электронная
72
печатная A5
500
18+
Санклиты

Бесплатный фрагмент - Санклиты

Книга I

Объем:
400 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-1980-8
электронная
от 72
печатная A5
от 500

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Горану и Саяне с нежной любовью


Там, где начинается любовь,

кончаются Свет и Тьма.

С. Лукьяненко «Ночной дозор»

Начало

…Крик. Боль. Холод. Голод. Это мои первые воспоминания. Я родилась пятой девочкой. Кроме четырех сестер у меня были еще трое старших братьев и позже появились трое младших. Семья по местным меркам не считалась бедной, поэтому у меня был шанс выжить — в то время новорожденных девочек часто просто оставляли умирать, потому что важным считалось сначала накормить мальчиков.

Жизнь была сложной, но незамысловатой. Небольшая деревенька, рыбалка, стада коз, огород, готовка, прядение. Вставали с рассветом, ложились далеко за полночь. На мне были младшие и почти все домашнее хозяйство. Старшие сестры повыскакивали замуж, думая, что жизнь улучшится. Но она никогда не бывает легкой, потому что ее суть — страдание.

Иногда мне кажется, что боль родилась на свет вместе со мной. Мы неразлучны, как сиамские близнецы. Я научилась любить ее, потому что у меня была лишь она. Отец на дочек не обращал ровным счетом никакого внимания. Для него мы были лишними ртами. Даже для того, чтобы избавиться от нас, если посчастливится, ему нужно было давать приданое — и тут одни убытки. Матери тоже было не до нас — вечно беременная рано постаревшая женщина с потухшим взглядом и огромными из-за постоянной тяжелой работы руками лишь покрикивала на нас, раздавая указания, да жалила длинным прутом по ногам — если мы, по ее мнению, исполняли их недостаточно споро.

Едва я научилась ходить, как меня стали посылать со старшими сестрами собирать засохшее дерьмо для растопки очага и искать все, что можно съесть. Когда чуть подросла, стала нянькой младших и возненавидела их до глубины души. Они плачут — по лбу получаю я. Голодные — опять тумаки мне, потому что не удержалась и съела их еду. Понимая, что или полоумной стану, или утоплю младших братьев в бадье с водой для коз — а тогда отец забьет до смерти, я решила стать пастухом.

Сказать было проще, чем сделать. Коз пасли только мальчики. И чуть позже стало понятно, почему. Я вертелась рядом, когда отец обучал братьев. Всегда вызывалась отнести им обед, когда они пасли в горах, чтобы иметь возможность послушать и посмотреть. В конце концов, скоро я уже могла пересчитать всех коз в стаде, направить их в нужную сторону, успокоить, выбрать место с безопасной сочной травой, вовремя увидеть в кустах хищников. Все собаки, каждая из которых была на вес золота, слушались меня.

Когда, гордая собой, шла к отцу, мне казалось, я знаю все. Оказалось, глупая девчонка не знала самого важного — где ее место. Никому не интересны твои умения, всем плевать, высовываешься — получаешь по лбу. Размазывая кровавые сопли, пришлось вернуться домой и получить в довесок тумаков от матери, которая отлично понимала, что за непослушание дочери вечером от отца влетит и ей. В наказание лишенная ужина, ночью, под бурчание пустого живота, я не плакала, а думала. Следующие несколько месяцев мне пришлось изображать раскаяние и смирение. А потом можно было начать действовать.

Сначала у старшего брата пес-вожак упал со скалы, переломав лапы. За это отец под истошный вой матери сломал ноги ему самому. Через неделю средний «забыл» закрыть ворота загона на ночь, и стадо разбрелось в разные стороны. Младший не уследил за козлятами, их всех прирезал волк.

Утром, когда я, дрожа от холода, разжигала очаг, отец подошел ко мне. Сердце ухнуло в заледеневшие пятки. Или он все понял и сейчас будет убивать, или…

— Одевайся и иди за мной. — хмуро бросил он, не глядя в мое лицо.

Дрожащими руками я натянула пестрящее заплатами платье, что было ношено тремя старшими сестрами, накинула сверху черную теплую шаль, которую вязала урывками, воруя время у сна, из остатков козьего пуха, и вышла во двор.

— Замотай ноги и примерь. — отец сунул в мои дрожащие руки сапоги младшего брата и добротные лоскуты на портянки. — Впору?

— Да.

— Пойдешь с отарой.

— Пойду! — радостно выпалила я, запоздало понимая, что это не было вопросом.

— Вот дура-девка! — он сплюнул, качая головой. — Сегодня вместе пойдем, пригляжу. Покажешь себя хорошо — одна ходить будешь. Чего стоишь? Сумки бери и за мной ступай. Кнуты не забудь.

Вскоре я пасла стадо одна. У меня все получалось. За лето я не потеряла даже козленка. Таким не мог похвастаться сам отец. Жизнь казалась прекрасной — ни изматывающего каждодневного труда, рвущего жилы, ни вечно ревущих младших с мокрыми вонючими задами, ни чада очага, ни шрамов от прута матери, которой никогда не угодишь. Лишь бескрайняя ширь небес, свежий воздух и зеленое покрывало из травы под ногами. Вольному — воля!

Братья с трудом приняли такое унижение, поймали и побили меня. Но когда они попытались сделать это второй раз, я спустила на них собак. Увидев их покусанными, отец крякнул с досады, но ничего не сказал.

И кто бы знал, что именно то, чего я добилась, станет причиной моего горя.

Сначала я почувствовала на себе его взгляд. Обернулась и замерла, глядя, как он идет ко мне — высокий, темноволосый красавец. Таких мне никогда видеть не приходилось. Все местные мужчины начинали стареть, как только вылезали из пеленок. Тяжелый труд горбил их спины и вытягивал руки до колен, морской ветер вырезал морщины на задубевших коричневых лицах. А этот, статный, широкоплечий и длинноногий был совсем другим. Чистое лицо, по-мужски вылепленное, но не грубое. Улыбка на розовых губах. А глаза! Большие, сияющие силой, непонятного цвета — никогда таких не видела!

Он попросил напиться. Я подала кожаный бурдюк с водой, не в силах оторвать от него взгляд. Мужчина опустошил его в два больших глотка, потом отбросил в сторону и обнял меня. От его поцелуя закружилась голова, подкосились ноги. И вот я уже на траве, а его рука под платьем, ползет вверх по ноге.

— Не надо! — я попыталась вывернуться, но его пальцы начали меня гладить там, где я часто гладила себя сама. Я застонала в голос. Но удовольствие кончилось, когда он навалился на меня сверху, коленом раздвинув ноги. Моих возражений он не слушал.

Именно поэтому коз обычно пасли мальчики.

После всего он пошел со мной к отцу. По дороге я мечтала о том, что отец и братья убьют чужака, мысленно проживала момент, когда смогу плюнуть в его глаза, из которых уходит жизнь. Мать, увидев красное пятно на моем подоле, запричитала. Незнакомец кинул к ее ногам тяжелый кошель. Отец подобрал его, потянул тесемку, заглянул внутрь и охнул. Он впервые держал в руках золото и драгоценные камни. Мужчина отвел его в сторону. Говорил он, отец лишь слушал, опустив глаза, и послушно кивал.

Меня продали тому, кто взял меня силой. И после свадьбы он сможет это делать в любое время, как только захочет. Потому что теперь я его собственность.

Я умоляла отца и мать не отдавать меня, валялась у них в ногах, угрожала, обещала все, что смогла придумать, но они лишь молча смотрели, как меня обряжают в свадебное платье — настолько роскошное, что в нашей скромной лачуге оно выглядело нелепо. Сестры завидовали мне. Старшие, уже такие же старые на вид, как и наша мать, поджав губы, подавали украшения из сундука с богатой отделкой и сверлили меня завистливыми взглядами. Соседская мелкотня заглядывала в маленькие оконца, и громким шепотом пересказывала остальным, что видит.

Среди подарков будущего мужа было зеркало из серебра — небывалая диковина для наших краев. Когда меня полностью обрядили в алое, как закат, платье с фиолетовым плащом поверх, мать подвела к нему. Отражение двоилось и искривлялось. Виной тому были слезы в моих глазах. Но когда влага заскользила по горящим щекам, я увидела прекрасную незнакомку. Она была юной, потрясающе красивой и… Сильной.

Уходя из отчего дома, я прокляла их всех — отца и мать, братьев и сестер. Но им не было до меня дела — для них я уже осталась в прошлом. Незнакомец увез меня очень далеко. Впервые я плыла на корабле, видела бескрайний океан. Глаза жадно впитывали все, что видели. Но солнце спускалось за горизонт, тело начинало дрожать. Каждую ночь муж пользовался своими супружескими правами, не слушая мои мольбы и не обращая внимания на сопротивление.

Он привез меня на большой остров с красивым домом. В первую же ночь, дождавшись, когда мужчина уснул, я принесла с кухни нож и воткнула в его грудь — столько раз, сколько успела, прежде чем полетела на пол от удара в лицо. Было все равно, что будет потом, лишь бы мой мучитель отдал Богу душу. Но ирония судьбы проявилась в том, что Богу его душа не пригодилась. Он долго лежал на залитой кровью постели, хрипя, а потом встал и, шатаясь, вышел из дома в ночь. Не в силах подняться, я поползла за ним следом.

Мужчина сдернул искромсанную ножом, пропитанную кровью рубаху, отбросил ее в сторону и медленно вошел в озеро. Когда он вышел из воды, в свете полной луны мне была прекрасно видна его грудь — чистая кожа, ни малейшего шрама.

Так я узнала, что мой муж — не человек.

Я не могла убить его — кем бы он ни был. Поэтому зашла с другого конца.

Веревка была крепкой, притолока высокой. Петля на шее затянута крепко. Скоро все закончится. Шаг вниз. Вкус крови во рту. Холод. Боль. Я в его руках. Он плачет, качая меня, как дитя. Даже умереть мне нельзя.

Постепенно все стало налаживаться. Теперь муж ласкал меня, пробуждая огонь в моем теле, о котором я и не подозревала. Старался быть нежным. И хоть он совсем не умел выражать свои чувства и чаще всего молчал, я чувствовала, что дорога ему. Это сбивало с толку. Что делать, как жить — представления не имела ровным счетом никакого.

А потом случилось это.

Я осознала ее внутри себя, только когда она начала шевелиться. Ему не говорила, но однажды ночью, когда он гладил мое тело, его рука замерла на животе. Откинув одеяло, муж зажег светильник и долго молча смотрел на раздавшуюся в стороны талию. Потом укутал меня одеялом, погасил лампадку и лег рядом, осторожно накрыв мой живот рукой.

Роды я приняла у себя сама — днем, когда мужа дома не было. Столько раз видела, как корчится мать, производя на свет очередной комок орущей красной плоти, да и козам помогала разрешиться от бремени — ничего сложного, все то же самое. Было очень больно, но все прошло хорошо. Всего несколько часов спустя с первых схваток малышка уже лежала у меня на руках. Маленькая куколка с белоснежной кожей, она вовсе не была похожа на шмат мяса, как мои младшие братья. Зеленые глаза сверкали, как огромные изумруды, что хранились у мужа в сундуке. Пухлый ротик чмокал, ища грудь. Пальчики, такие тонкие, почти прозрачные — видно было каждую жилку, крепко сжали прядь моих волос.

Потрясенно глядя на нее, я поняла, что это моя дочь. Любовь захлестнула меня с такой силой, что слезы хлынули из глаз. Все, что было до этого, подернулось мутной пленкой. Оно не имело никакого значения. У меня на руках лежал краеугольный камень моей новой жизни, мой смысл, мой светоч во тьме. Моя девочка.

Я крепко прижала ее к себе. У нее будет совсем другая жизнь! Не допущу, чтобы она плакала от голода, потому что у нее отняли кусок хлеба! Никому не позволю ударить! Она вырастет в любви и заботе! Сама выберет себе мужа и будет любима им! С ней никогда не случится такого, как со мной!

Я очнулась лишь вечером, когда хлопнула дверь и муж вошел в дом. Сначала он молча смотрел на нас, потом подошел ближе и одним пальцем раскидал в стороны покрывало, чтобы увидеть тельце ребенка.

— Да, девочка! — я с вызовом посмотрела на него.

— Дай.

— Нет! — руки сами по себе крепко прижали малышку к набухшей груди, переполненной молоком.

— Дай.

— Нет!

— Задушишь ведь! — мужчина силой вырвал у меня драгоценный сверток, полыхнув глазами.

— Отдай! — слезы вновь полились по щекам, ужас наполнил сердце. — Не убивай ее, умоляю! Я рожу тебе сына, обещаю! Следующим будет сын! — рыдания перехватили горло.

— Тихо. — он сел на кровать рядом со мной, не отводя глаз с личика нашей дочери. — Лилиана спит.

Впервые я видела улыбку на его лице. И такую всепоглощающую нежность.

Как и обещала, я родила ему сына, Якоба. Его он тоже любил, но первенец, Лилиана, занимала особое место и в его сердце, и в моем. Частенько мне даже приходилось ревновать ее к мужу. Девочка тянулась к нему, словно цветочек к солнышку, смотрела с таким обожанием, каким никогда не удостаивала меня. Смышленая малышка сияла неземным светом, ее красота расцветала с каждым днем. Мы были безоблачно счастливы, жили в маленьком раю. Но потом пришло время расплаты — потому что мстительный Бог никому не позволит творить рай на земле.

В тот день к нам в дом пришел мужчина. Тоже высокий и очень красивый, сильный. Муж вышел с ним на улицу, а когда вернулся домой, был бледнее молока. Лилиана привычно обняла его. Он крепко сжал ее руками, по лицу заструились слезы. Но сколько я ни молила, мне он ничего не сказал.

На следующий день я проследила за ним. И узнала всю правду. Мой муж — Отступник. Ангел Смерти, не устоявший перед искушениями человеческой жизни. Предавший Бога. Наши дети — мерзость в глазах Всевышнего отца. Наши прекрасные, красивые, умные, не совершившие ничего дурного дети должны были быть убиты кинжалом, что дал Господь, во искупление грехов мужа.

Я не могла этого допустить. Не бывать тому! Любой ценой. Пусть умрут другие дети, лишь бы не мои. Любая мать меня поймет.

Я выкупила их у родителей за кошель золотых монет, сказав, что беру в услужение. Темноволосая высокая девочка и голубоглазый мальчуган. Очень похожие на моих Лилиану и Якоба. Пока вела детей на гору, сердце выгорело дотла от боли. Но выбора мне не оставили.

Первым я убила мальчика. Девочка слишком уж напоминала мне дочь. Когда кинжал взмыл вверх, чтобы все же пронзить ее сердце, мою руку перехватил муж. В его глазах плескался ужас из-за содеянного мной. Плача, он говорил, что Господь накажет меня за попытку обмана, что заплатить придется жизнью. Мне было наплевать. Я убежала от него, схватила детей и увела в пещеры. Может, хоть там его мстительный жестокий Бог нас не найдет.

Всю ночь бушевала страшная гроза, не припомню такой. Мы плакали от страха, обнимая друг друга. К утру непогода стихла, меня сморил сон. Когда я проснулась, муж стоял надо мной, держа Лилиану за руку. Она дождалась, когда я усну, и привела его. Девчонка всегда любила отца сильнее, а меня и не замечала. Ведь она — дочь Ангела, а я — лишь простая смертная, утроба, что выносила ее, мой срок короток, а у них с отцом и братом впереди вечность.

— Со мной делай, что хочешь. — я поднялась на ноги. — Но пощади детей, умоляю!

Муж обнял меня. Крепко, как никогда раньше. И, прежде чем я поняла, что мужчина хочет сделать, он воткнул в мое сердце кинжал.

Но на этом мои мучения не закончились. Наоборот, только начались. Оказалось, муж переплавил тот клинок, которым должен был убить наших детей, добавил в него свое сердце и кость от ребра. Пронзив им мое сердце, он сделал меня исчадием ада — бессмертной убийцей. Теперь, чтобы жить, мне нужно было отнимать души у людей.

Сначала я решила, что никогда не буду этого делать. На тот момент для меня самым важным было то, что Лилиана и Якоб живы. Убитого мной мальчика Бог вернул к жизни, даровав его роду право убивать санклитов. Девочка же получила право вести хроники.

Санклитами отныне называли моих детей. Господь внял мольбам Ангела Смерти, согласился пощадить их, но проклял — чтобы жить, они должны были отнимать жизнь у людей. Как и все их потомки. Эта участь страшнее смерти — я поняла это, когда меня обуял Голод. Моя жизнь кончилась, когда кинжал вошел в сердце. Теперь нужна была чужая. Сопротивляться мне удалось недолго — когда боль стала непереносимой, я, дрожащая от мучений, впервые взяла жизнь у человека, которого привел муж.

После этого я спала несколько дней. И лучше бы не просыпалась. Боль от того, что я сделала, была ничуть не меньше, чем от Голода. Жертва стояла рядом со мной, глядя с молчаливым укором. Следом за ним змеилась длинная череда потомков, которые никогда уже не увидят этот свет — из-за меня. Всех их видела только я. Но что это меняло? Ни детям, ни мужу не было до этого дела. Их жизнь продолжалась. Моя же остановилась.

Лилиана приняла проклятие спокойно — посчитав право отнимать жизнь у смертных дарованным Господом. Якоб рос другим, он нашел свой путь. Но оба не понимали моей печали. Как и муж, которого я ненавидела с каждым днем все сильнее. Он был повинен во всем! Его отступничество стало причиной моих бед! Оставаться с ним рядом было мучением. И я ушла. Мужчина догнал меня, умолял вернуться, но я даже смотреть на него не могла. Боль в груди — яростная, безжалостная, терзающая тело и днем и ночью, рядом с ним становилась и вовсе непереносимой, заставляя с воем расцарапывать грудь до крови.

Скитаясь по свету в поисках смерти, я повстречала еще одного Ангела — Сэмуэля. Он поведал о том, что умереть я могу лишь от того кинжала, который сделал меня тем, кто я есть. Ирония, да? Мне пришлось вернуться. Притворившись, что вернулась насовсем, я нашла злополучный кинжал и сбежала. Проходили дни, но мне никак не удавалось решиться сделать то, чего недавно я жаждала более всего на свете. Мир был таким красивым! Мне так хотелось жить! Совсем сбитая с толку, я поняла, что нужно делать, когда муж нашел меня. Понимание пришло в тот момент, когда наши взгляды встретились.

В боли был повинен не кинжал, а ненависть, что бушевала во мне — из-за всего, что мужчина со мной сделал. Справиться с ней можно было, лишь уничтожив причину — Ангела Смерти. Моего мужа, который навсегда останется для меня незнакомцем, который сгубил мою жизнь. Меня называют его карой Господа. Но это он был моей карой! Скажите, за какие грехи?..

Он прочитал все это в моих глазах и принял приговор. Молча стянул рубаху, подошел и опустился на колени, широко разведя руки в стороны.

Простить. Говорят, все можно простить. Я не смогла.

Рука не дрогнула. Кинжал вошел точно в сердце. Счастье затопило меня. Я уложила его на землю и не отрывала взгляд, пока его глаза, так и не разгаданного мной оттенка, не помутнели. А потом на меня налетела Лилиана. Она проклинала, била меня, рыдала над отцом. Но изменить ничего не могла. Я предложила ей убить меня, но хитрая девчонка не стала.

— Ты будешь жить, чтобы каждый день быть чужой всем — мне и Якобу, нашим детям, всему этому миру! — сказала дочь, которую я любила больше жизни. — Ты поймешь, что натворила! Пусть на это уйдут тысячелетия, но ты поймешь — никто не полюбит тебя, никому ты не будешь нужна, как воздух — как была нужна ему!

Лилиана ушла, унеся кинжал с собой. Сила дочери наложила на клинок заклятье — лишь с ее разрешения можно было прикоснуться к нему. Она оказалась права. Шли годы. Столетия оставались позади. Число моих жертв росло. Они роем окружали меня, куда бы я ни шла, что бы ни делала. И он всегда смотрел на меня — с тоской и укором в глазах. И я поняла — только ему на всем белом свете я была нужна. Всем остальным — ни капли. И он стал нужен мне. Но вернуть его я уже не могла. Лилиана выслушала мои мольбы и молча указала на дверь. Так что умереть и хоть так быть с ним я тоже не могла. Круг замкнулся. Отныне не было ни шансов, ни вариантов. И я познала настоящий ад.

Часть 1
Дни, меняющие все

Я побегу на край света, побегу на край света.

Я чувствую, что найду свой дом, если попытаюсь

Я побегу на край света, побегу на край света.

Мне так нужно отыскать свой путь домой, домой…

Within Temptation «Край света»

Глава 1
Капля размером с океан

Бывают дни, меняющие все. Они яростно перепахивают жизнь, как бульдозер, безжалостно крушат все на своем пути. Их не предугадаешь. К ним не подготовишься. Эти окаянные дни просто приходят и делают свое дело, как старость, смерть или болезнь. Единственное, что ты можешь — приспособиться к существованию на останках привычного мира, среди праха разорванных надежд и обломков разбитых мечтаний, смирившись с тем, что как раньше, уже не будет. Никогда.

Этот день был как раз таким. Но утром я еще не знала об этом. Да и время прислушаться к предчувствиям при всем желании не смогла бы найти. Как координатор проектов в фонде «Благо дарю» я всегда нужна всем и сразу. Стоит прийти на работу и сесть в любимое кресло перед ноутбуком, решив разобрать, наконец-то, завал в почте, как кто-нибудь обязательно нагрянет и озадачит очередным невыполнимым заданием. Но на кону стоит жизнь маленького больного человечка, счет идет даже не на дни, а на часы, поэтому все откладывается в сторону и включается режим «покой нам только снится».

Сегодня я привычно затаилась за компьютером, с опаской поглядывая на дверь, перелопатила гору писем, даже отправила бухгалтерии отчеты, которые они требовали несколько месяцев, угрожая сжечь меня на костре, но никто так и не побеспокоил. Ни одна из девчонок не заглянула в кабинет поздороваться или излить душу — работа морально очень тяжелая, приходится быть друг другу психоаналитиками. Никто не пришел поделиться шоколадкой или свежей сплетней, попросить пакетик чая, похвастаться новым маникюром, поплакаться, что мужики — козлы. Так не бывает! Что происходит?

Я попыталась сосредоточиться, напоминая себе, что подобные чудеса случаются крайне редко или вообще никогда, надо пользоваться. Может, в этот непонятный день у меня даже будет возможность зайти в соцсети и просто полистать ленту, ведь так делают нормальные люди?

Прошла пара часов тишины и плодотворной работы. В душу начали закрадываться сомнения. Мозг, не загруженный срочными делами по самое не балуйся, принялся изобретать страшилки.

Вдруг все покинули здание из-за пожара, а я тут сижу и не знаю ничего? Хотя сирены не было. Или начался зомби-апокалипсис, по коридорам уже бродят кровожадные монстры, а мир стремительно гибнет? Наверное, надо поменьше сериалов на ночь смотреть. Или в системе пространство-время слетели настройки, и в результате сбоя планетарного масштаба я оказалась одна на Земле? Заманчиво, но нет, не надо мне такого счастья.

Так, на самом деле, что случилось-то? Я не выдержала и вышла из кабинета. Запаха гари нет, зомби отсутствуют, сотрудники фонда, правда, тоже. Куда вы подевались все, чтоб вас? Ну, даже если в офисе пусто, кто-нибудь обязательно обнаружится на кухне, которую у нас по недоразумению именуют комнатой отдыха.

Я вошла в небольшое помещение со стенами, сплошь покрытыми фотками наших выздоровевших подопечных всех возрастов, цвета кожи и национальностей. Мне больше нравится называть его «комнатой силы». А вот и люди! Почти все здесь. Даже Наум Ильич, наш директор, пожизненный Дед Мороз — телосложение подходящее, белая борода и круглое доброе лицо тоже имеются. Детки его любят.

— Что за тусовка? У кого-то день рождения? А меня почему не позвали?

Карина, красавица армяночка, с жалостью посмотрела на меня заплаканными глазами, комкая бумажную салфетку, и тихо прошептала:

— Славик, умер, Саяна.

Наш ангелочек с льняными кудрями и огромными голубыми глазами!.. Все говорили, что мы с ним очень похожи, только у меня волосы под темное золото и глаза совершенно непонятного цвета — дымчатые, с синими крапинками. Я так привязалась к нему за год, при любой возможности приезжала в больницу и сидела с ним, отпуская его измотанную маму, Нину, немного поспать. Знала, что так нельзя, но ничего не могла с собой поделать.

— Славик? Не может быть! Мы недавно скайпились с Ниной, все было хорошо! Его же только что прооперировали! Я собиралась навестить вечером!

— Извини, мы думали, ты знаешь. — Наум Ильич устало потер веки.

Так вот почему никто не заходил в кабинет!

— Как же так? — мне удалось каким-то чудом сползти по стене на диван. — Славик?..

Мой стойкий солдатик! Без слез переносил самые болезненные процедуры и всегда улыбался! Ему было всего четыре года, но более сильного человека я не встречала! Когда огромная сумма на его лечение была почти собрана, не хватало всего четверти, я разбросала посты с призывом о помощи по всем соцсетям и сайтам. Тысячи людей вышли на улицы с его фото. В тот день мы собрали столько, что хватило на лечение еще двух малышей, а мне удалось вновь поверить в людей.

— Нужно ехать к Нине. — прошептала я, поднимаясь. — У нее же в Москве никого.

— Конечно. — Наум Ильич кивнул. — Поеду с тобой.

По дороге в детский онкоцентр мы собрали все пробки, светофоры и аварии, какие только смогли. Ехали молча, не включая радио. Также, ни слова ни говоря, вышли из машины и пошли к разноцветному зданию. Мне вспомнилось, как Славик называл его «Лего». Оно на самом деле было похоже на кое-как «пристыкованные» друг к другу прямоугольнички известного конструктора. Но сейчас здание выглядело печально тусклым, словно я смотрела на него сквозь темные очки. Не знаю, виноваты в этом были падающие из серого столичного неба капли дождя пополам со смогом, или боль из-за смерти Славика.

Внутри кипела жизнь. Врачи, медсестры, волонтеры, мамы с малышами. Это было бы похоже на обычную детскую больницу, если бы не глаза этих ребятишек в масках, прикрывающих половину лица — совершенно взрослые, серьезные и… полные намерения выстоять несмотря ни на что. Не знаю, кто там, наверху, принимает решения, обрекающие этих крох на такое, но иногда так хочется заглянуть в его глаза и спросить, какая же великая цель это все оправдывает?!

Пока я привычно терзалась вопросами, на которые смертным не положено знать ответы, ноги сами по себе принесли меня на нужный этаж. Проходя по коридору, я в который уже раз провела рукой по стене со сказочными героями, и вспомнила, как еще будучи волонтером принимала участие в ее росписи. В силу отсутствия художественных способностей мне разрешили рисовать листики на волшебных деревьях, а позже доверили закрасить желтым тушку Винни Пуха.

Заставив выплыть из воспоминаний, мимо пробежала малышка с пластиковой короной в кудрявых каштановых локонах.

— Эй, а поздороваться, Принцесса? — шутливо возмутилась я. Помню ее — эта егоза дружила со Славиком, они любили вместе рисовать.

— Привет, Саяна! — притормозив, девочка сверкнула белозубой улыбкой. — Здравствуйте, Наум Ильич! — увидев мальчишку, выбежавшего из-за поворота, малышка взвизгнула и вновь пустилась наутек. Жизнь продолжалась. Но не для Нины.

Я издалека увидела ее маленькую фигурку у стенда с творчеством маленьких пациентов, подошла и задохнулась от боли, натолкнувшись на рисунки нашего ангелочка. Яркие, добрые, мудрые. Почти на каждом солнышко и пудель Тотошка — лохматой рыжей зверюге, по которой мальчик очень скучал, пришлось остаться дома, в Ярославле, под присмотром строгой бабушки. Старые рисунки, хорошо их помню, мы вместе их сюда вешали.

А вот эти новые. Я нахмурилась, разглядывая слегка помятые листы с черным человеком в шляпе. Сначала непонятная зловещая фигура без лица маячит вдалеке, ее едва можно разглядеть. Но постепенно она все ближе, и ближе. А на последних рисунках мрачный незнакомец занимает все пространство, вытеснив и солнышко, и пуделя Тотошку.

Неужели Славик предчувствовал? Сердце заныло в объятиях тоски. Он был таким счастливым перед операцией! Безумно обрадовался набору цветных мелков, что я принесла с собой, взахлеб рассказывал, что они с Принцессой решили нарисовать большую–пребольшую картину со Смешариками, которую врач обещал повесить в холле, чтобы все видели. Малыш верил, что все будет хорошо и заражал своим оптимизмом окружающих.

Господи, почему ты забрал его? Зачем отобрал нашего ангелочка с льняными кудряшками? Неужели тебе мало своих ангелов? Зачем ты так?!

Я смахнула слезы, глядя на один из листов, как раз с ангелом — с длинными светлыми волосами, большими голубыми глазами, с огромными желтыми крыльями и в джинсах.

— Это ты, Саяна, он тебя так рисовал. — Нина сняла рисунок со стены и отдала мне. — Возьми на память.

— Спасибо. — я сложила ангела вчетверо, убрала в кошелек и обняла ее.

Женщина молча уткнулась лбом в мое плечо. Сил на слезы у нее уже, видимо, не осталось. Она все выплакала за те несколько лет, пока болел Славик. Ей столько пришлось пережить! Смерть сестры и отца, уход мужа, когда сыну поставили страшный диагноз, продажу всего нехитрого имущества, что имелось в наличии, в том числе, квартиры, переезд в однокомнатную бабушки, увольнение с работы, постоянные болезненные процедуры сына, и рецидивы — один за другим. Хрупкая женщина держалась изо всех сил — потому что верила. Но не получилось. Почему, черт возьми?!

— Простите, — медсестра виновато посмотрела на нас. — Там бумаги…

— Давайте я займусь. — пришлось отстраниться от Нины, которая едва стояла на ногах.

— Нет, — неожиданно вмешался Наум Ильич. — Пусть это сделает она.

— Но…

— Ей это нужно, Саяна, поверь.

Я посмотрела на женщину. Ее глаза приобрели осмысленное выражение. Что ж, может он и прав.

— Все могло быть по-другому, — задумчиво глядя в пустоту, прошептал директор, — если бы… — он осекся, заметив мой взгляд. На лице появилось виноватое выражение.

— Не терзайте себя, — тихо сказала я. — Мы сделали все, что могли.

— Все, что могли. — эхом повторил директор.

Закончив с бумагами, Нина прошла в палату, поправила белье на кровати, где спал малыш, расправляя несуществующие складки, постояла, глядя в окно, походила от стены к стене, словно не знала, куда себя деть. Потом обернулась к нам и посмотрев на меня, взмолилась:

— Саяна, спасибо тебе за все, но пожалуйста, уходи, не рви мою душу, не могу на тебя смотреть, ты мне его напоминаешь безумно! — она захлебнулась слезами.

— Прости, не хотела. — я обняла ее. — Всегда буду его помнить.

— Знаю. — женщина отстранилась, с болью глядя в мои глаза. — Ты так на него похожа! Наум Ильич, спасибо вам обоим за все, но бога ради, увезите Саяну отсюда, пожалуйста!

Я вышла в коридор и, не выдержав, разрыдалась. Наум Ильич помог мне привести себя в порядок, и мы поехали обратно в фонд. В этот раз молчание было еще тягостнее.

— Ты иди, мне прогуляться нужно, подышать, — сказал мужчина, вырулив на стоянку.

Я вышла из машины, обернулась и замерла, глядя на него — в темном плаще, надевающего шляпу. Сердце екнуло.

— Что? — директор недоуменно посмотрел на меня.

— Ничего. — пришлось отвести взгляд.

Похоже, нервы сдают. И воображение разыгралось. Ведь все же просто: Славик видел Наума Ильича несколько раз, вот и нарисовал с него человека в черном и в шляпе. Вот и все.

Я вошла в кабинет и, не зная, куда себя деть, встала у окна, бездумно глядя на серую промозглую столицу с накрапывающим холодным дождиком, который забирается за шиворот, игнорируя зонтик, и размазывает по лицу даже водостойкую косметику.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 500