электронная
180
печатная A5
590
18+
Русское народное порно – 2. Пивной путч

Бесплатный фрагмент - Русское народное порно – 2. Пивной путч

Роман-коитус

Объем:
352 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-1366-9
электронная
от 180
печатная A5
от 590

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

1

Беспородная, густоголосая псина залаяла за окном, злостно и невозбранно. На миг возомнился себе четвероногим со всем набором звериных напастей и навыков; кажется, рядом были и человечьи голоса, но их не разобрал, зато теперь проснулся бесповоротно.

Через минуту в комнату вошла сестра Валентина, свет не зажигала и, не глядя в мою сторону, сказала бесцветно:

— Проснулся?

— Кто опять приходил? — просипел я. А по-другому я теперь говорить не умею.

— Ошиблись адресом.

— Не лги, Валя.

— Каша и бульон на столе. И у тебя утром электрофорез, не забыл, что ли?

— Юницы приходили? Одна или сколько?

— Где ты только, Савка, таковских слов-то нахватался!

— Хватит меня мучить, я раньше был не в себе, теперь угомонился и опомнился, — выстрадал я длинномерную и пучеглазую свою тираду.

— И на работу человеческую устроишься?

— Устроюсь, конечно, — прохрипел я.

— И дурь свою бросишь?

— Уже бросил.

— Иди завтракай, — сжалилась женщина. — А мне на работу скоро.

И вышла из комнаты.

А чего вообще приходила?

Пожилые бабы ходят попусту — это их неотъемлемое свойство.

Она меня на восемь лет старше. Но своих годов я не исчисляю — велика нужда ковыряться в мерзости! Да!

Проклятая эта старость! Подлая эта испещрённость и вкушаемые блага! Гнусные эти мегатонны сетований!

Палитра артикуляций моих ныне не широка. Самая излюбленная из них — молчание.

И ещё: я теперь взираю на мир с изрядной такой задымлённостью. Осведомлённому в моих обстоятельствах причина, полагаю, будет понятна.

Вышел в зал: Валентина ходила из угла в угол, без особенной нужды — так она завсегда собирается на свою автостанцию.

— На электрофорез не пойду больше, — прошептал я решительно. И бездыханно.

— Это ещё почему?

— Не пойду — и всё!

— Хочешь говорить нормально — ходить на электрофорез надо!

— Нормально говорить уже никогда не стану.

— А докторша сказала: есть надежда.

Я лишь плечами пожал. Мол, докторша — дура, ей никто гортань не простреливал, а ежели бы прострелили, вот тогда я посмотрел бы на неё с её электрофорезом и прочими высоковольтными прогреваниями.

— Иль там встретил кого-то? — догадалась сестра.

— Может, и встретил.

— Кого? — застыла Валентина столпом.

— Как она выглядела? — шёпотом парировал я.

— Кто?

— Та, которая адресом ошиблась.

— Нормально выглядела. Я не разглядывала.

— С ребёнком была?

— Тебе-то что до того!

— С ребёнком? — мучительно повторил я.

— Ну, с ребёнком.

— Олечка, — прикрыл глаза я.

Так я и полагал, что эти хитрованы её вперёд выпустят. Коварные бестии! Пронырливые индивидуумы! Лисьи отродья!

— Олечка, Колечка, Толечка!.. — отмахнулась та. — Савва, кого в поликлинике встретил?

— Мать Гульки Гареевой.

— Правильно, — ахнула Валентина. — В физиотерапии ж Гареева работает. Я и не сопоставила. И что она?

— Ты на смену опоздаешь.

— Скажи, что она сказала, и я пойду! — сызнова засобиралась Валентина.

— Говорить тяжело, — возразил, — я на бумажке напишу. Дай мне лист.

— Ладно, — сказала сестра. — Чтоб, когда вернусь, всё было написано. Подробно: что сказала? как сказала? что ты ответил? Я прочту и подумаем, что будем делать.

Через минуту Валентина ушла, я закрыл за ней дверь на засов. Потом вернулся и, пия тёплый куриный бульон, насыщая своё затрапезное нутро, стал писать отчёт для сестры. А чем было ещё заниматься! Не на электрофорез же идти! Дураки на электрофорез ходят!..

2

«Валентина, ты не переживай, ничего особенного не злоключилось, — писал я. Писать мне было нетрудно, писать я привык. — Передо мной была очередь — шесть человек, я сидел себе, никого не трогал. И тут медсестра — башкирка лет сорока — стала собирать у нас карточки. Я её никак с Гулькой не сопоставил. А она очень внимательно посмотрела на меня и даже как будто немного вздрогнула. Когда я зашёл в кабинет, башкирка сказала врачихе: «Вы, Вера Филипповна, сходите чай попейте, вы не пили, а я здесь сама справлюсь». Та и ушла чай пить. Мне башкирка тогда говорит: «Расстегните две пуговицы!» А сама покраснела и говорит: «Вы знаете, кто я?» «Не знаю». «Гулечкина мама…» «Вот как!..» — немного растерялся я. А она продолжила: «Я, когда узнала, что с вами произошло, молила Аллаха, чтоб сохранил вам жизнь. Потому что хотела, чтоб мы когда-нибудь встретились, и я могла бы плюнуть вам в лицо. И больше мне ничего не надо было. Но потом я узнала, что вы сделали для Гулечки, как много вы для неё значили… она сестричке своей рассказала, а та уже мне… да и потом люди говорили разное. И теперь я хочу сказать, хоть Гулечки нет, но позвольте мне пожать вашу руку!.. — и тут она пожала мне руку, задрожала, заплакала и прошептала, ну, примерно, как я шепчу. — Ну, давайте, что ли, вам электрофорез делать!..»

Потом пришла Вера Филипповна, но Гулькина мать тогда уже успокоилась, и врачиха так ни о чём и не узнала. Вот, собственно и всё, Валентина. Но ты меня знаешь: ежели б мне в лицо плюнули, я бы на все электрофорезы ходил из принципа. А раз руку пожали, так теперь не могу, не могу — таков я человек, и пусть уж я, как говорю, так и говорить буду. То есть сипло, хрипло, и безголосо. И кроме того, ей тяжело: она будет смотреть на меня, Гульку вспоминать и всегда мучиться…»

Тут в дверь стали стучать. Я оставил свою, почти завершённую писанину и шагнул в прихожую, полный всяческих смутных предчувствий и привередливостей.

— Савва Иванович, ну откройте, пожалуйста! — слышался из-за двери маломерный юницын голосок. — Я знаю, что вы там. Мы ходили-ходили по улице вокруг, замёрзли с Савкой — неужто вы нас не пустите! Савва Иванович!..

Дело, конечно, не только в Валентине с её строжайшим запретом. Я и сам, человекообразный ошмёток, анахронический вертихвост, ретроспективный увалень, не хотел якшаться со своим прошлым. И его зримыми воплощениями. А оно, если только сызнова допустить его до себя, могло оказаться душным и обволакивающим. Как всяческое прошлое и минувшие обстоятельства. «Впрочем, что такого страшного произойдёт, если я теперь кооптирую эту слабосильную юницу с её одноимённым со мною приплодом? — уговаривал себя я. — Неужто я не сумею держать её на расстоянии своей суровости?»

И тогда медленно, рукою нетвёрдой стал тяжёлый засов отодвигать.

Она стояла на пороге и улыбалась — юница прекрасная Оля Конихина. Приплод её бесцельно болтался в специальной сумке на груди у юницы и, кажется, мирно придрёмывал. Во всяком случае, признаков бодрствования оного я не лицезрел.

— А вот и мы! — улыбнулась юница.

— Ну, заходите, раз пришли, — молвил я с расчётливой сухостью.

Олечка потопала сапожками в прихожей — приплод даже не шелохнулся.

— Мы заходили и звонили, но вас Валентина Ивановна прячет, — посетовала юница.

— Хочешь бульона или каши? — спросил я.

— Нет, мы позавтракали, — сказала она, снимая с себя приплод поначалу, а потом и куцую курточку.

— А вот и мы! — вдруг молвили сзади.

И тут случилось явление — в прихожую стали вваливаться… все мои закадычные детки. Первым внедрился Васенька Кладезев, за ним — Тамара Шконько и Сашенька Бийская, а после — счастливые и улыбающиеся Окунцова Татьяна и Алёшенька Песников.

— Как вас много! — успел шепнуть я, преграждая им вход.

3

— Думали от нас спрятаться! — вскричал Васенька Кладезев. — Савва Иванович! — вздохнул он ещё и обнял меня так, что понурые кости мои затрещали.

— Так возмужал!.. — шепнул я.

— А я? — ревниво втемяшился Песников.

— Похорошел необыкновенно, — ответствовал я новоявленным шёпотом.

— Мы ему и звоним и заходим к нему, а нам говорят: его нет и не будет! — покоробилась Тамара Шконько.

— Недоступен, хуже министра, — согласилась Татьяна.

В прихожей мы не помещались. Тогда меня втолкнули в зал, и объятья с целованьями продолжились там. Иные из юниц лили слёзы, заплакал без вниманья и межчеловеческой пристальности Олин приплод.

— Олька, — крикнул Васенька, — уложи куда-нибудь киндера, чтобы не вякал и встречу не портил!

— Мне покормить его надо, — ответила та.

— Ну, так корми! Что стоишь?

Конихина села на диван, расстегнула лазоревую кофточку. Нимало не стесняясь, обнажила грудь, к коей тут же деловито присосался поднесённый приплод.

— И мне немного оставь! — бросил Васенька. — Я тоже хочу.

Тамара и Танечка всё висли на согбенной и жестокой моей вые. Сашенька дождалась своей очереди и поцеловала меня в губы.

— Да, Савва Иванович, вы наш, вы не должны от нас прятаться, — резюмировала она с некоторыми спиритуализмом и прободением духа.

С непривычки эти осязания и лобызания меня несколько обожгли, ошеломили.

— А вы совсем не говорите, Савва Иванович? — спросил Васенька.

— Прострелено горло — несмыкание связок, — ответствовал я в полную силу, то есть шёпотом.

— Несмыкание? Связок? — задумался Васенька.

— Васька, ну, ты совсем уж дурак? — одёрнула юношу Тамара Шконько.

— Ничего, — шепнул я примиряюще.

Тот, впрочем, и так не слишком смущался.

— Юницы! А вы чего стоите — слёзы льёте? Ну-ка, быстро на стол собирайте! — распорядился Кладезев. — Лёшка, давай! За встречу!

Тут только я заметил у пришельцев несколько сумок с необъявленным содержимым, об коем, впрочем, большого труда не составляло скумекать.

Песников жестом иллюзиониста извлёк откуда-то две бутылки французского коньяка.

— В такую рань!.. — бессильно запротестовал я.

— Что ж поделаешь, если вас только с утра отловить удаётся с большим трудом! — успокоил меня Васенька и добавил:

— А вечером можно продолжить!..

Вопреки моему воспрепятствованию Тамара с Татьяной стали выкладывать на стол всяческие закуски. Достали вино, сок и воду — так что пьянка, несмотря на всю её скоротечность, грозила отчебучиться грандиозною.

— Мне за вас попадёт! — шептал я. — Это чужой дом.

— Мы всё уберём, Валентина Ивановна ничего не узнает, — обнадёжили меня мои детки.

— Сесть вокруг всё равно не получится, поэтому сделаем шведский стол, — подытожил Алёша.

— С вас только посуда, Савва Иванович, — сказала Тамара.

— Сейчас, — малоценно отозвался я.

— А вы, юницы, сопровождайте его, чтоб не удрал! — проговорил разошедшийся Васенька.

Под конвоем юниц я сходил за посудой. Когда мы вернулись, Васенька держал в руке мои письмена.

— Вы виделись с Гулькиной матерью? — спросил он.

— Васька, как не стыдно читать чужие письма! — запоздало укорила юношу Бийская.

— Я не нарочно! — ничуть не смутился тот. — Оно само собой прочиталось.

— Да, виделся. Ей тяжело, — ответствовал я.

— Я часто её вспоминаю, — сказал Васенька Кладезев. — Гульку. Она мне обычно голая снится. И странно: знаю, что её уже нет, ну, понимаю, что — сон, и во сне это помню… а всё равно всякий раз отчего-то к ней соитийствовать лезу.

— Сонный некрофил, — заметил Алёша.

— Я даже кончал с ней во сне несколько раз: только представлю, что вхожу в неё, что за попу крепко держу и к себе так сильно-сильно прижимаю — тут же р-раз! — и готово дело!.. Весь липкий!.. — продолжил Васенька. — Это с мёртвой-то! Офигенная была юница!

— Васька, ну хватит уже интимных подробностей! — недовольно крикнула Тамарочка.

Закуски детки мои притащили простецкие, но изобильные: сыр, сервелат и хлеб были уже порезаны, с яблоками, мандаринами и бананами юницы ловко управились в нашем присутствии, шпроты и всяческие иные консервы открывал Алёша ножом. Напитки же над столом возвышались горно-обогатительно, устрашающе и неисчислимо.

— За встречу! — крикнул Васенька. — Кто сейчас скажет, что не рад видеть Савву Ивановича, того я поколочу обеими нижними конечностями!

— У тебя средняя конечность лучше работает, — заметила Танечка.

Юницы рассмеялись.

Мы зазвенели посудой.

Следующую выпили за Гульку. Выпили молча, в тишине, в скоротечных и разнородных помышлениях. Каждый помышлял о своём.

Потом они настояли, чтоб выпили лично за меня. Потом я настоял, чтоб выпили за них, юных, талантливых, аттрактивных, особенных, от коих исходили такие пьянящие, пленительные миазмы. Потом Олин приплод с его смутным сознанием новёхонькой жизни снова заплакал, а я закосел с некоторою неожиданною изрядностью. Всё проклятая моя непривычка! И ещё подлая моя невоздержанность! Конихина стала сотрясать и раскачивать приплод, будто бы желая вытрясти из оного всяческое содержание, я сидел на диване и лицезрел её первородные материнские телодвижения и инстинкты.

4

— Юницы! — тут вскричал неугомонный Васенька. — Вы что, порядок забыли? Чего это вы тут ещё одетые ходите?

И проворно стал раздеваться сам. Алёша тоже не заставил себя ждать. Да и юницы теперь разоблачались существенно увереннее, чем во время нашей встречи годовой давности.

Та встреча, тот кастинг явно сидели в голове у всякого и всякой из моих деток.

— Девчата, не бойтесь, это не страшно! — усмехнулся Васенька со своей легендарной прошлогодней фразочкой на устах.

— А мы что, совсем раздеваться будем? — припомнила свою реплику Танечка Окунцова.

— Дальше — Савва Иванович! — сказала Сашенька Бийская и добавила вместо меня: «Что говорить про совсем, когда ты пока и не совсем не разделась?»

— Ловко тогда он нас всех поддел, — неканонически молвила Оля.

— Поддел и раздел, — добавил Алёша.

— А я не знала, что раздеваться надо будет, я без лифчика, — подала голос Тамара. Она и впрямь была без лифчика, она была в топике, как и год назад. Правда, всё-таки не в том, в каком была прежде.

Сговорились, сговорились проказливые мои детки, сообразил я. Они заранее решили разыграть этот экзерсис. Этакие массовики-затейники на ниве порномыслия и срамодеяния!

— А ты представь себе, что ты на голом пляже, где все без лифчиков! — весело проговорил Васенька.

— Ага, — хохотнул, соглашаясь с приятелем, Алёша.

В игру вступила красивая Сашенька Бийская:

— Допустим, мы разденемся — что потом? — промурлыкала она.

— Суп с котом, — ответил Алёша.

Сашенька кивнула Алёше: да, мол, так всё и было.

— Надо было раздевание на скорость устроить! — бросил Васенька. — И приз — сто баксов.

— Не надо никакой скорости, — прошептал я. — Скорость… пусть у дураков из Голливуда будет!..

Да, чёрт, год назад я артикулировал поувереннее!

— И прочего Пентагона, прочего Пентагона! — радостно заголосили все, поправляя меня.

— И прочего Пентагона, — согласно склонил я главу.

Какая памятливая когорта! Какой сообразительный социум! Какой мемориальный люд!..

— Дальше Савва Иванович про сорок процентов говорит, — подсказала искромётная Сашенька Бийская — Саби. — Ну, в смысле: доверия на сорок процентов недостаточно.

— Какое кино при сорока-то процентах! — безголосо пролепетал я. — Никакое кино при сорока процентах не снимешь.

— Тут мы уже все разделись до нижнего белья и впервые по-настоящему смотрим друг на друга, — сказала Тамарочка.

Юницы и юноши и впрямь были уж полуголыми, даже Олечка Конихина, бросив приплод на диване подле меня, приняла живое участие в общей игре. Я знал уже, что должно произойти дальше. Оно не могло не произойти, ибо произошло уже годом ранее. А всё повторяется, всё на этом свете повторяется и не повторяться не может, ибо неотвратимо следует по чудовищным, хотя и незримым, непознаваемым рельсам фортуны и непоколебимости. Я хотел зажмуриться, чтобы не лицезреть дальнейшего, я хотел, чтобы удвоилось, удесятерилось количество моих глаз, чтобы возможно было узреть всё. Так я метался между двумя противуположными желаниями, не могущий остановиться, зафиксироваться ни на одном из оных.

И тут выступил Васенька, горделивый, как пласида доминга какая-то, ничуть не менее:

— А дальше слабо? — затаённо сказал он.

— Да тебе самому слабо, — скептически ответила Саби.

— Да ладно, — сказал тот и прехладнокровно стянул с себя плавки.

5

Чёрт возьми, я, вовсе того не желая, поневоле вступил в своё прошедшее по самую щиколотку. Виною тому проклятая моя мягкотелость, и виною тому проказливые детки мои, расчётливо и всем скопом бившие меня теперь в самое моё уязвимое место.

Мы с Песниковым и с совокупными нашими юницами смотрели на нагого Васеньку с его испытанным, трудолюбивым девайсом, и взгляды наши были сиюминутными, теперешними, сегодняшними, а никак не прошлогодними. Прошедшее недостижимо, невозвратно. В прошлом — насмешка над человеками, глумление над оными, их тоска и фиаско, оскудение и битая карта.

Васенька ответно посмотрел на нас, и тут беспримерный уд его, будто бы в ознаменование нашей новорождённой традиции, начал восставать — неуклонно и послушливо.

— Я не нарочно, — сказал юноша.

Многократно виденная Васенькина принадлежность всё же не оставляла равнодушными наших маловозрастных самочек. Им всем хотелось действия, им всем хотелось продолжения, им жаждалось пролонгации и развинченности.

— Савва Иванович, Савва Иванович, ваш выход! — затормошили меня некоторые из юниц.

Я, с сожалением погладив Олин приплод по его слюнявому ротику, понемногу поднялся и воспрянул с податливой мебели.

— Победа! Победа! Зветязьство, говоря по-старинному! — подсказывали мне юницы.

Тут мы, не сговариваясь, захлопали Васеньке. Юноша наслаждался общим вниманием и взглядами пристальными. И уд его тоже наслаждался. Уд безукоризненный, могущественный, непокоробившийся.

— Хорош ведь? Хорош? — вышептал я.

— Хорош! Хорош! — кричали юницы. — Васенька очень хорош!..

— А ещё победителю — приз!..

— Сто баксов? — ввернул Алёша в соответствии с ролью.

— Исполнение желанья, — бессильно опроверг его я. — А желанье это…

— Чтоб каждая из сих красавиц… нежно… трепетно… потрогала у меня там!.. — воскликнул Васенька, кажется, не будучи в силах дождаться начала моей неспешливой реплики.

Все смотрели на меня. Тогда я взял Тамарочку за руку, подвёл её к Васеньке и мягко принудил дотронуться до его распалённого мужеского средоточия. Васенька застонал. Тамарочка ныне осязала уверенно, со знаньем предмета и дислокации, не так, как год назад. И сызнова на уде его появилась та самая, пресловутая склизкая капля…

Я не играл в полную силу, я обозначал игру.

Потом к Васеньке я подвёл Танечку. Меня берегли, меня не заставляли проговаривать все прошлогодние реплики. Окунцова трогала Васенькину интимную оконечность двумя руками. Она играла его крайнею плотью.

Сашенька подошла к Кладезеву самостоятельно, коротко взглянула на меня, словно испрашивая благословение, и нежно-нежно погладила у Васеньки между ног. Вернее, чуть выше. В общем, где следовало. Ей ли не ведать!

Не пришлось уговаривать и Олечку: она потеребила головку Васенькиного уда своими тонкими пальчиками и, слегка покрасневши, отошла на место. А сколь стыдлива была она год назад, нёсшая угрюмое бремя своего неизжитого целомудрия! Я Олечкой любовался.

Собственно, на сём наш ассортимент юниц оказался исчерпан. Васенька мутно оглядевшись по сторонам, сказал хриплым голосом:

— Ещё и за Гульку кто-нибудь…

— Ну, давай я, — недолго думала Тамарочка. Она проворно опустилась перед Васенькой на колени, откинула в сторону волосы, и быстрым своим язычком полизала тёмную влажную головку Васенькиного уда. Всего-то секунд десять, не более. Кладезев задрожал.

Это было отступление от традиции. Ну, или — развитие оной. Одно от другого не отконстатируешь.

— Ещё! — простонал он, когда Тамарочка упорхнула от него.

— Погодь! — отчётливо прошептал я.

Тут и Алёша Песников во исполнение стародавней нашей, глобальной церемонии быстро стянул трусы, бросил их на диван рядом с задремавшим приплодом и подступился ко мне:

— Я всё с себя снял, а можно и мне то же?

— И ты погодь, милый! — шепнул ему я.

Тут я должен был произнести слова, главные свои слова, триумфальные свои глаголы и логосы (и архетипы с ознаменованиями), и все юницы и юноши ожидали их от меня. Ради этих-то глаголов и логосов (и архетипов с ознаменованиями) и была затеяна вся сия безрассудная презентация. Но я не хотел их произносить, я не собирался этого делать, я отыскал на столе свой стакан, он был на треть наполнен французским коньяком, прямо-таки пахнущим отечественной войной двенадцатого года (с дураками-французами и невозможно по-иному противудействовать, кроме как отечественно воевать в каком-нибудь двенадцатом году), все мои детки поняли мой взгляд, быстро наполнили свои ёмкости. Мы загремели посудой и выпили. «Ну, Савва Иванович, ну!» — подстёгивали и убеждали меня, и тогда я коротко, но отчётливо прошептал: «Нет!»

Стон разочарования пронёсся по воздуху, в смутной, обманчивой и нетверёзой нашей атмосфере.

Но детки не собирались сдаваться. Велика ли цена была бы им, ежели б оные сдавались так легко! Сашенька Бийская вдруг склонилась над своей сумкой, стоящей на полу, и извлекла из неё… синематографическую камеру. Небольшую размерами, но не из дешёвых, я сразу заметил. И протянула её мне.

Я машинально принял её, в руках повертел. Стал возвращать её Сашеньке. Но та отстранилась.

— Снимайте нас сызнова, Савва Иванович, и она будет вашей, — медоточиво сказала юница.

— Лисичка! Хитрюга такая! — усмешливо я отозвался.

— Да, я хитрюга, — ответила Сашенька. — Мы все здесь такие!

— Савва Иванович, Савва Иванович! — галдели все детки, солидарные с Сашкой.

Хотел я сказать им, что прошлое никому не возвернуть — миновало и не споймаешь! Но они не намеревались этого слышать. Они ещё — юные, чистые, они этой жизни не знают, а гадка, безобразна, подла, обескураживающа эта жизнь, эта негодная дольче вита, эта пустозвонная жистянка, и что ж, всё это мне пытаться объяснить им — с моими-то бессильными, безработными связками?! Ведь нет же!..

И тогда, понимая, что совершаю невозможное, недопустимое, немыслимое, понимая, что теперь уж обратной дороги не будет, понимая, что предаю и себя самого, и сестру свою Валентину, из последних бабьих сил собственных заботящуюся обо мне непутёвом, лицемерном и лживом, я прохрипел бесцельно, безрадостно:

— Так может, мы теперь возьмём да снимем наше кино?

— Снимем, снимем! — радостно завопили артисты.

Тут замелькали девичьи трусики, лифчики, поспешно снимаемые, на диван полетели рядом с приплодом. А оный проснулся от радости общей, поглядел на нас удивлённо, но без укоризны, да и с богом заплакал. На всякий случай, должно быть. Приплоды человечьи завсегда слёзы льют приблизительно из таковских соображений.

6

Васенька самодовольно встрепенулся.

— Ну, что, юницы, кто со мной? — громко спросил он.

— Я! Я! Я! — загалдели совокупные самочки, Василий даже немного опешил от такого единодушья юницыного.

— Василий, выбери сам, — рассудила Сашенька.

— Олька первой ответила, — подумавши, ответствовал тот.

Оно и действительно: юницы, в основном, синхронно откликнулись, но Оля Конихина всё ж на секунду пораньше проголосовала. И юношей нашим сие было справедливо отмечено.

Конихина благодарно прижалась к мускулистому Васеньке. По-видимому, немного достаётся ей ласки в последнее время по причине наличествования в её житейском арсенале приплода и всяческих гражданских забот, сообразил я. Олечкина же набухшая молоком грудь была крепка, влажна и особенно хороша, тут Ваську понять было нетрудно.

— Можешь даже в меня кончить, — сказала она. — Пока кормишь грудью, забеременеть невозможно.

— Нет, это миф, — усумнилась аттрактивная Сашенька.

— Где будем снимать? На диване? — прошептал я.

Кладезев думал не более мгновенья.

— На столе, — весомо сказал он.

Юницы хотели было убрать со стола посуду и пищу, но Василий им не позволил:

— Сдвиньте в сторону — и ладно! — сказал он. — Пусть это кино будет свинственным!

Олечка посмотрела на приплод и сказала с сожалением: «Только мне маленького перепеленать надо!»

— Полежит десять минут обделанный — ничего страшного, — сказал Васенька.

— Он плакать станет, — возразила та.

— Ладно, — сдался Василий. — Только быстро, а то я Сашкой займусь.

Юница заискивающе взглянула на Васеньку и поспешно стала разоблачать приплод. Делала она это ловко. Всё у неё было наготове: клеёнка, чистые пелёнки, мешочек для мусора, влажные салфетки и даже детская присыпка.

— Фу-фу-фу! Какой обосранный киндер! — скривился Васенька.

— Василий, а у него твой нос и твои глаза, — вмешалась Саби. — Посмотри сам.

— И уд тоже, — пошутила Танечка.

Видно было, что разговоры эти велись уже неоднократно.

— Пусть считается пока сын полка, — находчиво отмахнулся юноша.

— Я — всё! — доложила Олечка, вскорости управившаяся с приплодом.

— Руки помой! — сурово указал ей Василий. — Ты говно трогала, а теперь за чистый предмет будешь браться!

Олечка, хоть и тщательно обтёршая себе руки влажной салфеткой, беспрекословно выбежала в прихожую, где у Валентины висит рукомойник, и через полминуты вернулась обратно — чистая, нагая, прекрасная, взволнованная, готовая к съёмке.

— Теперь другое дело, — проворчал Васенька, осматривая юницу с головы и до щиколоток, и вожделенно шагнул в её сторону.

Я включил камеру.

7

Многомесячный перерыв в съёмках ничуть Васеньке не повредил: он нисколько не растратил свой артистизм. А в чём-то так даже приобрёл новые краски.

Васенька с этаким МХАТом в телодвижениях подошёл к Олечке, бережно взял её за руки и развёл их, любуясь немыслимою юницей. Он положил одну руку ей на плечо, и тут на лицо его нахлобучилось что-то мирное, что-то неописуемое, непостигаемое — сожаление, что ли?.. Недавний хам, свистун и похабник в нём мигом пропал, растворился. Я снимал крупно Васенькино лицо с особливым, органическим его выражением. За такие-то мгновения я всегда и ценил наше искусство. Оба они выжидали, позволяя мне переместиться и запечатлеть какой-нибудь иной план, иной ракурс. Рука юноши полежала немного на Олечкином плече, а потом медленно-медленно соскользнула на её грудь. Васенька слегка сдавил оную, и на соске мелкими капельками проступило молоко. Юница доверчиво смотрела ему в глаза, она молчала, и юноша тоже безмолвствовал, и тогда он, поворотив её, положил руку на ягодицы так, что его сильные пальцы достали до девичьей промежности, и трепетно повёл Олечку к столу. Здесь он мягко подсадил её и уложил на столешницу в стороне от провизии, склонился над ней и стал губами искать её губы, шею, грудь. Долго-долго он целовал и посасывал Олечкину грудь. В какой-то момент он оторвался, поднял голову, и тут мы с моею камерой вместе разглядели на губах его, дёснах и языке желтоватое женское молоко. Юница, вожделея, поглаживала Васенькин уд, играла с его головкой и крайнею плотью. Наконец, Кладезев отстранился немного, позволяя мне крупно запечатлеть Олечкино лоно, потом улыбнулся своею млечною улыбкой и, будто играючи, вошёл в Олечку.

Юница вскрикнула, стол скрипнул. Васенька динамично навалился на Ольгу и развёл её руки в стороны, так что шуйца её улеглась в точности промеж провизией и посудой, зад Василия стал совершать общеизвестные монотонные движения, стол же подло поскрипывал, Олечка громко вскрикивала, заглушая глумливые звуки стола. Набухшая её грудь тяжело и комфортно сотрясалась. Васенька, раскрасневшийся и вспотевший, неотрывно пялился на свою прекрасную партнёршу. Взбодрившийся Алёша пялился на них обоих.

Детки мои словно подобрались, да и я тоже подобрался. Давно мы уж не лицезрели ничего подобного, давно этакие безобразные, беззаконные и будоражащие картинки не входили в наш зрительный рацион. Тут стакан с остатками хмельной жидкости полетел на пол (впрочем, не расколотился), за ним со стола посыпались яблоки, упали шпроты — я не успел никак предупредить таковой ньютонов упадок, такую энтропию и сокрушение. Васенька кратко глянул на свершившуюся разруху, и оттого, видимо, окончательно полетел с катушек, движения его сделались сумасшедшими, Олечка кричала во весь свой млекопитающий голос, во все свои распалённые девичьи созвучия. И тут мы все услышали другие глаголы… в прихожей.

Через мгновение я уж всё сообразил. Из-за проклятых наших объятий с лобызаньями мы не заперли входную дверь, и то Валентина, жаждущая поскорее прочитать мои письмена про вчерашнее рандеву с Гулькиной матерью, отпросившись, пришла на обед, чего обыкновенно не делала. Валентина, услышав звуки бедлама, ворвалась в комнату разъярённою буйволицей. В общем, с некоторою парнокопытною злостью.

— Эт-то что здесь такое! — супостатно вскричала она.

Детки мои сбились в смущённую, немощную кучку в стороне от меня.

Олечка хотела было вывернуться из-под Васеньки и соскочить со стола, но юноша, позабыв себя и не видя ничего вокруг, с силою обхватил юницу, содрогнулся и вдруг в несколько блистательных, нестерпимых и сладостных конвульсий стал изливать в неё семя.

— Я, значит, за дверь, а они тут как тут, со своими похабствами! Поганцы чёртовы! — кричала ещё сестра моя.

Я же снимал, я всё время снимал. Снимал и падение провизии, и вторжение Валентины, и Олечкин испуг, и Васенькино извержение семени. И наконец, я выключил камеру.

— Валентина Ивановна, Валентина Ивановна! — виновато бормотали мои детки. Как подлинные артисты они держали паузу, откладывали свой оправдательный лепет, сколь было возможно. Дабы не навредить съёмке.

Приплод сызнова заплакал, сестра моя, метнувшись в прихожую, тут же возвернулась с огромным устрашающим веником в руке — мы даже не успели переглянуться. Наконец, Васенька, липкий, мокрый, с сожалением вышел из Олечки, и по лицу его было заметно, что удовольствие ему всё-таки поломали. Олечка прикрывалась, со стола ещё летела посуда и провизия. Валентина замахнулась веником. И тогда я сказал:

— Прости меня, Валя. Только я один во всём виноват. Я не сдержался…

Я, едва начав говорить, сразу же понял, что делаю что-то не то. Вернее, делаю и не то, и не так в одно и то же время. Делаю, не так, как должен, как могу, как умею, как привык. Я уже видел, что это видят и слышат и все остальные — и Васенька с Олечкой, и сестра Валентина, и Алёша Песников, и поспешно натягивающие на себя трусики и лифчики юницы — даже они на мгновенье застыли и стали смотреть на меня расширившимися от испуга глазами, и тут только я понял, что произошло: я говорил нормальным своим, полновесным голосом.

Две крупных слезы выкатились из глаз Валентины, Васенька ошалело поглядел на меня и средь общего молчания вдруг громко выговорил:

— Связки… смыкнулись!..

— Вот чего, оказывается, не хватало Савве Ивановичу! — добавила Сашенька.

Трусы-то красавица Саби успела надеть, больше же на ней покуда ничего не прослеживалось.

8

Ну, голос-то у меня, положим, немного сорвался. Но только в самом конце фразы. В целом же, никакого сравнения — меж тем, что было ещё минут десять назад, и тем, что у меня вышло теперь.

— Скажите ещё что-нибудь, Савва Иванович! — воскликнул Василий.

— Здесь надо не что-нибудь, Васенька, — возразил я, — а только то, что поможет мне загладить вину перед сестрой моей.

И сызнова, за вычетом небольшого сбоя посреди фразы, я произнёс оную достаточно полновесно.

— Вот обормоты чёртовы! — в сердцах молвила Валентина, прислонив веник к буфету. — В чужой дом ворвались и устроили разгром и свинарник! А убирать за вами кто будет? Хоть бы дитя постеснялись! — присовокупила она, завидев сучащий ногами приплод.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 590