотность эту скорость снижает.

Чрезвычайно важный момент — контактность. Эволюция сообщества возможна только при наличии внутренних и внешних, обратимых и необратимых контактов, только тогда возможно сравнение локальных и общих процессов. Сообщество, исключенное из внешних контактов или имеющее редкие внутренние контакты, будет воспроизводить себя, но практически не изменится. Все дилеммы институционального взаимодействия сообществ связаны с этими различиями в скорости процессов и частоте контактов, присущих разным социальным позициям участников.

§2. Полиморфная порочность

Таков ваш вкус и времена таковы, каковы они есть.

Т. Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы.

Люди существуют в виде индивидных и коллективных тел. Оказавшись членом какого-либо коллектива, индивид разделяет характерную для группы форму коммуникации, а постоянство группы придает коммуникации самоподдерживающийся характер. Не обладая полнотой информации обо всех происходящих событиях и их значимости по отношению к ним лично, индивиды не тратят время на вычисление наиболее эффективного, полезного, быстрого, дешевого и т. д. способа взаимодействия. Вместо этого индивиды подражают друг другу, взаимно перенимая формы отношений.

Желающий характер бытия конституирует потребность в сообществе. Хотя сознание людей интенционально — направлено на поиск смысла вещей, этот поиск и его направленность не принадлежат ни сознанию, ни смыслу. Интенция не замыкает сознание в круг какого-то «истинного смысла», поскольку она (интенция) — не что иное, как желание, которому сам процесс связи важнее смысла, который он несет. Так создается общение как таковое в самом акте связывания множества отношений. Желание определяет упорство человека в поддержании коммуникации, даже в отсутствие какой-то специальной цели или объекта. Напротив, эти цель и объект образуются в качестве переменных отношений, из которых состоит любой участник:

…желание никогда не отделимо от сложных сборок… никогда не является безотчетной недиффиринцированной энергией, скорее, оно само — результат хорошо разработанного монтажа, некой инженерии высоких взаимодействий.

Формы отношений зависят от конечности участника, и если цели и объекты могут меняться, то процесс соотнесения участника с самим собой во множестве отношений метастабилен — это и есть его желание. Оно не рефлектирует, а конкурирует, так что создание одних объектов сопровождается репрессией других. Таким же образом формируются коллективные тела, так что, пока существуют сообщества, они создают множественные сети отношений, которые дифференцируют и интегрируют сами себя. Благодаря такой связности индивидные и коллективные тела самоорганизуются вне зависимости от того, какие конкретные институции удерживают их вместе. У этого удержания, объединения и разделения коммуникации имеется своя динамика, которую обычно называют словом «жизнь», но которая не столько антропоморфна, сколько социальна.

Таким образом, коллектив получает возможность бесконечно воспроизводить себя, и он это делает, если только в круг его повседневной жизни не вводятся новые практики и образцы. Инновации связаны с индивидами (которые перенимают их друг у друга) в том случае, если они оказываются причастны неким новым, необычным для коллектива процессам и отношениям. Способность группы принять новые практики зависит от преимуществ, которые смогут принять участники, существующих потребностей и опасностей, которые эти практики для коллектива несут. Комбинация данных условий и определит соответствующую реакцию: примет новые отношения коллектив, запретит их или останется равнодушным. Если индивиды образуют самоподдерживающееся сообщество, это повлияет на возможности распространения характерных для коллектива отношений, иначе говоря, на их институциализацию.

Индивиды социализируются в коммуникации и продолжают воспроизводить ее между собой. Индивид знает, что он не всесилен и когда-нибудь умрет. Эта граница разворачивает коммуникацию и она же кладет ей предел, причем не только метафизический, но и вполне обыденный. Что бы ни говорил о себе индивид, он всегда различает содержание коммуникации и свое отношение к ней: любая коммуникация всегда есть сравнение существующей границы отношений с новым содержанием.

Все, что делает индивид, сказывается на сообществе, и наоборот, но ни группы, ни индивиды этого не замечают, особенно если их принадлежность чисто статистическая. Поэтому все, что делает индивид, и все, что он представляет, с необходимостью социематично. Степень влияния отдельного индивида или группы зависит от социальных процессов, которым они постоянно причастны. Сеть коммуникации и формы включения в нее участников определяют спектр их интересов и возможностей. Участникам необходимо поддерживать свое индивидное и групповое существование, которое они отождествляют с множеством разнородных событий, поэтому они воспроизводят свои отношения в виде социем. С их помощью индивиды и группы включают других людей в отношения с собой и с инициировавшими их сообществами. Загадка коммуникации заключается в понимании людьми друг друга, хотя никто из них не способен пережить реальность за другого. Индивиды, если можно так выразиться, существуют параллельно друг другу, замыкая осмысление событий вокруг самих себя, тогда как в реальности значения и события множественны. Траектории отношений пересекаются, но для каждого из участников выстраивают разные последовательности событий.

Конструирование отношений проводится с помощью целенаправленно или беспорядочно образуемых сообществ. Если инструменты и содержания такой коммуникации достаточно разнообразны, то формы отношений индивида и сообщества весьма ограничены. Сообщество — основной способ существования человека и участник коммуникации. Индивид нечасто вспоминает, что принадлежит какой-то группе, если принадлежность статистическая, как, например, у водителя, носителя одежды и политических предпочтений. Такие общности, как правило, не формализуют свои отношения внутри группы и вне ее, в связи с чем они существуют за счет образа жизни индивидов, которые таким способом цепляются за общий процесс коммуникации. Как единый коллектив эта группа обнаруживает общие свойства и реакции, но является несамостоятельной, и все изменения происходят на уровне индивидов. Групповой характер реакции обусловлен типичностью образа жизни и идентификаций, а потому, зная о привычках одного индивида, можно немало рассказать о привычках многих. Воздействие на такие группы с помощью формализованных институтов и разнообразных способов коммуникации, как показывают PR и маркетинг, может быть вполне эффективным.

Формализация — управление, или организация определенных процессов во времени. Работу по оформлению отношений выполняют институты, от традиций до организаций. При этом институт существует только за счет реализации отношений людьми, и с изменением этих отношений он также подвергается деформации. И если индивид не устанавливает отношений с группой напрямую (они реализуются через связи с индивидами), то институт действует одновременно на индивидном и групповом уровнях, организуя их в качестве неких целых и частей. Совмещение группового и индивидного уровней отношений в виде заданных повторяющихся действий позволяет управлять сообществом, но пересечение частных и общих связей в пользу отдельных индивидов и групп в такой конструкции неизбежно. Благодаря таким пересечениям происходит деформация функциональной работы любого института, и эти нарушения могут показать характер связей исследуемых сообществ.

Институциональное управление сообществом может быть двояким: управление настоящим и управление будущим. Управление настоящим затрагивает текущий момент, как у членов социальных сетей, друзей, коллег, соседей и т. д. Ситуация в группе поддерживает формальное равенство участников. Иной является стратегия управления будущим, которая для поддержания существования человеческих сообществ требует контроля групповых операций и практик с помощью формальной иерархии. Такой подход отличает партию от толпы, а бюрократию от веча. Структура управления — следствие многочисленности и плотности групп, регулярное взаимодействие которых нуждается в координации действий и порождает иерархию и неравенство. Чем больше постоянных контактов, тем скорее вырастают формализованные институты.

То, в какой последовательности эти контакты осуществляются, придает институтам тот или иной вид. Действия общества становятся проективными, а социальная структура неравной. Поскольку те, кто непосредственно реализуют действия института, оказываются причастны одновременно индивидному и групповому уровням сообщества, они с неизбежностью реализуют властные отношения для поддержания присутствия своих индивидных и коллективных тел на вершине социальной иерархии. Вот он, социальный капитал, и его появление обусловлено не только личными связями индивидов, но и движением общества как целого, для нас выступающим объективно.

Эти два типа управления не стоят в линейной зависимости друг от друга. Разрастание сложности и институциональное закрепление какого-то типа определяется устойчивостью отношений и групп, их осуществляющих. Форма самоорганизации сообщества во времени является реакцией на плотность и многочисленность контактов, подтверждение чему можно найти на материале социальной эволюции. Например, небольшие сообщества первобытных собирателей были по своему устройству симметричными, управление группой затрагивало только текущий момент. Формализация управления действиями группы имела другой стороной природные циклы в виде заданной смены условий обитания. Относительно природы сообщество оставалось неподвижным во времени. Индивидуальная сложность коммуникации была, безусловно, высокой, но коллективная — низкой.

В случае иерархизированного общества наоборот: индивидуальная сложность низкая, а коллективная — высокая, так как она заранее учитывает присутствие иерархии и подчинение ей. Таким стало сообщество земледельцев: неравным, с иерархизированными институциями, чьи действия ориентированы не на следование природным циклам, а на их предупреждение и воспроизводство. Более того, такую же социальную структуру приобрели некоторые сообщества собирателей, бывшие многочисленными, с достаточной плотностью населения и постоянными контактами. Условием их институциональной трансформации были частота и постоянство контактов.

Отношения между индивидами и группами носят перманентный характер: участники принимают конфигурацию типичных связей сообщества в том виде, с каким сталкиваются в реальном времени. Ретроспективно мы приписываем людям какие-то свойства, секреты мышления, сущность души или цивилизации, которые «заставляют» нас поступать так, как мы поступаем. Но в повседневности «связь времен» осуществляется без нашего ведома. То есть для участников отношения всегда находятся в актуальном настоящем (что заставляет их повторяться), хотя в действительности ризома, вследствие активности участников, динамична и развертывается во времени неравномерно. Для участников актуальны отношения, а для отношений актуальны реакции участников. Прошлого наши связи «не помнят», будущего не знают, есть то, что есть сейчас. Непрерывность типичных отношений — вот что держит сообщество; а какие в нем будут тела и на каком языке они будут мыслить — важно только для этих тел. Взаимная политика сведения и совмещения коммуницирующих тел через собственное повторение принимает постоянную форму и получает название «традиции», отношение к которой становится ценностным независимо от обстоятельств.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.