электронная
Бесплатно
печатная A5
360
18+
Сахалинские каторжанки

Бесплатный фрагмент - Сахалинские каторжанки

Смешные мемуары

Объем:
240 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-2576-2
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 360
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

(Воспоминания о семье и детстве автора. Все имена и фамилии в точности соответствуют реальным людям.)

Главные герои:

Инна Зубкова — девочка

Валентина Николаевна Зубкова (Горыня) — мама

Иван Вавилович Зубков — папа

Вавила Степанович Зубков — дед

Прасковья (Паша) Никаноровна Зубкова — бабушка

Анатолий Каргаполов — мальчик

Нина и Николай Каргаполовы — друзья семьи

Ирина Бурганова — девочка

Илья и Люся Бургановы — друзья семьи

Антонина Марковна Шарапова — учительница начальных классов

Розыя Ахметовна Ли — учительница русского языка и литературы

Место действия: о. Сахалин, посёлок Мгачи 1970-е годы

Короткими миниатюрами рассказывается о детстве в СССР на далёком острове Сахалине.

Пролог

Коренные и не коренные каторжане

— На севера, на севера, на севера! На севера, — сказали доктора. — На севера, где северный народ даже в пургу не пропадёт.

На севера отправилась Москва Брянск, Белоруссия, Литва. На севера: на Дальний на восток, на Сахалин, Курильск, Владивосток, на БАМ, Амур, в Хабаровск.

О, сколько ж нас пропало, пропало навсегда! Там наша даль-земля, она нас понесла и всё несёт, несёт вперёд, вперёд, вперёд!

А впереди пурга и бешеный народ. Ну кто его поймёт? То пляски-свистопляски, то мёрзлая вода, то горы-перегоры, то дружба навсегда!

И горе рекой: хоть купайся или пой про горы-перегоры, про рыбу и про лес, про баню, прорубь, шубу.

Ну вот и чёрт залез в истерзанную душу: «Такие, брат, дела.»

— Зачем же я припёрся на эти севера?

— На севера, на севера, на севера, на севера! — сказали доктора.

Я верю, верю, верю докторам, свой север никому я не отдам!

Пьяный доктор спит на лавке, мёрзлый город не поёт. Не помри сегодня, Клавка, сала шмат Колян несёт.

*

Сахалин — это такое место, куда постоянно кто-то приезжает и уезжает. Наёмники работают месяц, два, полгода, пять лет, десять и уезжают обратно. Поэтому Сахалин их глазами — это перевал база, вечный поезд, караван-сарай. Но есть и такие, кто остаётся тут навсегда. И тогда в их глазах остров постепенно превращается в родину, ту самую, самую-самую, родную и близкую. А о своей прошлой родине забывают навсегда. Вот спросишь их:

— Ты, друг, откуда?

А он и не помнит:

— Дык местный я, свой! Вы чё, ребята?

Но есть ещё и те, кто родился на острове. И их большинство. Вот им то Сахалин не кажется караван-сараем, для них это статичная территория окружённая колючей проволокой, то есть водой. И они точно знают, что тут рождённый, здесь и должен умереть. А те недосахалинцы, которые рискнули покинуть островную зону навсегда, умирают в страшных муках где-то далеко-далеко в Краснодарском крае или того хуже — в Калининграде. Ну такова участь всех предателей, не будем об этом.

Бабушка и мама

Деревня Поконь, близ Клинцы, голодна Брянщина. Кулачий сын поляк Красновский снарядил резву тройку и помчался по ближайшим деревням — подыскивать себе невесту. Нашёл девку сугубо русскую. Родили они Варвару красу, длинну русую косу. А как Варварушка заневестилась, так и жених ей нашёлся — Колька из древнего рода Горыня. Тем самым наши поляки окончательно обрусели и успокоились. Молодые нарожали трёх детей. Одна из них была моя мама Горыня Валентина Николаевна (9.09.1941).

Началась война. Моего деда Николая забрали на фронт. Выдали форму, ружьё, отправили в первый бой и сказали:

— Беги!

Он и побежал. Упал. Наклонился над ним друг Степан:

— Николай, что с тобой, давай подмогу!

Глухой удар в спину Степана и грозный рык:

— Беги, не останавливайся! Без тебя подберут.

Больше Стёпа не увидел Горыню Колю ни живым, ни мёртвым. Обидно. Да. Погиб солдат не сделав ни единого выстрела.

*

Брянский ЖД вокзал — муравейник, народу тьма-тьмущая. На тюках сидит укутанный в старушечьи платки скелетик.

— Мама, — говорит скелетик вяло. — А куда едут все эти люди?

— Туда же куда и мы, детка, на Сахалин.

Худосочная мать скелетика, сжала в руке заветное письмо старшей дочери. Письмо прилетело с Сахалина, в нём Лида Рякина описывала как она, её муж, брат Володя и его жена Вера сытно живут на острове, работают на шахте Мгачи (а Вера портниха в доме быта), носят дорогущие шубы из натурального меха, а весной собирают папоротник в обмен на японские вещи. «Тут как в раю. Оказывается, жизнь есть! Хватай, мать, Вальку и к нам. Вам и квартирку в бараке дадут. Правда, правда!»

Над скелетиком склонился небритый мужик:

— Сколько ей?

— Шестнадцать.

— И куда её везёшь такую?

— В рай! То есть на сытный Сахалин.

Мужик равнодушно ткнул в скилетик пальцем:

— Не довезёшь, сдохнет в дороге, — и неспешно подошёл к кассам.

— Мам, а этот дяденька тоже на остров едет? — промычал скелетик.

Варвара, глотая слёзы, ответила:

— Да, Валентина, да. Куда ж ему ещё ехать? Сейчас все дороги ведут в рай.

*

Скелетик на Сахалине прижился: пошла Валя в школу, картошку с мамкой на сопке сажала, по грибы, по ягоды в лес с подружками бегала, ела кислое варенье (сахар — дефицит). А рыбу даже не ловила: вместе со всеми собирала на берегу идущую на нерест, выброшенную волной корюшку, салакушку, горбушу и кету. В общем, скелетик потихоньку отъедался: наращивал мышцы и жировую прослойку.

А Варвара устроилась на шахту коногоном, но странным таким коногоном: бабы вместо лошадей толкали вагонетки с углём. И мешки с картошкой на сопку и с сопки тоже тягать приходилось самой. И мешки с рыбой до дома. Валька, конечно, помогала, но дочку сильно не обяжешь: девка должна расти здоровой, ей рожать.

— Рай там, где нас нет, — бурчала Варвара, падая от усталости.

— Нет, мамочка, Сахалин — это самый настоящий рай! Никогда в голодный Брянск не вернусь! Слышишь, никогда.

*

Валя выросла девушкой чернявой-пречернявой, большеносой, тонкогубой с маленькими глубоко посаженными глазами — ну самая что ни на есть исконная рассеянка. И по зову предков начала искать: с кем бы разбавить свою чёрную, горючую Горынинскую кровь? И нашла таки мужичишку — Зубкова Ивана мальчишку. Ивашка был рыжий-прерыжий, конопатый-преконопатый, голубоглазый и всё время хихикал, как дурачок. Всё. Законы жанра соблюдены — можно жениться.

— Свадьбе быть!

Варвара выдала свою младшую дочь замуж и уехала с острова навсегда. Старшая дочь с мужем умотали жить в Ростовскую область, в Новошахтинск и позвали мать к себе, туда где есть фрукты и их можно есть. На Сахалине остался сын Володя с женой и детьми. Ну и конечно же, Валя.

*

Валентина Николаевна работала нянечкой в детских яслях. Но однажды ей надоело уставать, и она решила выучиться на какую-нибудь «белоручку». Поступила в Южно-Сахалинский педагогический институт на исторический факультет. Ну и училась себе потихоньку. А потом забеременела мной. Но вот как-то раз экзамены сдавать надумала. И так сильно перенервничала, что родила раньше срока. Институт мать всё-таки закончила, но работать в школу не пошла.

— Эти учителя не успеют дитя родить, как уже сдают двухмесячных младенцев в колыбельную группу, а сами на работу! Заставляют их что ли? — возмущалась мама.

Зато её из нянечек перевели в воспитатели. Потом в старшие воспитатели. А вскоре ясли упразднили в связи с тяжелыми временами, накрывшими всё государство. И баба Валя ушла на пенсию.

Отец

Где-то там, в Сибири, где конкретно — неизвестно, жили кулаки Зубковы. И эка оно обернулось: революция выгнала их аж на Камчатку. Ну там они и продолжили свой род. Началась война 41—45. Вавила Зубков выращивал картошку для фронта, а его супруга Прасковья работала поваром — кормила пахарей и другой честной народ. И было у них три сына: Колька, Сашка и младшенький Иванушка-дурачок (8.06.1937 гр. мой будущий папка). А жили они в селе Ключи, что у подножия вулкана Ключевская сопка (самый высокий активный вулкан в Евразии, 7000 лет).

*

— Пап, а Камчатка — это самое красивое место на земле?

— Да, сынок.

— Пап, а я точно самый баский в семье?

— Баский.

— Пап, а почему Американский хлебушко такой пышный, вкусный, а мамкин липкий и кислый.

— А потому что у неё лисичкин хлеб.

— Как это?

— Мамкин хлеб волшебный, лесной, с травками. Лисичка его печёт и мамке даёт. А тот, что с корабля, так то обычный хлеб. Ну хлеб и хлеб. Пучит от него, да и только.

— Да?

— Вот те и да.

— Пап, а это правда, что на большой земле идёт война с фрицами?

— Правда, сынок.

— А кто такие фрицы?

— Не знаю, но думаю, что это чёрные-пречёрные птицы, кружащие над страной.

— А наш Колька на фронт собрался.

— Да? Беги-ка, Ванечка, до Коляна и скажи, что батя ему ножичек боевой подарит. В дорожку, так сказать.

Покатился Ивашка с горки до хаты, а Вавила поплёлся пруток искать: «Жалко тощу жопу пороть. Но надо!»

*

После войны семья переехала на Сахалин в посёлок Мгачи. Иван Вавилович Зубков окончил школу и пошёл в Александровск-Сахалинский техникум. Хорошо так пошёл: три года ходил пешком по берегу моря 31 км туда и обратно. А чё? Все так ходили. Не напасёшься на вас автобусов, ишь!

А потом Иван устроился электриком на шахте. Мамку на танцульках заприметил. Ну и поженились. Всю жизнь вместе прожили. А хорошо или плохо — пусть сами разбираются.

Детство Инны Ивановны

К 1970 году на о. Сахалин проживало 615700 человек, в Александровск-Сахалинской области — 35000, а в п. Мгачи — 6000.

Пуп земли

В 1970 году мать надумала меня рожать. Нет, обо мне она совсем не думала, она думала о своих институтских экзаменах. И сильно так думала… распереживалась, разнервничалась! Я разнервничалась тоже и решила выскочить из этого ада наружу. Так во Мгачинском роддоме 14 ноября, ближе к полуночи появилась семимесячная девочка весом 1700 грамм.

— Валя, а что это что за синий комочек?

— Это, Ванечка, твоя дочка!

— А это у нас одних комок такой страшный чёрно-синий или они все такие?

— Не знаю, Ванюша, но это не комок, а пуп земли! Ну как ты не видишь?

— А давай-ка этот пуп оставим тут ещё на год-другой, на доращивание, так сказать. Вот станет пупочком, тогда и заберём.

— Вань, там буран что ли за окном?

— Буран, Валя, буран. Метель непролазная!

— Тогда точно надо ехать домой. Заметёт роддом, никто его не откопает. Умрём мы тут с пупочком твоим… Неси живо пальто, чего рот раззявил!

*

Пуп земли рос довольно быстро, к первому году уже догнал своих сверстников. Ну да, а вы пожрите икру ложками с пелёнок, посмотрю я тогда и на вас! Одно было плохо — орал этот комочек с утра и до ночи. До пяти лет орал.

— Ну что ей спокойно то не живётся? — всплёскивала руками мама.

— А я откуда знаю, может, её всё время пучит! — отвечал отец. — На, доча, съешь рыбку.

Пупочек выплёвывал рыбу и снова орал. После долгих совещаний (пять лет орать, это всё-таки срок), решено было отвезти меня к бабке Дусе — поселковой ведьме. Та долго приглядывалась, принюхивалась, наконец спросила:

— Как кличут этого выродка?

— Пуп земли! — ответили родители хором.

— А нормальное имя дать ребёнку не догадались?

— Да вроде и это нормальное, — развели руками родители.

Но баба Дуся была непреклонна! Пришлось выбирать пупочку другое имя.

— Вань, надо девочку назвать модно.

— Ты уже назвала модно, хватит!

— Нет, Вань, тенденция — это важно. Со мной в роддоме ещё три женщины дочек ждали, так все обещались назвать их Инночками. Модно же! Инна — это что-то космическое… иннапланетянка. Или японское, как инь и янь. Вань, у нас Япония рядом, надо соответствовать, вдруг они остров у нас навсегда отберут. Нас с тобой в печь, конечно. Но хоть ребёнок выживет — за свою сойдёт. Вон она какая смуглая и глазки у неё узкие-узкие.

Отец в ответ долго орал про наше могучее, вооружённое до зубов государство, но всё-таки переименовал своего пупочка в непонятную ему Инну. И Инна заткнулась, окунувшись в долгие раздумия о космосе, дзен-буддизме, да долго косилась на раскосые глаза своего оца и его огненно-рыжую шевелюру.

— Непонятный мир, непонятный! — вздыхала она и шлёпала спать.

Спи, пупочек, тебе его никогда не понять!

Русская печка

Вы когда-нибудь лежали на русской печи? А я — да. У нас дома стояла русская печь, мать её регулярно белила, но один бок у печурки оббит алюминием и выкрашен в чёрный цвет. Долгими зимами я всё детство просидела на корточках спиной к этому боку с книжкой в руках. Поэтому все мои свитера были прожжены. Наша печь-кормилица не имела лежанки, а у соседа деда Зубкова лежанка была. Мы, внуки, на ней валялись, играли, копошились. Я частенько спала там в младенчестве. Моя мамка, бывало, припрётся по хрустящему снежку к родителям мужа с лялькой на руках и говорит бабушке Паше:

— Мам, можно малая у тебя сегодня поспит? Двенадцать градусов в хате, ну совсем житья нет! А на вашей печи она так сладко супонит.

— Ничего не знаю, у нас тоже не больше десяти градусов, а печка занята, там котяра дрыхнет.

— Так сгони кота.

— Ты шо, хочешь, шоб мой кот околел?

— Значит тебе плевать: будет жить твоя родная внучка или умрёт от холода?

— Таки и родная? — бабка открывает конверт, долго с сомнением вглядывается в крохотное личико и не найдя на нём своего огромного носа картошкой, разворачивает мою мать в обратную сторону.

Но моя мамка к таким концертам привыкла! Она отпихивает свекровь, укладывает меня рядом с котом и уходит. А отец потом дивится:

— И как у тебя получается раскрутить старушку с дитём посидеть?

— Никак, кот Васька за нашей Иннкой присмотрит.

— Да ну?

— Не сомневайся! И сказку на ночь расскажет… Идём, Ванюша, спать.

Как отец меня в сугробе утопил

Зимняя дорога, вот мой дом родной, даже у порога снег стоит стеной. Чистит батя тропку, мать печёт пирог, а дочуля топает прямо за порог.

— Ты куда раздетая? «Выйду погулять.»

— Дочек неодетых отец отправит вспять!

Ведут меня одеться в шубу и вперёд:

«Тятенька, приветик!» — снег мы тянем в рот.

— Что мне с ней тут делать, сугробища стеной?

— Мне и дела нету! — мать спешит домой.

Маленькую Инночку садят на сугроб:

— Будь хорошей девочкой, а я пророю ход!

Сидеть в сугробах, знаете, не очень то легко, вокруг всё расплывается, я иду на дно: молча иду, мне нравится, вокруг всё расплывается. Оглянулся отец:

— Нет здесь дони, где юнец?

Вот и откапывай дочь руками, а потом рассказывай маме, какой ты всё-таки дурак. Она скажет:

— Родом так!

И всю родню друг другу припомнят, пока дочка стол ни уронит, большой такой стол, журнальный, чуть было ни поминальный по кошке нашей Марыське. А за окном близко, близко зима неспешно гуляла и звала, звала, и звала.

«Пойдем погуляем, мама!»

— Нет, дочь, раз ты Иванна, то тебе и гулять с отцом. Вань, одевай её!

Бани

На выезде из посёлка стоит общественная баня, в которой были женские и мужские дни. Холл: касса, ларёк с очень вкусными советскими соками, вход в парикмахерскую, вход в раздевалку. В раздевалке деревянные кабинки без ключей, крашеные лавки и досчатые решётки под ногами. Все раздеваются догола и прут в помывочную, там же находится и парилка. Никаких простыней. Ещё чего! Помывочная ужасна: облупленный кафель, жестяные тазы, дребезжащие краны. Мрачно, как в тюрьме. В парной повеселее: там всё деревянное, и тётеньки хлещут друг друга вениками. Особенно красивы мгачинки к осени: загорелые как негритянки, и белые в местах, где был купальник. Смешно! Тётенькам нисколько не зазорно брать с собой мальчиков лет до шести. Мыться принято раз в неделю. Иногда я и мамка бегали ополоснуться через дорогу на электростанцию. Там помывочная выглядела ещё хуже. А шахтёры принимали душ в шахтовом комбинате.

Ну, раз детей с собой брать не зазорно, как-то взял меня (трёхлетнюю) папка с собой в баню. Назад привёл обиженный, кинул матери и сказал:

— Ты вот «это» мне больше с собой не давай!

— Вань, а шо так?

— А вот у «этого» и спроси.

«Это», конечно, молчало. Но в ходе допроса самого Ивана Вавиловича пыточно-подручными средствами моей матери, выяснилось, что в бане «это» выпучило полный ужаса взгляд на причинные места мужиков, и не сводило его до самого конца мытья. И тут Валентина поняла свою ошибку: она ж уже приучила «это» к женской бане, и «это» точно знало как должен выглядеть человек вообще и в принципе.

Бабка шла, шла, шла

Вот оно море, рукой подать. Эти три толстые тётеньки (моя мама и её подружки) живут у Татарского пролива, но о ужас, они не могут плавать. Больно на них смотреть, зайдут по пояс в воду, возьмутся за руки и твердят:

— Бабка шла, шла, шла, пирожок нашла, села, поела, опять пошла!

На словах «села, поела» они присаживаются в воду и быстро встают. И так три раза. Всё, покупались, идут на берег водку кушать и хорошенько закусывать. У них это называется — загорать. А их мужья (три поджарых, сильных парня) берут своих чад на руки и учат плавать. Ну или на надувной матрас положат рядом с собой и плывут. Мой батя как-то раз умудрился взять с собой в плаванье сразу трёх трёхлетних детей: меня, Ирку Бурганову и Толика Каргаполова. И всех троих утопить. Ну скользкие мы, соскальзываем всё время. Я тону, а вода вокруг зелёная-зелёная, красивая-красивая! Толик рядом тонет. Ирку не вижу. Отец, видимо, позвал на помощь дядю Колю и дядю Илью. Потому что сперва меня вытащил папка, а когда я занырнула во второй раз, то уже Коля Каргаполов. В общем, спасли всех! Тятьку отругали и пошли пить дальше. Так мы и росли. А вы как думали? Всё очень жёстко, на выживание. Но и это ж ещё не всё: нужно было умудрится вырасти и не стать сызмальства алкашом в нашем пьющем посёлке. Не всем это удалось. О своих кузинах я тут поминать не буду, тьфу на них! Но не они, конечно, виноваты, а мгачинский беззапретный «пирожок».

А вы купайтесь, купайтесь, как до Чёрного моря доедите, ну иль до Средиземного:

— Бабка шла, шла, шла, пирожок нашла, села, поела, опять пошла!

Сахалин — вторые Сочи

Идём с матерью в поликлинику на прививку. А я услышала где-то припевку и горланю на всю дорогу: «Ростов-на-Дону, Саратов на Волге. Я тебя не догоню, у тебя ноги долги!»

Мамка рада, дочь певучая растёт. Заходим в поликлинику, занимаем очередь, ждём. А больничка у нас одна: там и дети, и взрослые — все в одни кабинеты сидят. Ну не болтаться же мне без дела, пока ждём. Я запела, да громко так: «Ростов-на-Дону, Саратов на Волге. Я тебя не догоню, у тебя ноги долги!»

Мать занервничала, попыталась заткнуть дитятке рот. А я всё громче: «Ростов-на-Дону, Саратов на Волге. Я тебя не догоню, у тебя ноги долги!»

Деды зашушукались:

— Вот чё болезная ревёт, можа, у ей токсикоз?

— Варикоз! — вытянули бабки свои больные ноги.

А мужичок на костылях пшикнул на моё нездоровое пение, да и говорит:

— Заткнись, девка! Не так петь надо, вот послухай, послухай, — и жалобно затянул:

Сахалин — вторые Сочи,

солнце греет, но не очень,

выполняем план по водке,

недодали по селёдке.

Деды и бабки одобрительно закивали:

— Да, да, внуча, иди учи энту песню. Она на наши ухи привычнее.

Демонстрации

Демонстрации оставили яркое впечатление в мои 3—4 года. Именно в этот короткий период времени батянька может посадить дитя на плечи и идти с ним по улице сколь угодно долго, в надежде, что отпрыск уже приучен к туалету и не обоссыт его тёплую, широкую спину. Ну извиняйте, памперсы придумали позже.

1 Мая (праздник всех трудящихся), 9 Мая (день Победы), 7 Ноября (день рождения Октябрьской революции) и день Шахтёра — вот самые главные праздники, которые подразумевали колонное шествие. Радостно ликующая толпа со стягами и транспарантами выдвигалась с самого Востока, от шахтового комбината и медленно шла к поселковому совету, постепенно вбирая в себя всё новые и новые людские тела, стекающиеся со всех дворов. Семья Зубковых тоже выдвигала своих представителей во всеобщего шевелящегося монстра — Ивана Вавиловича и дочку Инночку. А происходило это так: празднично экипированный Иван нервно курил во дворе, выглядывая на дороге родную колонну, бурлящую шахтёрами и детворой, а Валентина Николаевна готовила к празднику дочку, гладила флажок и связывала в узелок воздушные шары, которые предварительно надул её муж. Когда тёмное пятно колонны начинало мелькать, Иван мчался в дом за ребёнком. Дитя водружали на горбушку отца, и они вливались в кумачово улыбающуюся массу. От шахты до поссовета 5 километров. Наш дом как раз посередине. Так что 2,5 километра папка пёр меня на себе, а потом ещё час-другой топтался на месте, пока шли митинг с концертом. Я гордо восседала на своём «коне-тяжеловозе» и махала флажком таким же молодым наездникам, как и я. Это было самое счастливое время для отдельно взятого человечка, маленького такого, не вовремя хотящего пи-пи, а-а и пирожка от румяной уличной продавщицы.

— Пап, а эти дядьки ещё долго будут орать в ту штуку?

— В рупор, рыбка. Подожди, щас Николай Каргаполов начнёт выступать. Видишь, вон он стоит посреди шахтовой администрации.

— А ты тоже будешь так орать?

— Не, я не буду. Дядя Коля — бригадир, ему и рупор в рот. А я — нет.

— А кто ты?

— Я? Богатырь! Не видишь что ли?

— Вижу. А кто такой богатырь?

— Это тот, кто и ухом не поведёт, даже если Инна Ивановна на него насерет.

— Я уже большая.

— Ой ли? Ну тогда слезай, а то у богатыря сейчас горб отвалится.

Внизу стоять скучно, и через пять минут я снова сижу на могучей шее и тереблю родную рыжую голову. А вокруг:

— Ура! Ура! Ура!

И дядя Коля в президиуме. Хорошо! Светло как-то. Жить хочется.

Свиристелка

Ах ты, Инна, Инна, Инна, донька свиристелка, у тебя под носом маленька капелка. А кого ты любишь, Инна?

«Папу, маму, лето, зиму. А ещё люблю блины, кошку Маньку. Комары надоели шибко мне! У нас колодец есть, на дне тина, глина, грязь. Мне говорят: туда не лазь! Я и не полезла, там неинтересно. Мне интересен огород, там кузнечище живёт зелёный и огромный, к летячке неподъёмный, только прыг да скок. А однажды на порог принесла кошка его, кузнечищу одного и знаете, сожрала! Чего ей не хватало? Молоко есть, мясо, суп. Жри и ешь, свой нос не суй в наш семейный огород! Не семья же кошка. Вот.»

Ах ты, Инна, Инна, Инна, мелка свиристелка, у тебя на личике маленька сопелка! Ты поешь, попей, поспи. И иди, иди, иди в свой любимый огород, там царь Горох в кустах живёт, съешь его противного, очень агрессивного! А как вырастешь большая, то, наверное, поймешь: каждый жрёт то, что живёт. Вот.

Свинка

При вирусном эпидемическом паротите слюнные железы опухают, из-за чего щёки и шея отекают, лицо становится похожим на откормленную чушку, поэтому болезнь называют свинкой. И вот я ей заболела, в садик не хожу, сижу дома на ворсистом ковре и играю с игрушками. Заходит отец:

— А что тут делает моя свинка-сахалинка?

Надуваю губы, очень неуютно чувствовать себя свиньёй. Смотрю на своё тело, а оно розовое, перевожу взгляд на руки, а вместо кистей копыта. Тут же впадаю в депрессию. В комнату залетает мать с половником, деловито трогает мой лоб рукой:

— Ну как себя чувствует моя свинка-сахалинка?

Чувствую, что у меня сзади отрастает лысый крючковатый хвостик. И уже не хочу играть, а иду, ложусь на диван, натягиваю на себя плед. Но задремать не удаётся, шумно, бойко в наш дом врываются гости — Каргаполовы:

— Приветик, свинка-сахалинка, ну каково это болеть не болея?

Тётя Нина медсестра, она знает, что в большинстве случаев паротит протекает бессимптомно. Я вся в слезах:

— Не хочу быть свиньёй, они меня скоро в сарай к хряку Борьке подсадят, — киваю на родителей.

Дядя Коля удивлённо поднял на моего отца свои шахтово-производственные брови, взял сына на руки и посадил на диван рядом с болезненной:

— Ты, сват, это, не дури! Есть для вашей свиньи хряк — наш Толянчик.

Теперь оба ребёнка заревели. Толик в этот момент тоже болел свинкой и натерпелся уже всякого. Но взрослым не до тонкоранимых душ отпрысков, они организовывали застолье и напевали русскую народную песню:

«Намедни я на танцы отпросилась,

а дед Егор покрасил свой забор,

вчерась у нас свинья опоросилась,

а мы с тобой в разлуке до сих пор.»

Зайкин хлеб и чага

Отец любил шастать по лесу! Но когда он шлялся там один, без мамы, без меня, то бог его карал: не давал ни ягод, ни грибов. Так и возвращался наш Ванечка с полупустой корзинкой, а в ней всего лишь несколько чёрных булыжников. Так он ещё и радовался, как дурачок:

— Смотри, Валь, сколько я на этот раз берёзовой чаги приволок! Ставь самовар, будем чаи гонять.

Самовар у нас электрический, пять минут и нагрелся. Отец откалывает от жутких камней кусочки и кидает их в заварник, а потом ещё и пьёт эту жуть. Вкусно ему, видите ли! Не взял ребёнка в лес, хохочет теперь. Ну хохочи!

Видя моё недовольство, отец достаёт из корзины остатки своего тормозка: пару кусочков хлеба и две-три конфетки.

— На, дочь, это тебе зайка передал!

— Зайка?

— Зайка, зайка, самый что ни на есть настоящий!

— А откуда он про меня знает?

— Так я же по кусточкам шнырял, он меня и заприметил. «Садись, — говорит. — Поговорим!» Ну и поговорили. Я ему рассказал, какая у меня растёт дочка послушная и работящая.

— Таки и работящая? — недоверчиво переспрашиваю я.

— Ну да. Зайке это понравилось, он поскакал и принёс тебе хлебца да конфеток.

Зайкин хлеб я съела, как манну небесную, запила сладкой чагой:

— Пап, а что такое чага?

— Если берёзка болеет, то на ней поселяется трутовый гриб. Он разрастается и губит деревце окончательно. Вот он!

Батя весело машет чагой перед моим носом. Я выплёвываю чай:

— Плохой гриб, плохой!

С этих пор отец всегда приносил мне из леса зайкины гостинцы. А бог, не смотря на это, продолжал его наказывать, подкладывая в корзинку чёрные угольки вместо грибов и ягод.

Летняя кухня — теремок

— Терем, терем, теремок, он ни низок, ни высок! — читает мне на ночь сказку мамка.

Ну как читает? Наизусть рассказывает, у неё за долгие годы работы в детских яслях, поди уж и мозоль на языке от этой байки.

— Мам, а я знаю где теремок стоит.

— Где?

— Это наша летняя кухня!

А летняя кухня у Зубковых — это прямо такой домик, домик, домик! Квадратный, из лёгких досочек срублен, с наклонной крышей, большие окна со всех сторон, а внутри печка-каменка, железная кровать, два стола и блестящий электрический самовар со смешным носиком, и с фигурным ключиком на нём.

Поправив подушку поудобнее, продолжаю:

— А когда мы засыпаем, в наш теремок приходят медведи, лисы, волки…

— На Сахалине нет волков.

— Ну зайчики там всякие. А потом они садятся пить чай из самовара, достают из буфета варенье, конфеты… В общем, всё выпивают, всё съедают и уходят жить в лес. Да, мамочка, вот так, — я загадочно ей киваю.

Мать хмыкает:

— Так вот оно что! Ни воды сутра, ни припасов. Вань, надо замок амбарный на летнюю кухню повесить, чтоб медведи по ночам у нас не жрали.

Отец, лежащий на другом диване, поперхнулся, закашлялся, отвернулся и забурчал:

— Припасов ёй жалко, родному мужу сладенького пожалела. Да пошли вы обе!

Но «обе» его не слышали, а заучивали наизусть:

— Это что за теремок? Он ни низок, ни высок. Кто-кто-кто в теремочке живет? Кто-кто-кто в невысоком живет?

Отец покосился на нас и пропыхтел:

— Жадина-говядина, соленый огурец, по полу валяется, никто его не ест, а муха прилетела, понюхала и съела.

Валентина Николаевна удивлённо обернулась и выдала такую фразу:

— Так ты и не муха вовсе, а саранча поганая!

— Мам, а кто такой саранча?

— Это тот кто всё сжирает на своём пути — отец твой, в общем.

— Саранча! — кричу я весело Ивану Вавиловичу. — А давай на летней кухне много-много лавочек поставим. Чтоб все-все лесные звери по ночам в нашем теремочке собирались и чаи гоняли.

Мать со злой гримасой отвернулась от меня:

— Знаешь что! Кормилица ты наша, вставай и иди ищи себе другую кухарку. А мне и саранчи по горло хватит.

Детский автомобиль

Подарили мне детский педальный автомобиль Москвич, но не новый, а с довольно-таки с большим пробегом. Ну ничего! Села я в своё авто и рассекаю по двору. Но рассекать просто так скучно, надо же ездить со смыслом. Поворачиваю к деду во двор. Но туда проехать проблематично, тропинка узкая. Пыхчу, жму на педали!

— Дочь, ты куда? — кричит Валентина Николаевна, оторвав голову от своих тюльпанов.

— Деда давить!

— За что?

— А чтоб громко не пердел и ни хихикал при этом, как дурак!

— Ну, ну, — мать одобрительно закивала.

Еду, ползу, застряла. Ремонтирую драндулет, встав кверху задом. Из забора высовывается дед:

— Ты куда это, засранка, направилась?

— Тебя давить, чтобы ты громко не пердел и ни хихикал!

Дед опешил. А я совсем распоясалась:

— Не боись, я тебя быстро задавлю и пукнуть не успеешь!

Дед ехидно посмотрел калитку, запертую на защёлку:

— И што, я тебе ещё и ворота должон открыть?

Я киваю. Дед показывает мне кукиш:

— А вот это видишь? Ничего я тебе не должен.

Я в отчаянье дергаю ворота:

— Да ты, да ты! Да ты всему государству, знаешь, сколько должен? За то что на войну не ходил!

— Чего? — поперхнулся старый хрыч. — Да я для фронта картошку выращивал!

Но потом смягчился и почти ласково спросил:

— А кто это тебе такое сказал?

— Дядя Коля.

— Каргаполов что ли?

— Нет, сын твой старшенький, любимый!

Вавила посерел, побледнел, вырывал хворостину, подпирающую крыжовник, и понесся к дому сына Николая:

— Вот я тебе устрою РотФронт, засранец! Вот я те устрою бздёшь на всё село! Надо было тебя тада ещё прибить, када ты мальцом был, в детстве!

А я пожимаю плечами, сажусь в отремонтированный Москвич и въезжаю в распахнутую калитку:

— Делать нечего, поеду бабу Пашу давить.

«За что? — хотел было спросить голос с неба, но промолчал. — Что с него, с ребёнка возьмёшь?»

Золотая рыбка

Тятька постоянно что-то ремонтирует, пилит, строгает, а я либо смотрю, либо помогаю: где досточку подержу, а где и гвоздик подам. Но самое главное богатство в его столярной мастерской — это ни стена с развешанными на ней инструментами, а уголок рыбака-любителя. Там хранятся удочки, а в столе с выдвижными ящичками — наживки на крючки: бусинки, блёстки, блесна, пёрышки… Ну всё то, что и рыбку к крючку приманит, и грузилом послужит. Иван Вавилович у нас, как ворона, если у кого бусы рассыпались, то хвать их себе, и токо их и видели! А копошиться в его воровском богатстве нельзя — крючки острые, больно в пальчики впиваются. Осторожненько спрашиваю:

— Пап, а как рыбка на них ловится?

— Она бусинку ртом ам и все, поймалась.

Я тоже делаю ам и поймалась: в моей губе застрял крючок. Стою, реву!

Батя приволакивает меня к матери:

— Валь, ну дура она, нет?

Я реву. В губе торчит красивая бусинка. Мать узнаёт свой скатный жемчуг, краснеет, бледнеет, и начинает орать на мужа. Я реву. Но родителям не до меня: мать бьёт отца тряпкой, потом скалкой, а потом ещё и сковородкой. Я продолжаю упорно реветь.

Но тут сама судьба сжалилась над малышкой: к нам в гости зарулили Каргаполовы. А тётя Нина работает медсестрой. Она сразу же побежала к нашей аптечке и аккуратно вытащила крючок из моей губы. Крови, конечно, было много, но ранка затянулась быстро.

Зато с этих пор у меня появилась новая кличка: ни какой-то там «Пуп земли», а «Золотая рыбка». Вот так!

Зимняя рыбалка — лялечек не жалко

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 360
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: